Божество моё

Демон, вопреки расхожему мнению, изредка позволял себе спать, крепко, отринув весь внешний мир, плюнув на опасность. Возможно, этому немало содействовала раздражающая малявка, клубком сворачивающаяся под боком Бедствия, в поисках несуществующего тепла. И вот так, прислушиваясь к чужому сердцебиению, Ци Жун засыпал. Сны преследовали его с первой всратой попытки снова побыть человеком, уподобиться теплокровному и слабому существу. Само собой, нихрена хорошего он не видел. Сначала вырывался из паутины кошмаров с придушенным сиплым криком и пугал Гу Цзы руганью и крупной дрожью всего своего тщедушного бледного тела. Потом и кричать не получалось. Ци Жун просто скулил во власти снов, безо всякого желания перелистывая страницы не истлевшего в памяти прошлого. В одиночестве, на непривычно чистом и мягком ложе, демон засыпал ещё хуже, чем на холодных камнях. ... Юноша, забывшись в созерцательном безделье, скручивал меж пальцев золотую драгоценную кисточку, украшавшую его опрятную причёску. Он сидел за столом в классной комнате, в лишенной всякой благопристойности позе, — и смотрел неподвижным взглядом не на монотонно бубнящего наставника, а на восхитительно заложившиеся складки белоснежного одеяния возлюбленного брата, с прямой спиной и невероятным достоинством сидящего на своём месте, всего в нескольких десятках цуней. Обучение проходило всегда по одной и той же схеме: наставники менялись с невероятной периодичностью, Ци Жуна выдворяли из классной комнаты под аккомпанемент мата и витиеватых оскорблений, — частенько даже не без разрушений. Наследный принц мягко заступался, не пытаясь, однако, привнести своей лепты в воспитание двоюродного брата. Очевидно, руководствуясь высказыванием одного из своих родителей и псов, вечно крутящихся подле. «Когда-нибудь он перестанет быть нашей проблемой». Урок каллиграфии был ужасно скучным. От немного гнусавого и бесцветного голоса наставника клонило в сон. А за окном светило яркое весеннее солнце, одуряюще цвели вишневые деревья... И очень хотелось нестись куда подальше верхом на подаренной тётушкой лошади, или, того лучше, править быстрой золоченой повозкой, вперёд, по узким улицам столицы... Ци Жун, с усердием, достойным лучшего применения, выводил на пергаменте иероглифы. Изящно, легко, похвально... За исключением общего значения текста, далёкого от произнесенного наставником, как глухие к мольбам Небеса — и смертный мир. Се Лянь, не нарушая благоговейной тишины, скосил взгляд на брата и едва заметно поморщился. Лишь красивые губы продолжали сохранять светлую и отрешенную печать улыбки. Обманчивой улыбки. Обманчивого снисхождения и понимания. С мстительной ухмылкой Ци Жун подцепил свою работу и, потрясая ей, как флагом, подсушивая чернила, сунул брату в лицо, рассчитывая хотя бы на смущение. На румянец. На растерянность... Се Лянь отвернулся, продолжив выполнять урок. — Да блядь, неужели тебе не скучно, а, братец? Этот идиот не говорит, он пердит себе под нос, — Ци Жун хохотнул над собственной шуткой, игнорируя негодование на морщинистом лице наставника. — А-Жун... — Се Лянь не обернулся, в его голосе была всё та же лицемерная мягкость, это его хваленое достоинство. Теперь-то демон видел всё насквозь, но тогда юный князь закусывал нижнюю губу и пристыженно-обиженно сопел, комкая пергамент. Сон подернулся зыбкой дымкой, предвещая перемены. Ци Жун сжался в коконе простыней, подбирая колени к подбородку. Классная комната исчезла, зато память услужливо открыла знакомую картинку Храма Водных Каштанов. Этой выгребной ямы, где ложь и лицемерие обожаемого брата расцвело во всей красе. Ласковый щебет тошнотворного, приторного голоса вызывало лишь отвращение. Се Лянь сидел подле юноши в красном одеянии, поддерживая того под локоть руки, сжимающей