Божество моё

Демоническое похмелье. Не то, чтобы он любил пить, очень даже наоборот. Ци Жун ненавидел вино и даже рисовое пиво, хотя бы с того, что сгнивший сто раз в земле и пожранный столько же раз душой папашка-юнанец был запойным. Это животное не входило в и без того жалкую по обстановке хибару. Оно либо вползало, либо пинало хлипкую дверь и вваливалось внутрь, извещая обитателей о невероятном счастье своего появления невнятным икающим ослиным ревом. Мать пихала мальчишку, своё сокровище, А-Жуна, под дощатую постель, суетливо и неловко, трясущимися руками разглаживая застиранное и штопанное покрывало. Сяо помнил только звуки, он жмурится, вжимаясь в пахнущий пылью и крысами угол и слушал глухие шлепки и очень тихие стоны, зная, что матушка кусает свои маленькие губы, чтобы не кричать и не пугать его ещё больше. И он так же, подражая, прикусывал губу, шипя на выступающие слёзы, словно били его. Хах... Его, конечно, тоже били. Закончив с проявлением любви к хрупкой женщине, папашка вытягивал мальчишку за косу и выдавал пинка, а то и брался за прутья для плетения корзин. Сёк он умело, с чувством, отшвыривая назойливую и тупую бабу. Зубастого и непокорного ублюдка с августейшей кровушкой Сяньлэ надобно было муштровать. Заканчивалось всё слезами, руганью и визгом. Ци Жун орал дурниной и копировал манеру речи собутыльников отца, коверкая слова, плюясь и царапаясь, как полоумный кот... Два пустых кувшина смердели прокисшей винной вонью. Непревзойденный отвёл взгляд от них — но в следующий момент, истратив силы даже не на крик, на неуловимый шаг, — швырнул оба в стену, шепча ругательства, царапающие каждым звуком пересохшее горло и липкое от послевкусия нёбо. Пить он не умел, уметь не хотел, но заливал сладкую крепкую жижу в рот, жадно глотая. Именно потому, что ненавидел. Именно потому, что не желал быть таким, каким был тот юнанец. Зелёные глаза и скотские манеры — этого ли не достаточно?! А чего, спрашивается, пил... Копившееся бешенство вылилось в пьяненький монолог, злой, обиженный и витиеватый — под конец даже сам демон вряд ли мог соединить слова в нечто целое, но интуитивно понимал смысл. Он сплевывал звуки вместе с желчной злостью, он жаждал разрушений и всего, что угодно, лишь бы заставить покорный и приглаженный образ в своей голове оскалиться. За пустыми кувшинами последовала щербатая пиала с остатками проса. Сжатая глотка выдавила сиплый, обжигающий рык, тихий, но едва не разорвавший отяжелевшую голову. А потом призрак захихикал, рвано и звонко, распахивая покрасневшие глаза и выщериваясь. Всему всегда была цена. И этому всратому миру пора бы заплатить за затянувшийся покой. Как назло, за пределами разбитой и растерзанной комнаты, светило тёплое яркое солнце. Этот свет резанул по глазам, вызвав закономерный вопль и новый поток проклятий, истеричного визга и разрушений. Когти оставили глубокие борозды на стене, смели гобелен. В бледной коже остались занозы, отворяя путь капелькам крови. Тупо глядя на свою руку, демон на очень долгое мгновение смолк — как раскат грома после беззвучной молнии. Бег до ворот и за ними был неровным, створы оглушительно лязгнули за спиной, а призрак заорал, возведя глаза к небу, захлебываясь в этом крике, в переполняющей всё нутро злости, обиде и ещё чем-то, в чём Ци Жун ни хрена не жаждал разбираться. Ему казалось, что вот-вот он расколется, разорвётся, как давший трещину сосуд. Рывком отвязав бечеву, удерживающую у коновязи лошадь, Непревзойденный вскарабкался на спину животного, без седла, цепляясь за шею и дергая гриву. Лошадь нервно всхрапнула и переступила ногами, едва не оставив неумелого наездника под копытами. Ци Жун кое-как, шипя и матерясь, устроился и, саданув пятками бока, с места послал лошадь в галоп по узкой тропе вниз, с горы. Тонкие пальцы стиснули жёсткую гриву до побелевших костяшек. Без стремян и узды он не мог управлять этим бешеным бегом, но упрямо удерживался верхом, продолжая орать и блажить сквозь хлещущие потоки воздуха. На бешеной скорости весь мир слился в цветной шум вокруг. Ветки деревьев болезненно хлестали по лицу и цеплялись за растрёпанные волосы. Крик сменился икающим скулежом, тропа — разъезженным трактом, а потом и свежевспаханным полем. Копыта кобылы вязли в набравшейся талой влагой земле и вскоре окружающее стало более чётким и детальным. Незыблемая и бездонная чаша ослепительно-яркого и чистого неба осталась таковой даже после визгливой тирады, обращённой к безоблачную глубину, даже после воздетой вверх в отвращающем жесте проклятия руки. Ничто не изменилось. И разрывающая боль тоже. Она не уступила крику и не ослабла. Найдя более твёрдую опору под ногами, лошадь вновь рванула вперёд, опрокидывая седока на широкую спину. Но демон удержался, зайдясь истерическим хохотом, захлёбывающимся в обильных, злых слезах. Да что, что, блядь, не так?! Почему это Непревзойдённый чувствует себя треснувшим сосудом? Почему он хочет драть собственную бледную плоть до обнажённых костей?! Почему его давно не бьющееся сердце стиснуто так, словно это его безжалостная когтистая рука давит и сжимает?! Ци Жун упрямо бил лошадь пятками и блажил, роняя бессвязные слова семенами в благодатную почву. Кобыла неслась, как полоумная, взрывая пашню копытами, кося темными глазами и хрипя от усталости. Ей словно бы передалась постигшая неумелого наездника порча, безумие, бессмысленный бег мог вести только к гибели. И, достигнув края поля, животина, наконец, взбрыкнула, поддав крупом. Демон расцепил пальцы и позволил своему тщедушному телу взлететь — в короткий и такой долгий полёт, который длился и длился, плыли по воздуху тёмно-каштановые пряди волос, свивались вокруг раскинутых рук широкие рукава. А он желал, жаждал удара, настоящей боли, вот чтобы сильнее, чем то, чего он не мог понять. Знакомой боли. Встреча с землёй сопровождалась влажным хрустом лопнувшей ключицы, болезненным онемением ног и рвотным комом в горле. Но не пустотой в голове. Не было благодатного тёмного забвения. Мальчишка Сяо шептал: «Убей меня, блядь, убей меня!», и тяжёлая рука папаши опускалась кулаком на острое бледное злое лицо, потому что он никогда не склонил бы головы. Юный князь Сяо Цзынь визжал, кидаясь на решётку своей темницы: «Убейте меня! Ахахаха, давайте, мрази, юнаньская шваль, убейте меня!», и сапоги ломали рёбра и топтали тонкие кисти рук, дробя пальцы. Почти Непревзойдённый демон, одной из Бедствий, запрокинув голову на пашне, скулил, всё так же тщетно взглядываясь в безразличную небесную обитель: «Убей меня, или верни мне смысл, но лучше, всё-таки, убей».