Круговорот

1820 год, август Первым, что заметил Трубецкой, был поток солнечного света, бьющий сквозь высокие окна. Он немного зажмурился, давая себе привыкнуть; почему-то казалось, что снаружи стоит теплое лето. Наконец, осторожно открыв глаза и подойдя ближе к окну, Трубецкой увидел чуть тронутые августовским золотом кроны деревьев. Сердце замерло: не было больше ни зимы, ни снежной бури, ни последнего шанса, который оказался на деле не шансом, а лишь издевкой. На шее не было креста. Трубецкой потянулся к вороту, чтобы убедиться, и не нащупал знакомой сызмальства цепочки. Возможно, то было знаком, что плату его приняли — или же, напротив, теперь для него не осталось божьей милости, равно как и способа вырваться из однообразного ада, принимающего разные формы. В настоящий момент ад, судя по всему, принял форму дома Кондратия Федоровича. — О чем задумался, Серж? Трубецкой вздрогнул и обернулся на знакомый голос. Перед ним стоял Сережа, живой и здоровый, и тепло улыбался. Хотелось, наплевав на все приличия, сгрести его в охапку, уткнуться в плечо и простоять так до скончания мира. Однако не следовало забывать: это был совсем другой Сережа, возможно, и вовсе в Трубецкого не влюбленный. От этой мысли словно бы холодом пробрало. Казалось бы, Трубецкой сам, своими глазами видел, как ласково Сережа смотрит на него, но все равно боялся оказаться в том мире, где они вовсе не так близки. — Любуешься пейзажем, лишь бы не видеть наши рожи? — с доброй насмешкой спросил тем временем Сережа. — Ну что ты, — ехидно отозвался Трубецкой, мысленно удивляясь, что ему, кажется, удается держаться запросто, ничем себя не выдавая. — Никакой пейзаж ваших, как ты выражаешься, рож мне не затмит. К сожалению. — А мог бы сказать, что хотя б по моей роже соскучился и рад видеть! — воскликнул Сережа с притворной обидой. Соскучился? Трубецкой поймал себя на том, что смутно помнит этот день, или же не именно этот, а похожий. До Семеновской истории они собирались у Кондратия Федоровича по пятницам, и Трубецкой присутствовал не всегда: иногда отговаривался важными делами, иногда бывал в отъезде по службе. Очевидно, и на этот раз Трубецкой не так давно вернулся из очередной поездки. Стало быть, год сейчас был двадцатый, а месяц, если верить погоде, август или сентябрь. — Ты какой-то сам не свой, — заметил Сережа, мимолетно и неловко коснувшись локтя Трубецкого. — Признаться, я даже не заметил, как ты вышел из гостиной, но... — Все в порядке, — решительно перебил его Трубецкой. — Просто душно стало. Вернемся обратно, пока нас не хватились. Я, знаешь ли, просто не выдержу еще более пристального внимания к своей скромной персоне. — Неужели? — подколол его Сережа. — Мне казалось, именно от внимания ты прямо-таки расцветаешь. — Тебе казалось, — с деланным высокомерием парировал Трубецкой. — Для меня имеет значение внимание лишь избранных. — Могу ли я смиренно надеяться, что попадаю в их число? — Сереж скорчил умильную рожицу. — Надеяться можешь, — гордо сказал Трубецкой и все же не сдержал улыбки. — Откровенно говоря, я и в самом деле чертовски по тебе соскучился. В ответ Сережа тоже улыбнулся. Их взгляды