кисть для каллиграфии. Лазурное Бедствие, всё ещё в ухоженном облике второго наследника Сяньлэ, приник к откосу окна, раня узкие ладони ногтями. Он смотрел. Шкурой чуял эту блядскую заботу, это участие к грязной одноглазой крысе, занявшей его, ЕГО, А-Жуна, место... Солнечное, пронизанное кружащимися пылинками, утро в храме растаяло. Осталось только послевкусие, горькое, как желчь. И ещё... Металлический привкус. Он обжигал гортань, забивал носоглотку, он пузырился в багровой плёнке на губах. Ци Жун издал кашляющий смешок, сплевывая почти чёрную, густую кровь в бок, крепче прижимаясь щекой к холодному каменному полу. Ткань одежд лопнула на спине, лопатки ломко торчали над проступающими сквозь блеклую до прозрачности кожу позвонками. Смятые, сломанные, вдавленные рёбра топорщились, как прутья из растоптанной корзины, нарушая утонченную до болезненности, хрупкую оболочку демона. — Ах, Лянь... Кхе-кхе... Попридержи своего пса. Он итак, блядь, всё испортил. — Затуманенный взгляд не утратил, однако, искры лазурного пламени. Ци Жун не готов был сдаться. Удар перемазанного кровью сапога пришёлся прямо и точно в искаженное бешенством лицо кровавого призрака, ломая лицевые кости и обрывая поток брани. Заплывшие глаза видели плохо, ресницы слипались на подсыхающей крови. Глянцево-черная кожа сапог, теперь уже чистых, подол белоснежных одежд. Лазурный демон даже не пытался вслушаться в разговор своих «гостей», раздающийся откуда то сверху, — лишь отдельные слова, сказанные надменным, с хрипловатым тембром, голосом, лишь лишённые сочувствия, без единой обвинительной нотки ответы. Наконец-то братец перестал прихериваться. Се Лянь не разубеждал своего послушного ёбаря, не упрекал. Скорее... Да, хах, да. Блядь, он заботливо интересовался, не успел ли этот смятый и раздавленный ком костей и изувеченной плоти причинить вред. Тонкие когтистые пальцы шевельнулись, загребая каменную крошку с оглушительным, как показалось Ци Жуну, скрежетом. Боль поддерживала его в сознании, его верная спутница. И всё же, он чувствовал. Гораздо сильнее раздробленных костей и разорванных органов болело растертое кровавой жижей самолюбие. Одноглазая мразь не дала бы призраку честного боя, самоутверждаясь на беспомощный попытках вытащить на свет всю эту блядскую подноготную, все причины. Перед глазами темнело и плыло. Голоса стали гулом далёкого горного обвала. Только унижение преследовало рассудок. Тц... Кто? Кто говорит прямо над ухом? Почему сон не заканчивается?! — А вот и ты, тварь... — Ци Жун заскулил, узнавая и интонацию, и тембр, и запах... Всё-всё. Золотой отблеск брони, нефритовая кожа, окрашенная солнцем в золото. Багрянец плаща. Багрянец гневного румянца. Алая кровь на обнаженном лезвии меча. Алые приоткрытые губы... Лазурное Бедствие зашлось идиотским хохотом, облизываясь и обнимая зыбкий образ бога. — Вот и ты, Цяньцю, вот и ты. Пришёл за этим Непревзойденным? — меч погружался в бледное тело, сближая их, врагов. — Я ждал, так ждал тебя! Демон очнулся ото сна, подхватившись с постели со стоном. Ноющая боль, как потревоженная рана, осталась, стискивая неподвижные без дыхания рёбра. Образы прошлого преследовали сознание в смятении, в ушах ещё жило крещендо собственной брани, глумливый хохот, посмертные стоны и шёпот, шёпот голосов, лишённых эмоциональной окраски. Отчаянно отмахиваясь от кошмара и мотая головой, Ци Жун блажил уже в реальности, понося последними словами это идиотское решение спать. Разодранная подушка, клочья покрывала, щепки от деревянного изголовья кровати служили напоминанием о том, как ему, почти Непревзойденному, не хватало тепла. Надёжного, сильного объятия, вовремя стискивающего дрожащие плечи. Сухих, мягких, чуть обветренных губ, забирающих, смазывающих поцелуем крик боли и ярости.