Божество моё

А-Цю! — Он куксился, сутулился, мелко дрожал под прикосновением, инстинктивно отталкивая тёплые большие руки, — Да блядь, да что... В объятии было уж слишком тесно, слишком уж тепло, всё было слишком для выкручивающегося ужом призрака — а главное, он прекрасно сознавал, что слишком было и приятно. Осознавать собственную хрупкость в руках того, кто мог бы попросту сломать хребет. Желать, чтобы наивный глупый бог смял всё сопротивление и вновь, неловко, но так щедро доверил чуткому слуху демона неровный гулкий стук слепого сердца. *** Конечно, Ци Жун и в жизни бы не признался, что ищет встречи после огромного шага для обоих — вперёд. И более десятка, минимум, — назад. К тому же, легче было ляпнуть, чем сделать. А сволочной юнанец, будто бы специально, сквозь землю провалился. Охота на Ци Жуна прекратилась, покой и скука тлетворным флёром наполняли лабиринты опостылевших пещер. Не радовали ни праздные «забавы», ни безнаказанные пиршества. Хах... Охотник — ничто без своей охоты. Плевок словами вышел против ветра. Прикрыв глаза и развалившись на ветке дерева, демон с ленцой, как будто нехотя, припоминал события последней встречи. Память обладала феноменальным свойством выхватывать из всей сложившейся картины только то, что ей казалось важным. Упрямый подбородок, например, и тёмные, глубокие, как небо ясной ночью, глаза. И складку рта, обычно, сурово сжатого. Но губы мягкие и тёплые, наверное. И бледно-золотая кожа с терпким запахом, от одного воспоминания которого рот наполнялся слюной. — Сожрать и трахнуть, что останется. Или наоборот... — Бахвалился почти Непревзойдённый исключительно в отсутствии свидетелей позорного самокопания и постыдных помыслов. Поток не слишком связных мыслей мешался с руганью и ещё сильнее усугублял непризнанное желание. Не сожрать. А вжаться телом, потереться до болезненного стона о крепкое бедро восставшей плотью. Но даже это всё он представлял довольно смутно, позволяя фантазии заполнять пробелы неведения. — Да блядь... Он-то точно знает, что делать надо! То, что божество ответит демону хоть чем-то, похожим на взаимность, Ци Жун, почему-то, сомнению не подвергал. Цяньцю стал тем, кто за столетия вот так вот сам коснулся этого тщедушного, опасно-хрупкого тела. Захотел коснуться. И вызвал трепет, какого не рождалось, даже тогда, когда к титулованному мальчишке во дворце засылали милых и раскрепощённых служанок. Никто был не достоин касаться князя! Вопя и дёргая девиц за волосы, пинками выгоняя их из спальни, Ци Жун не мог себе представить, что будет течь слюной и спермой, желая оказаться под мужчиной. Конечно, взгляды, что он когда-то бросал на брата, были весьма далеки от целомудренного восхищения... Охота за головой и прахом в неуловимом судьбоносном повороте свернула совершенно не туда. Что сделать? Вдохновляющее на подвиги желание никак не помогало состряпать мало-мальски удачный план. Шаткий рассудок подсовывал идеи одна другой безумнее, пока, сквозь брань и блажь его не посетила единственная здравая. Нужно то всего-то — обольстить. Наверняка юнанец попросту не знает, какую удачу схлопотал, ведь сам Непревзойдённый, не абы кто, одарит его своим вниманием. Как будто был кто-то иной, достойнее! Свалившись с дерева, Ци Жун взглянул на отражение в озёрной глади и запустил в нечёсанные космы когтистую пятерню, приглаживая пряди. Ханьфу пестрело пятнами всех степеней свежести и диапазона цвета. Распахнутый засаленный воротник обнажал тонкую бледную шею, острые линии ключиц и худую грудь. Покривлявшись вдоволь и, найдя, как ему думалось, идеальное выражение, демон призвал своих никчёмных слуг, приготовившись выслушивать мольбы о прощении. Поиски божества, так его и разэтак, результатов не дали, от чего орать хотелось ещё пуще, да так, чтоб все эти всратые небесные дворцы поразъеблись до основания. Непревзойдённый совершенно не умел принимать проигрыш, привыкнув удовлетворять свои желания так или иначе. Любое препятствие на пути к осуществлению выводило его из себя до такой степени, что вся мелкая нечисть и духи заметно расширяли радиус своего присутствия вокруг логова призрака, а то и вообще удалялись на более, чем разумное расстояние. Вот и теперь, плюхнувшись на ближайший камень, Ци Жун принялся со всей страстью и совершенно не стесняясь в выражениях сотрясать своим глубочайшим разочарованием воздух. Приходило ли ему в голову, что, ступив на узкую дорожку хоть какого-то взаимопонимания, Цяньцю просто охладеет к их сумасшедшим встречам и вот так вот запросто... Что?! Да как, блядь, его, Непревзойдённого, вот так забыть то можно?! — Глупый бог! Ты разочаровал меня! — Орать демон начинал безо всякой разминки, швыряясь сгустками лазурного пламени бесцельно, но эффектно. — Я всё равно найду тебя и сожру, я выцарапаю твои паскудные глаза и тоже сожру! Я... — Он не опомнился даже тогда, когда чужая тёплая рука ухватила беснующуюся оболочку за шиворот и, стащив с камня, развернула. — Идиот! Какого хуя я должен тебя... — Шершавая ладонь плотно прижалась к кривящимся губам, обрывая визгливую увертюру. Вторая — придержала под выгнувшуюся спину. Изумрудные глаза