встретились, и в этот миг между ними словно бы пробежала искра. Такое случалось и прежде, всегда, с самого начала их дружбы, однако по негласной договоренности они старались не задумываться, чем была эта их искрящаяся взаимная тяга. Невпопад Трубецкой подумал о том, что раз на дворе стоит август двадцатого, то ничего фатального по сути еще не случилось — ни Семеновской истории, ни настоящего заговора. Если их судьбы и в самом деле еще можно исправить, лучшего момента не найти. Знать бы еще, что именно следует сделать! «Если б знать, как все сложится с Николаем, то можно было бы и без крови все проиграть. Жаль, что момент упущен», — всплыли в памяти Сережины слова из той, несчастливо закончившейся жизни. Нужно было решаться, и хоть Трубецкой никогда не мнил себя политиком и коварным интриганом, он был единственным, кто знал будущее и мог всех спасти. Стало быть, у него должно было получиться. Сейчас — или никогда. — А знаешь, что? — сказал Трубецкой, застыв на полпути к гостиной. Сережа посмотрел на него недоверчиво и одновременно с любопытством. — Что? Сердце часто колотилось в груди. Трубецкой чувствовал себя мальчишкой, замыслившим хитрую и страшно соблазнительную шалость, и в то же время боявшимся неминуемого наказания за свои проделки. Однако отступать было нельзя. — Давай бросим их всех и сбежим в Летний сад гулять? День сегодня такой славный, а ведь скоро дожди зарядят и до следующей весны по домам сидеть будем. — Прямо вот так и сбежим? — Сережа немного нахмурился, явно недоумевая, однако втайне готовый ввязаться в эту авантюру. — А как? — Трубецкой дернул плечом. — Неужели тебя вдруг стали волновать светские условности? — Мне интересно, в какой момент они перестали волновать тебя, — отозвался Серж с ухмылкой. — Собственно, они никогда меня особенно не тревожили, — соврал Трубецкой и прибавил: — Так что, ты со мной? Сережа посмотрел на него до странного долгим взглядом и сказал негромко: — Я всегда с тобой. И снова Трубецкому захотелось обнять его покрепче, забыв обо всем на свете. Но он, естественно, сдержался: если все получится, если выйдет наконец правильно, как нужно, то будет у них еще время и на объятия, и на прочие интимности. Только бы все сложилось, а дальше уж Трубецкой своего не упустит. — На самом деле я… Мне нужно рассказать тебе кое-что, — сообщил он зачем-то. — Наедине, без лишних ушей. Сережа фыркнул. — Ну, так бы сразу и сказал! А то «сбежать», «Летний сад»... Я уж было подумал, что князя Трубецкого подменили. Пошли же скорее, теперь я от любопытства умираю! Солнечный свет на миг отразился в Сережиных глазах, сделав их совсем зелеными. Трубецкой бессовестно засмотрелся и неимоверным усилием воли заставил себя отвести взгляд. Ему показалось вдруг, будто Сережа все-все понимает — и про то, о чем Трубецкой собирается говорить, и про все его невысказанные чувства, и про будущее, которое они создадут заново. Тем временем, Сережа шкодливым жестом сдул со лба челку, и эта опасная иллюзия исчезла. Менее влюбленным себя Трубецкой, впрочем, не почувствовал. Передав через лакея извинения хозяину, они быстро, словно за ними гнались, покинули дом.

