Божество моё

Когда-то призрак и помыслить был не способен о том, какую жизнь он поведёт теперь. Рождённый для свершений, для правления, удовольствий и достатка, он просто не умел представить ничего иного, всё так же потакая слабостям и, как сорока, требуя у А-Цю то драгоценных подвесок, то шпилек, то запястий, то тканей и одежды, от которой ломились сундуки... Но по дому ходил в простом льняном ханьфу, подвязанном простым же поясом. А из всех драгоценностей ценнее был лишь скромный гребень из серебра и нежного зелёного нефрита. Мысли демона вновь покрутились вокруг воспоминаний, не покидающих рассудок, но истаяли, лишь стоило взглянуть на снисходительно взирающее на супруга божество. Генерал Востока улыбался, овеянный дурманом благовоний. Так странно... В этом храме не было благоговения. Лазурный призрак не трепетал и не мучился смятением. Он просто подходил к статуе Цяньцю и, протянув руку, гладил пальцами лицо. Тепло. Тепло... *** Оставив храм и первых, потянувшихся за благословением смертных, под надзором, пусть и не явным, Сюань Цзы, Ци Жун с некоторым трудом стащил сапоги и, босой, подбирая полы ханьфу, отправился охотиться. Сырой ветер, принесший недавний холодный дождь, теперь трепал длинные пряди волос, выбившихся из не слишком опрятной косы, то облепляя бледное острое лицо призрака, то путая их за спиной, рассыпая и разлохмачивая. От голода мёртвое тело было вялым и неловким, вопреки расхожему мнению о призраках и демонах. Само собой, Непревзойдённый не нуждался ни в сне, ни в пище, однако,несоблюдение одного или обоих этих ритуальных пережитков посмертия почему-то влекли неприятные последствия как для настроения, так и для общего состояния бледной худой оболочки. Возможно, у истока своего нового существования юный мёртвый князь Сяньлэ и пытался кому-то подражать, создавая отталкивающую репутацию и без того отвращающему образу. И не только для тех, кто знал его при жизни. Теперь же пресловутый лес трупов имел гораздо более глубокое значение, чем просто подражание. Очистив склон горы и окрестности храма от пришлой и местной сволоты, Ци Жун красиво и живописно заявил о своём новоселье, украсив рощу и дорогу вспоротыми горлом и животами телами. И, поначалу не оценившие искусство местные жители, вскоре уже спокойно спали по домам, довольно быстро позабыв о ночных пожарах и грабежах на торговом тракте. Списав кровавые «подвески» на волю богов и обнаружив обновлённых храм, судачить суеверные не перестали, конечно, но память о Лазурном Бедствии с годами поистёрлась. О нём, разве что, и вспоминали только старики да сказители на ярмарках. Само собой, Непревзойдённый поначалу бесился и пёкся об ускользающей репутации... Но был А-Цю. И для него призрак согласен был расстаться с этой славой. Но вот охотиться и жрать неосторожных воришек и чужаков не перестал. Свернув с тропы от храма к подножию, в густой подлесок, демон чутко прислушался, поводя кончиком носа. Один из тех, кто бил поклоны у алтаря божественного Генерала, просил избавить деревушку с другого склона от духа или демона, пожравшего всю птицу и занявшись несмышлёными детьми и пьяницами, неосторожно уснувшими на улице. Обычно, сам демон не лез решать дела, пусть и творившиеся в прошлой вотчине, вокруг пещер. Но не из трусости, как тыкали его те, кто полагал, будто мальчишка Сяо помер доброй смертью и демоном стал исключительно из злого нрава. Или те, кто сомневались, будто Лазурный Фонарь в Ночи — как был, так и останется «почти» Непревзойдённым. Ци Жун же исходил из правила происхождения. Какому князю бы пристало возиться с мелкой нечистью и руки замарать в ней? Наверняка, и одноглазая собака не пачкал своей сабли. Но по началу... Да, лишь вновь открыв глаза для мира смертных, став призраком и потеряв способность здраво рассуждать