Божество моё

Демон принюхался. Для него не составляло труда увидеть в кромешной тьме пещеры того, кто прислонился к каменной стене и замер — будто переводя дыхание. В этот раз Ци Жун кое-что упустил, или... Или решил проверить, конечно, он сам так решил, да! Он позволил себя поймать. Он дал своей погоне такой шанс! Эйфория азарта откликалась приятной дрожью в тонких, слегка скрюченных пальцах, вцепившихся в рукав одежд. Непревзойдённый с хохотом носился по лабиринтам своих пещер не первый час, заманивая упрямого юнаньца в ловушку — в итоге, заигравшись, и обозвав ошибку выбором, он притаился в сумрачном углу и выжидал. Запах тела, запах, впитавшийся в ткань, смешавшийся с ароматом кожаного доспеха, с нагретой медью пряжек, его этот проклятый запах... «Ну что ж, А-Цю, я тут. Ты, мой славный идиот, считай, что выиграл, сорвал, блядь, куш. Давай, осталось руку протянуть и взять...» — Ци Жун с нетерпеливым раздражением скользнул чуть ближе. Нет хуже в этой блядской жизни — ждать и догонять. А божество, как будто и не слыша шороха шагов, неподвижно подпирало каменную стену, роняя в гулкую тишину чуть хрипловатые вдохи и выдохи. За столько лет безумной жажды мести гнев не пылал, он тлел. И ненависть, спалившая дотла всё, чем жила душа вознесшегося принца, не ослепляла больше, — ныла старой раной. Разбить, как испорченное зеркало, лицо противного до тошноты ублюдка? Не слушать весь этот поток циничного дерьма, льющегося из бледных, перекошенных оскалом губ? И не смотреть в глаза, не поддаваться. Не вспоминать все сказанные и услышанные слова, не сметь просеивать их, в поисках иного смысла. Не верить ни на цунь! Да какая у этой твари правда?! Её не может быть, всё это ложь... Ложь! И всё же... Мысли ускользали, как листья, подхваченные налетевшим ветром. Цяньцю десятки раз смотрел в пылающий лазурный ад, и он горел, в нём отражаясь. А мразь, кровавый призрак, хохотал, кривляясь и понося на чём свет стоит всё, совершенно всё, что имело значение для божественного генерала. И ненавидел, очевидно, ничуть не меньше, топчась на давно остывшем пепелище Юнань. Плевался, источая яд своих причин, смакуя собственную хитрость и демонстрируя оборванные нити, к которым, как марионетки, цеплялись когда-то чужие судьбы. Ци Жун... Тщедушный и озлобленный, как загнанная в угол крыса. Столетия минули, стирая лоск и обнажая чёрное нутро, гнилое, как и мысли. Правда? Так ведь, да? Бог отчаянно мотнул головой. Не стоило слушать эту падаль. Нельзя было придавать значения ни звуку, что покидал поганый рот. Всего-то нужно оторвать убийце голову, вот так вот, голыми руками, схватиться за не чёсанные патлы, дёрнуть, обнажая бледно-перламутровую шею, — да посильнее, чтобы хрустнул позвоночник и тонкие ключицы порвали покровы тела, не достойного влачить любое существование... И не задумываться. Действовать безжалостно, по справедливости. Так будет лучше. Да? Проклятый демон перестанет осквернять своим присутствием и явь, и еженощные кошмары. Какое дело до причин его не-жизни? Ведь важнее то, что эта мразь творила после того, как вылезла из смертной шкуры! Да! Да?... — Если ты удумал поймать меня, тупоголовый, советую резвее этим заниматься, мне некогда торчать здесь ради твоих идиотских прихотей! — Непревзойдённый выплюнул слова и ком слюны под ноги своего врага, подобравшись слишком близко. Ци Жун сегодня не настроен был вести беседу: становилось скучно от раза к разу отвечать на обвинения, одни и те же, к слову. — Я заебался ждать, пока ты подбираешь сопли. Ты пожалел себя, свою ублюдскую семейку? Чего ещё? Ах, да, своё проёбанное королевство... Цяньцю не мог воспринимать не то чтобы слова, — тон скрипучего, визгливого голоса. Все внутренние вопросы и разногласия с въевшейся до мозга костей справедливостью поблекли перед затапливающей рассудок жаждой. Голодом. Безумием. Не доставая меч, он просто бросился вперёд, отталкиваясь от своей опоры, стремительно уничтожая расстояние между собой и смутным силуэтом впереди. Шершавые ладони мечника скользнули по ткани одежд, рывком, сминая в хватке хрупкие худые плечи и устремляясь к шее. Дыхание сорвалось, клокоча в горле, вместе с безумным барабанным боем сердца. Хрипловатые, придушенные смешки. Холодные, нежные, тонкие