распахнулись, отражая удивление, гнев, безумную радость и недоверие. Тай Хуа действительно явился сам. Снова переступил разумную черту, сократил дистанцию и вызвал болезненно-безумное восхищение. Но Ци Жун не был бы собой, если бы удовлетворился такой лёгкой победой, как ему казалось, конечно. Поэтому, не дав Цяньцю и рта открыть, пихнул божество со всей силы, какую было сложно заподозрить в хрупких руках, от себя прочь, опрокидывая оступившегося генерала и прижимая его к земле. Совершенно счастливо осклабившись, демонстрируя противнику всё великолепие зубастой ухмылки, демон собрался было продолжить свою тираду о невероятной тугоухости и глупости юнаньца, но смог лишь недостойно вякнуть, прочувствовав хребтом почву каменистого берега, за считанные мгновения оказавшись снизу, прижатый к источающему тепло телу настолько тесно, что, казалось, треснут хрупкие рёбра. Тощие ляжки разошлись под напором крепкого колена, и от ощущения близости по телу пробежала дрожь. — Я дал тебе свободу выбора, Ци Жун. И как ты ею воспользовался? — Цяньцю склонился к лицу демона настолько близко, что разделил с ним тяжёлый выдох — Бедствие, жадно облизнувшись, приоткрыло губы, словно стараясь поймать его. — Ну почему бы тебе не заползти в какую-нибудь нору поглубже и потемнее, и там остаться? — Что-то было в этом тембре голоса, в этом хрипловатом низком рокоте, совершенно не похожее на обычную интонацию привычных коротких и гневных «бесед». Узкая босая стопа скользнула по бедру божества. Ци Жун насмешливо фыркнул, сохраняя хорошую мину при отвратительной игре. — Ахаха, какого хера ты тогда сюда явился, а? Передумал? Соскучился, А-Цю? — Демон нервничал. Его собственный голос больше не звучал с насмешкой, окрасившись до сих пор неизвестными оттенками эмоций. — Окончательно рехнулся?! — Цяньцю от души приложил призрака лопатками и хребтом об землю, сжав плечи, — Не смей своим поганым языком коверкать моё имя, ты... — Взгляд генерала остановился на бледных, приоткрытых губах, оценил высокие линии скул и встретился с тлеющим лазурным пламенем взгляда напротив. Нет, не показалось. За всё время, проведённое в заботах и одиночестве, юнанец множество раз возвращался к этому образу. Не жалость. Он действительно видел красоту за перемазанным в крови убожеством. А в это мгновение, сокращая и без того ничтожное расстояние, Цяньцю желал лишь подтверждения — самому себе, как делал всегда, безрассудно, с напором устремляясь к цели. Грубо стискивая это гибкое хрупкое тело, оглаживая изгиб шеи, вплетая пальцы в лохматые рассыпавшиеся волосы, он крепко зажмурился. Всё, всё это было ужасно неправильно. И непостижимо желанно. Ци Жун вымученно замычал, ощущая, как болезненно божество прикусило его нижнюю губу, чуть оттягивая, влажно толкаясь языком в преграду зубов. Демон слабо саданул коленом в бок спятившему генералу, но не шибко преуспел. Точно так же, неумело, но с сумасшедшей отдачей, он отвечал на поцелуй, ощущая тепло чужой слюны и вкус, который стремился собрать кончиком языка. Когти бессмысленно скребли наплечники доспеха. — Ты, блядь... — Но юнанец прервался ровно для того, чтобы подарить себе глоток воздуха. Юноша с осоловевшим мерцающим взглядом менее всего походил на кровавый призрак общего прошлого. Вопль не слишком-то правдоподобного негодования был поглощён более глубоким проникновением, тесным, тёплым и нежным. Цяньцю лишь на мгновение вздрогнул, ощущая, как холодные тонкие пальцы обхватили его лицо, притягивая ближе. Мог ли он рассчитывать на искренность демона? Мог ли полагать, что произойдёт что-то подобное? Что это вообще возможно? Секунды падали невесомыми песчинками, а Ци Жун, Лазурное Бедствие, всё так же доверчиво приоткрывал рот, втягивая чужой язык глубже, оплетая своим. Почти Непревзойдённый в какой-то момент был готов бежать. Оттолкнуть, ударить, огрызнуться и спалить всё вокруг — и этого подлого юнаньца, лишь бы тот не успел понять, насколько ему, юному мёртвому князю канувшего в небытие королевства, хотелось быть вот так целованным, вот так желанным. *** Цяньцю выуживал Ци Жуна из его одежд, как будто приступом брал крепость. Демон шипел, пихался, стоило рукам божества не слишком терпеливо скатить с сутулых плеч замызганную ткань, едва касаясь торчащих позвонков, или вновь и вновь тянуть за ленты пояса. Хмуро и исподлобья, призрак косился на лишённого брони, как, впрочем, и одежды, генерала, пытаясь исподволь, но избежать грубоватой ласки, не позволять касаться оставшихся на нежной коже следов посмертия. От волнения по привычке хотелось сказать какую-нибудь гадость, хоть как-то нецензурно обозначить собственное состояние. И лишь почувствовав спиной тепло, нервно цепляясь за скользящие по животу и бёдрам руки, Ци Жун попробовал довериться. Откинувшись назад, он запрокинул голову, хмурясь и прижимая уши. Цяньцю позволил себе полюбоваться белоснежной, нежной, почти до прозрачности, кожей, забрать её прохладу жаром собственного тела, интуитивно-мягко прикусить острый кончик чувствительного уха и, услышав такое мягкое и взволнованное «Ах ты ж, блядь...», сдаться, щекоча дыханием шею демона. — Хочу тебя.