на время (хотя все полагают — насовсем), демон был бит и дрался. залечивал, зализывал ущерб в своей норе и снова заявлял права на ранг. Тщедушный, худой, как мор, и бледный, как погребальный саван, он был хитёр и невероятно зол. Обида, гнев, разочарование и неистребимая заноза боли раздавленного самолюбия служили отменных хворостом для пожирающего всё живое пламени лазурного оттенка. Обряженный в ворованное и принятое дарами от прихвостней золото и серебро, в парчу и шёлк, заляпанный и мятый, Ци Жун шагал подальше от всего, что сохранила память. Кроме того, за что надлежало отомстить. Кривясь и скалясь, оставив без ухода и нежное лицо, и некогда роскошную косу, он избавлялся от всего, что носило след схожести с Наследным Принцем. И убивал любого, кто был по силам, едва услышав глупое сравнение с Се Лянем. Но одиночество и ненависть почти сломили разум. Издёвка подражания срослась с ним, как вторая кожа. За ним не шла дурная слава. Лишь смрад презрения и отвращения. Боялись ли его? Сомнений не было — боялись. Но презирали больше, считая одним из Бедствий только для количества и слабой памяти на числа. По вкусу ли ему, гневливому и шумному мальчишке, были застывшие и жёсткие жилы, хрящи и сладковатые волокна человечины? Прищуриваясь и обсасывая и разрывая острыми зубами покрытый липкой массой жира кусок бедра, Ци Жун припоминал сладкие и мягкие в сезон, завёрнутые в приторную карамель, яблоки... Теперь, живя при храме, оставшись без толпы из слуг и подхалимов, Лазурный демон стращал лишь мелких духов, обретавшихся вокруг. Обманчивая хрупкость тонких бледно-перламутровых запястий и незрелость растрёпанного вида всегда играли на руку. Страх появлялся, стоило подвижной мимике на юном остром лице смять маску. Навеки застывшая гримаса боли и смеси ужаса и гнева отметила лик призрака на года, какие допустила судьба. Оскал превращал искажённый в давно угасшем стоне рот в распахнутую бескровную рану. Зелёные глаза, при жизни редкой красоты, тонули в горящей ядовитым пламенем бездне. И жертве никто не гарантировал быстрого исхода. Ци Жун мог и часами повествовать о прошлой жизни, по кускам обнажая живого человека до костей. И бил, и мучил. Выцарапывал глаза. Драл волосы когтистыми пальцами и вырывал смрадные кишки, пихая их в вопящий рот своей игрушки. Всё, всё, что сам прошёл. Избитый, раненый, брошенный на произвол и милосердие врагов Сяньлэ. Сжав руки в кулаки так, что ощутил зудящую боль от ранок, оставленных когтями, демон глухо рыкнул. В подлеске смердело падалью. Обнаглевший хищник таскал свою добычу к норе и совершенно не заботился о том, как быстро сюда придут крестьяне с вилами и факелами. Одно дело — задрать свинью, иное — ребёнка. Тупая наглая скотина... Хрустнув шеей и поведя плечами, Ци Жун спустился в овраг, не таясь. Он успел заметить движение краем глаза, даже не удивившись подобному поведению от того, кто столь демонстративно поселился рядом со святым местом. Однако, увидев противника перед собой, призрак даже немного попятился. Почти утративший человеческие черты, демон выглядел, как поджарый жилистый хищник, обладая весьма впечатляющим мышечным каркасом и длинными конечностями, едва скрытыми обрывками одежд. Хрупкий и бледный почти до прозрачности, Ци Жун не смотрелся на этом фоне от слова совсем. — Так-так... И что это у нас тут? — Непревзойдённый скривился, чуть прикрыв глаза, но продолжая уделять внимание любой мелочи, оценивая того, кого собирался выпотрошить. Сходиться в лоб было бы огромной глупостью, но поджигать лес, с другой стороны, тоже не рассматривалось, как вариант. К собственному отвращению, призрак уловил некоторое сходство с этой мразью. Взгляды, наконец, встретились, лазурный, тлеющий яркими искрами, и ярко-жёлтый, словно жидкое золото. Тварь явно перевалила в