***

По случаю теплой солнечной погоды в Летнем саду было людно, и это раздражало. Казалось, будто за каждым кустом подкарауливает соглядатай, способный прознать все самые опасные секреты, причем даже те из них, что не высказаны вслух. — О чем ты хотел поговорить? — спросил Сережа, пока Трубецкой тревожно озирался по сторонам. — Чем дольше ты молчишь, тем худшие подозрения меня мучают. Трубецкой вздохнул. Он сразу решил, что не будет говорить всю правду, дабы не тревожить Сережу видениями совсем далекого, не случившегося будущего. Однако как без этого преподнести свои слова так, чтобы в них поверили, было неясно. — Я все думаю о Шварце, — начал наконец Трубецкой, заложив руки за спину. — Паршивый он командир, нельзя его оставлять. Так дело может дойти до большой беды, сам понимаешь. Если полк восстанет, последствия и нам аукнутся, и всему нашему делу. Любая власть ведь бунтов как огня боится, и если такое случится, на воду дуть начнет. Я, знаешь ли, в отличие от господина Пестеля, не горю желанием устроить кровавую расправу там, где можно решить дело миром. — Думаешь, это дело можно решить миром? — задумчиво спросил Сережа. Меж бровей у него залегла морщинка — как и всегда, когда он внимательно слушал. — Не попробуем — не узнаем, — отозвался Трубецкой. — Если нас захотят слушать мирно, если нам поверят, мы сможем договориться. Если же нет, то что ж, придется согласиться с господином Пестелем, пусть и с отвращением. Однако шанс дать нужно, иначе чем мы выйдем лучше? Сережа посмотрел на него очень пристально и проговорил: — Отчего-то мне кажется, что ты что-то большое задумал, а мне не говоришь. То есть, про Шварца я понимаю и согласен, но это ведь не все, я прав? — Тебе кажется, ничего я не задумал, — торопливо проговорил Трубецкой. — То есть, мысли у меня есть, но для них пока что слишком рано. Да и не выйдет еще, может, ничего, зачем заранее прожекты строить. Однако попытаться, как я уже сказал, стоит. Составим послание на имя государя-императора, попросим обратить высочайшее внимание на происходящее, опишем совсем уж вопиющие случаи. Мишу твоего попросим помочь, он иной раз умеет так сказать, что даже меня за душу берет, хоть и знаю, что врет паскудник этот и не краснеет. На лице Сережи мелькнула словно бы родственная гордость за языкастого Мишу, и Трубецкой усилием воли приказал себе не ревновать. — А дальше загадывать не будем. Однако чем раньше мы все устроим, тем оно лучше и яснее, сам понимаешь. — Понимаю, — Сережа кивнул. — Что ж, хоть ты от меня и скрываешь половину дела, попробуем! Я тебе верю. Вдруг и в самом деле толк выйдет. А что ты все время свою шею трогаешь? — спросил он без малейшего перехода. — Простыл, что ли? — Крестик потерял, — неожиданно честно признался Трубецкой. — Ума не приложу, где именно. Помолчав с секунду, Сережа вдруг схватил его за рукав, отвел немного в сторону, под сень деревьев, затем расстегнул верхние пуговицы мундира и торопливо снял с себя крестик. — Вот, держи, — он протянул цепочку Трубецкому. — Нельзя тебе без креста, раз ты такие вещи грандиозные замыслил. Трубецкой опешил: таких жертв он никак не ожидал. — А ты как же? — А я всегда рядом с тобой, — до боли просто ответил Сережа. — К тому же у меня второй хранится, Матвея подарок. Вот и будет повод обновить! А этот пусть у тебя будет. Давай даже знаешь как? Наклони свою голову, я на тебя сам его надену. Трубецкой послушно склонился и почти не дышал во время всей этой краткой импровизированной церемонии. Казалось, будто это связало их с Сережей крепче, чем любые тайны и клятвы, и оттого в душе крепла вера: на этот раз все точно сложится так, как нужно. — Все, надел, прячь теперь. Сережа пристально наблюдал за тем, как Трубецкой расстегивает пуговицы и убирает крестик под рубашку, словно бы вовсе не стесняясь этого. Под его взглядом немного дрожали пальцы, и Трубецкой поневоле злился на себя на то, что невесть что себе про этот взгляд выдумывает. В момент, когда Трубецкой хотел было шутливо попенять на то, что подобное пристальное внимание нескромно и оттого недопустимо в приличном обществе, Сережа вдруг произнес неожиданно охрипшим голосом: — А ты что же, всерьез задумал жениться? Трубецкой с некоторым удивлением осознал, что в то время и правда еще не был женат, даже предложения по всем правилам не сделал. Не то чтобы ему не хватало решимости, просто вечно казалось, что момент неподходящий. — Отчего спрашиваешь? — спросил Трубецкой просто чтобы время потянуть. Однако Сережа разгадал его хитрость. Он посмотрел на Трубецкого непривычно тяжелым взглядом и сказал едва слышно: — Сам ведь знаешь, отчего. И в третий раз захотелось крепко прижать Сережу к груди вместо всех нелепых, путанных и пошлых слов. Было совершенно ясно, что и в этом мире их чувство, неправильное и темное, было взаимным, и не поддаться ему казалось отчего-то более грешным, чем поддаться. Однако вокруг гуляли люди, и следовало держать свои порывы в узде. Оттого Трубецкой позволил себе невесомо коснуться Сережиной ладони своей и ответил: — Знаю. И если так, если мы оба знаем, то моя женитьба — затея по сути подлая и грязная. Сережа ничего не ответил. Он крепко сжал ладонь Трубецкого, не давая отнять ее, и этот страстный жест был красноречивее любых слов. В этот миг стало вдруг ясно: все получится так, как нужно. Не будет ни разлуки, ни смерти, ни боли, которую невозможно выносить. Может, и с абсолютным безоблачным счастьем тоже не сложится, однако Трубецкой знал: они очень постараются.

