Божество моё

Ци Жун лениво развалился меж корней сожжённого божественным гневом дерева, поджав под себя обе босые ноги и жадно уплетая оторванную в пылу короткой драки конечность, ещё сочащуюся терпкой ароматной кровью. Облавы на его Непревзойдённость не были такой уж редкостью, особенно, когда в погоню, по следам очередного леса трупов, за ним пускался сам Цяньцю. Вот только демон шёл на шаг, а то и два, впереди всей этой своры, глумясь и хохоча. Попутно оставляя приметные улики, чтобы точно уж не потеряли из виду. По подожжённому подлеску разносились крики и угрозы младших божеств, попавших, по мнению Ци Жуна, под руководство Генерала Тай Хуа по чистой случайности — что сам лучшайший враг, что подчинённые, — никто не отличался ни умом, ни способностью анализировать поступки Бедствия. Зато вслепую кидаться на огоньки и тени спешили все. И, если бог войны желал поймать Лазурного демона по личным мотивам, всем остальным хотелось банальной и громкой славы. И места потеплее, на этих самых всратых Небесах. Раздражённо отряхивая перемазанные полы ханьфу, Ци Жун бубнил ругательства под нос. Игра начинала надоедать. В душном и сыром воздухе густого леса витал липкий, как паутина, запах гари. Пожар с рёвом полз по склону горы вверх, но демон и не думал сожалеть. Очередную его нору нашли, и отчитаются же, идиоты, что логово с землёй сровняли. Людишки, ясен хрен, не будут благодарны, ведь не его, Непревзойдённого, охотничьи угодья спалили, и не он, конечно же, создал угрозу крошечным деревням под горой. Божественная кара, пхах! Стоило, конечно, переловить всех этих сучих псов по одному и поразвешать к потолку пещеры, в назидание за тупость... Но целью веселья были не они, а глупый бог. И иногда Ци Жуну даже хотелось позволить себя поймать, — и посмотреть, что сделает Цяньцю. Ударит? Вероятно. Но, наблюдая за наследником Юнань годами, демон отлично знал, что вспышку гнева тушит нелепое и смешное благородство. И гордый противник может превратиться в рыдающего от злости и боли юнца, рычащего, надломленного... Стоп. Тьфу, срань какая. Слишком уж знакомо. Погоня удалялась, удушливый смог пожарища скользил меж деревьев дальше, подчиняясь разошедшемуся ветру, цепляясь за ветви едва проглядным белесым туманом. В этой смрадной пелене отчётливо был слышен резкий всплеск воды в речушке, ещё один — и краткая ода холодному потоку. Знакомым голосом. Ци Жун весь подобрался, как всклоченный, готовый к драке, кот. Хах, ну что за чудный шанс?! Треклятый глупый враг торчит в реке, смывая сажу, с той беззаботностью, с какой в купальне плещется в своём дворце! Лазурный демон усмехнулся так, что бескровные губы растянулись рваной раной на остром и худом лице. Он спрятался за деревом, подкравшись чуть поближе, — и замер, цепляясь за липкую от копоти кору. Спиной к нему, оставив и доспех, и ало-золотые одежды на валуне у кромки горного потока, едва скрыв крепкие бёдра в пенных бурунах, стоял Цяньцю. В ладонях Бедствия родился — и угас лазурный ком огня. Но пламя заплескалось в распахнутых глазах, во взгляде, что скользил по широким плечам, вдоль позвоночника до самой ямочки крестца. По золотистой коже, под которой так чётко проступали мышцы. И кончики ушей предательски покраснели. — Вот блядство... — Зашипел, и прикусил язык, стараясь не спугнуть свою добычу, не слишком торопясь, однако, нападать. Вечно закованный в свой богатый панцирь, обожествлённый Генерал ещё никогда не был столь удивительно... Хорош? Ци Жун нервно облизнулся, прильнув к обгоревшему стволу сильнее, желая оставаться незамеченным ещё немного. — Вот бля-ааадство... Кровавый призрак за всё обретание под небом на земле ещё ни разу не ловил себя на странных и путанных мыслишках, вот так вот созерцая чужое тело, бесспорно, аппетитное... И не тянулся прикоснуться к