своих аппетитах за ранг, который присваивался подобным падальщикам. И никакого пиетета к оппоненту испытывать не собиралась, то ли не подозревая, с кем столкнулась, то ли откровенно игнорируя инстинкт самосохранения. Кружение началось постепенно, с нескольких пробных шагов, без сближения. Первые выпады в сторону Ци Жуна, естественно, цели не достигли, но длинные когти, потемневшие от грязи и забившейся под них засохшей крови опасно сгустили воздух, едва не зацепив распахнутый ворот зелёного ханьфу. Непревзойдённый уклонялся, отвлекая внимание ложными шагами и замахами, дразня презрительными смешками и осыпая бранью. Лохматая голова демона склонилась набок, словно он хотел внимательнее разглядеть своего гостя. Грубые черты грязного лица застыли, а тяжелый взгляд исподлобья скользил по пренебрежительно пинающему хвойный ковёр незнакомцу. Тварь раззявила слишком широкий для человеческого лица рот и облизнулась. Напала рывком, отводя одну из рук в сторону, второй стремясь сгрести свою жертву, чтобы уронить, подмять под себя и удержать, пока когти будут драть странную бледную плоть. Непревзойдённый сделал шаг навстречу — и тотчас в сторону, позволяя нападавшему пролететь мимо по инерции. Не учёл лишь длины узловатой руки. Удар пришёлся вскользь, но разодрал ткань верхних и нижних одежд, пустив по воздуху россыпь ярких алых капель. Ощерившись, Ци Жун вернул удар, целясь в опущенную, на манер звериной, шею, но промахнулся, успев отшатнуться назад, едва не опрокинувшись навзничь. Неудача никак не помешала потоку брани, хлёстко разошедшейся эхом по подлеску. Она не прекратилась даже тогда, когда противник сумел навязать свои правила — два демона сцепились в один клубок и покатились по оврагу, взметнув над собой листья, сухую хвою и комья земли. Слишком хрупкий, призрак оказался изворотливым и гибким, но из хватки, от которой трещали кости и расползалась бледная плоть, вырвался далеко не сразу, упав на спину и отползая подальше. Сжимая в узкой ладони вырванную трахею. Оттенок острого лица стал землистым, левая скула набралась тёмно-лиловым и обильно кровоточила. Боль, привычная и понятная раньше, сейчас ошеломляла все чувства, стискивая смятые рёбра и неестественно вывернутое бедро. Темно-зелёное ханьфу набралось глубоким влажным кармином, прилипая к боку и тощей ляжке. Последнее, что стало доступным расплывающемуся взгляду Непревзойдённого — перемазанные в чужой крови собственные пальцы. Мгновения назад он, скуля и понося блажью всё в этом мире, подполз к неподвижной туше и жадно вцепился в шею, выгрызая позвонки и сглатывая густую кровь, ощущая, как слипаются губы и подкатывает к горлу ком рвоты. Тварь ещё жила, крупно вздрагивая, когда острые зубы демона рвали кожу и мышцы, и загребая когтями лесную подстилку. Её духовная сила сочилась в глотку победителю вместе с желтоватой лимфой и ошмётками сухожилий. Ци Жун неуклюже перевалился на бок, по привычке пытаясь поджать коленки к груди. Регенерация протекала отвратительно медленно, кровь всё так же сочилась сквозь одежду, впитываясь в землю. Под смеженными веками метались чёрные и багровые пятна. Острый слух выхватывал разрозненные звуки леса, ставшие слишком громкими, почти оглушительными. Призрак не мог видеть, но ощущал, как тьма обступает его, давит на слабеющее сознание. «А-Цю... Ты же не оставишь этого Непревзойдённого, а? Жун-эр, Жун-эр, ты снова был слишком самоуверенным...» Из-под густых тёмных ресниц, пушистым веером оттеняющих скулы, скользнули прозрачные дорожки слёз, скрываясь в спутанных волосах. Черты лица разгладились, словно демон обрёл, наконец, покой, лишь меж бровей всё ещё оставалась тонкая изломинка морщинки, свидетельствующей о том, что он не сдался. Не в этот раз. Его молитву, произнесённую хриплым срывающимся шёпотом услышали.