***

1826 год, май С Сережей любой близости всегда и неизменно было мало. Трубецкой справедливо полагал, что со временем их взаимная страсть, как и полагается, утихнет, однако он ошибся — их все еще безумно тянуло друг к другу. Вот и сейчас, оказавшись в Париже под предлогом визитов к родне, первый вечер они провели за закрытыми дверями. В каком-то пошлом романе Трубецкой однажды прочел фразу: «Отдаваться как в последний раз». Пожалуй, этим и была их близость. Сколько бы Сережа ни брал его, внутри всегда сладко замирало от первого же движения. Хотелось принадлежать Сереже полностью, до конца, совсем себя забыв — и каждый раз, достигнув пика наслаждения, Трубецкой не сразу понимал, на каком он свете. ...чем Сережа временами пытался воспользоваться. — Я, знаешь, все думаю о том, как ловко ты дела свои провернул, — проговорил Сережа, переведя дыхание. — И с отстранением Шварца тогда, и после, когда дружбу с Николаем Павловичем завел. Все диву давались, отчего ты с этим занудой возишься. А ты… Будто бы заранее знал, как все сложится! — О чем ты? — лениво спросил Трубецкой. Ему не хотелось ни шевелиться, ни думать, однако это вовсе не было поводом выдавать секреты. Говоря откровенно, Трубецкому и самому все эти путешествия во времени казались теперь вещим сном, что сбылся, а не прожитыми жизнями. Так, пожалуй, и должно было случиться: незачем вспоминать то, что не сложилось. Куда важнее правильно прожить заново отпущенное время. — Ладно, не рассказывай, раз нельзя, — легко согласился Сережа, кажется, совершенно не обиженный. Придвинувшись ближе, он положил голову Трубецкому на плечо. — Нельзя, — честно сказал тот, коснувшись крестика, что когда-то дал ему Сережа. Привычка прикасаться к нему во время подобных бесед была странной, однако изменять ей не хотелось. — Да и не вышло у меня пока так, как мы задумали. Николай Павлович упрямый, как стадо баранов, ему любое новшество — что кость поперек горла, да и вокруг него других советчиков хватает. Однако я от своего не отступлюсь, ты же меня знаешь. — Знаю, господин статский советник, — прошептал Сережа, коснувшись губами уха. — Знаю и верю. — Прекрати немедленно меня так называть! И вообще, был же уговор, что никаких разговоров о службе, когда мы в постели, - неискренне возмутился Трубецкой. — Как прикажете, господин статский советник, — отозвался Сережа немного издевательским тоном. За такое оставалось только подмять его под себя, прижать к кровати и целовать так долго, пока дыхание не кончится. До утра было еще далеко, и спать никто определенно не собирался. Жизнь теперь казалась светлой и прямой дорогой к счастью, и Трубецкой знал: на этот раз они не свернут.