бледно-золотистой, ровной коже, в попытках поймать бегущие вниз ледяные капли. Заворожённый, он желал вот так же, как сжимал древесный ствол, вцепиться в эти стройные узкие бёдра, вжиматься в чуть выгнутую спину, вгрызаться острыми зубами в позвонки. И ощущать сквозь холод воды и собственную мёртвую плоть живое тепло. Меж смрада лесного пепелища Ци Жун отчётливо ощущал этот самый запах, терпкий, неистребимый омовением, заставляющий всё его тщедушное худое тело напрячься, чуть подрагивая, предательски ослабевая под незнакомой волной мурашек, коснувшихся спины и подгибающихся ног. — Да что, ебать, за шутка? — И тонкие губы вновь расползлись, как будто он желал жадно вдохнуть немного воздуха и запаха, как будто он уже коснулся языком горячей кожи и собрал все капли с изгиба сильной шеи. Видение желаемого смущало и бесило одновременно. Сползая по древесному стволу спиной, к земле, Ци Жун поглядывал из-за плеча за тем, как божество отфыркивается от брызг, чуть обернувшись. Когтистые пальцы непроизвольно вцепились в пояс, стискивая ткань, разрывая узел в гневливом нетерпении, дрожа и забираясь под потрёпанные одежды. Однажды, в юности, будучи пойманным за постыдным занятием в саду дворца, князь Цзинь к потребностям и шевелениям душонки стал относиться куда внимательнее, чем к просьбам тела. Но под узкой ладонью, под напором ломко-неуклюжего движения бёдрами, зашевелился и напрягся член. Шокированный реакцией собственного тела — да на кого, — Лазурный демон готов был возопить, как потерпевший. Но выдал сиплым шелестящим шёпотом, прикусывая нижнюю губу лишь «Блядство». Протяжно, зло, склоняя голову к плечу, чтобы не утратить возможности смотреть — и пожирать глазами такого возмутительно желанного врага. Цяньцю слегка нагнулся, черпнув воды и проводя ладонью по широкой груди; Ци Жун сглотнул, едва не подавившись кадыком. Низ живота приятно и болезненно скрутило. Не было ни шумного дыхания, ни рваных вздохов. Лишь торопливые, несдержанные движения рук и шорох ткани. Пусть неумело, раня чувствительную тонкую кожу, но демон умудрился резко оттянуть крайнюю плоть, сжав пальцы вокруг члена слишком сильно. Оглядываясь на это неприкосновенное, мать его, божественное совершенство, он заскулил, кляня весь королевский род Юнань. Но напряжение не покидало вжавшегося в корни тела, как покидали приоткрытый рот — ругательства. Скольжение сжатых пальцев вдоль члена, то слишком быстрое, то медленное, без ритма, руководимое неопытной фантазией, разбавило брань придушенными стонами, сосредоточенным сопением и влажным хлюпаньем липкой и обильной смазки. И гнев, и отвращение, и искажение болью — всё это было соблазнительным в чертах Цяньцю. Возможно... Ах ты ж, блядь... Вот если бы он, Непревзойдённый, сейчас скользил бы длинным языком по этой чуть покрасневшей от прохлады коже, рисуя влажные узоры по контурам мышц и забираясь в каждый сгиб... И ощущал бы прикосновения широких, чуть шершавых, грубых ладоней мечника, на щеках, на шее, давящих на поясницу, оглаживающих округлость ягодиц... Вот блядь, блядь! Узкая босая стопа скользнула по земле, переставая быть опорой. По бледному, почти прозрачному, изогнутому телу в распахнутом ханьфу прошла волна трепещущего удовольствия, делящая весь мир на образ, поселившийся под смеженными веками, на вымученный звук голоса, выстанывающего имя и на обжигающую липкость меж тонких пальцев. Ци Жун осоловевшим взглядом проследил за тем, как божество шагнуло из воды. Как тёплые медно-золотистые лучи закатного светила облекли Цяньцю в свой благородный ореол. Как он покинул берег, вернув себе окованный и неприступный облик... — А-Цю... — Шепнул, — и тут же полились проклятия, — Ты сучий сын! Какого хрена ты торгуешь задницей перед взором этого Непревзойдённого?! Ты должен мне одежды, ты должен мне...