пальцы на медных гравированных запястьях. — Поймал... Кхааа, поймал! — Ци Жун не думал вырываться, подталкивая собственное тело вперёд, на шаг, чтобы прижаться к нагруднику доспеха, чуть выгибая в хватке поясницу. — Свернёшь мне шею? Что нынче удовлетворит тебя? — Тональность поменялась, призрак зашептал с циничной хрипотцой. — Блядь, Цяньцю! Чего ты хочешь? Ты не боишься остаться без меня, хах? Охотник... Кха, охотник — ничто без своей охоты, глупый бог... В пещере стало чуть светлее, вдоль стен взметнулось слабое зеленоватое пламя, бросающее причудливые тени на свод. В колеблющемся свете генерал смотрел в бледное лицо Непревзойдённого, такое близкое, такое отрешённое, без ставшей привычной скотской гримаски... Красивое. Что?! Пальцы божества сильнее сдавили горло долгожданной добыче, но тлеющего гнева не хватало. Пушистые ресницы скрыли изумрудный взгляд, рождая тень на острых скулах. Демон не мог и не желал смотреть в ответ. Он чутко осязал тепло. Стремился окунуться в него, ещё на шаг ближе, вслепую. Приоткрывая губы, он ловил дыхание. Наверное, со стороны всё это выглядело почти доверчивым объятием, осторожной близостью. Ещё чуть-чуть, как под гипнозом, — и ненавистный юнанец падёт, как раньше пал весь его род, ослабив цепкую удавку. Мгновение — и раскалённое тепло этих широких и мозолистых ладоней обрушилось на плечи, на спину, цепляя острые торчащие лопатки. Подталкивая противника ближе, словно теперь желал раздавить его, Цяньцю шумно рвано выдохнул. Пойманная мразь в его руках была... Хрупкой? Это тело казалось настолько тонким, как будто его можно было смять, как лист пергамента. И белоснежное лицо с тревожной морщинкой меж бровей, нервно и озлобленно приподнятый уголок почти бесцветных губ. Поверить? Бог чуть не до хруста сжал челюсти. Довериться словам, которые марали слух любого благонравного и честного? Размашисто и хлёстко приложить по этой маске, вернуть остервенелый визг и брань? Такое непривычно долгое молчание давило, угнетало и смущало разум. Но Ци Жун, о всеблагие Небеса, был нем. Ресницы слабо трепетали, под ними плавилась густая темная лазурь. Он был действительно хорош и юн, пусть и в оборванных заношенных, заляпанных одеждах. Отбрасывая теперь уже не важную брезгливость, Цяньцю хотелось прикоснуться к этой застывшей красоте, ощущая невероятную и совершенно необъяснимую потребность. Всего лишь жалость... Да? Справедливая душа наследника Юнань потянулась к убожеству, отвергнутому тремя мирами, конечно же, из жалости! Из благородства, воспитанного наставниками и родителями, он, божество войны, не уподобится глумливому и недостойному ведению боя. Нет оправдания ни одному деянию кровавой мрази, но... — Ци Жун, скажи мне, ты хоть раз в своей поганой жизни, в своем противном природе существовании, сожалел о чём-то? — Голос генерала дрожал от внутреннего напряжения и борьбы с самим собой. Демон распахнул глаза, лениво скользя взглядом по лицу противника. — А ты бы сожалел о том, что вернуло тебя к жизни и дало сил для мести? — Непревзойдённый раздражённо вякнул, но из подобия объятия не вырвался, осторожно укладывая узкие ладони поверх рук божества. — Ты слишком туп для этих умозаключений, да, Цяньцю? Что мне, блядь, сделать, чтобы ты уже ударил?! Давай, ты ж так хотел меня порвать! Как окровавленный стяг моей страны! — И маска раскололась, сменяясь подвижной мимикой, ломая впечатление, сметая в сторону красивый образ. Однако бог не слушал. Он, с удивлением для самого себя,продолжил видеть перед собой иную красоту, не идеальную и не скульптурную, как образ в храме или на картинах. Крик Бедствия носился с рокотом под сводами пещеры, отбивая молотом в виски — вот только звучал неубедительно и жалко. Они похожи. Да. И даже сходно слепы, хоть шли различными путями. И там, где Тай Хуа имел опору, мальчишка Сяо Цзинь не смог бороться с одиночеством, отчаянием и страхом. Обхватывая сильными пальцами затылок, зарываясь в спутанные пряди волос,Цяньцю ломал сопротивление, удерживая, привлекая демона к себе, в свою наивную надёжность. Он не прощал, но дал рассудку повод понять. И, уж совершенно без причины, без оправдания себе, он коснулся губами взъерошенной макушки, почувствовав, как под ладонью дрогнула сутулая костлявая спина.