Божество моё

Вглядываясь в безмятежное лицо божества, Ци Жун откровенно злорадствовал — и искренне недоумевал. Слишком самонадеянный или столь же глупый? Цяньцю крепко спал в руинах некогда шикарной кровати, ставшей теперь похожей на неряшливое гнездо, завешанное обрывками ткани. Извращённое ли любопытство или очередной подвох — но юнанец остался в логове людоеда и преспокойно повалился подле скрючившегося на жёстком ложе призрака, неловко приобнимая худые плечи, подтягивая ближе к своему теплу. Непревзойдённый возился и сквернословил, заявляя, что прославленный генерал — идиот и конченный извращенец, но сбрасывать широкую ладонь не торопился, чутко прижимая острые уши и вслушиваясь в ровное дыхание, щекочущее шею. Нарочно отбрасывая рассыпавшиеся из косы спутанные волосы за спину и пихаясь босыми пятками, Ци Жун блажил, но шёпотом. Все эти сплетения пальцев и неуклюжие касания губ вызывали у него желание орать и бежать, хорошенько врезав по божественной физиономии, да покрепче. Робкий и тактичный, Цяньцю оказался намного терпеливее любого наставника и даже безразличной к выходкам племянника правительницы Сяньлэ. Бог войны приходил к пещерам Лазурного Бедствия на закате, хмурясь и неловко топчась на входе. Сырой провал этой смердящей норы вызывал отвращение, но не его обитатель. Тай Хуа с удивлением обнаружил, что волосы демона, свалявшиеся и нечёсанные, его бледная фарфоровая кожа, пахли лесом, — и немного, — болотом. А вот лабиринты смердели кровью и затхлостью. Грубые мозолистые руки божества тянулись к острому скуластому лицу, тяжело и крепко сжимая костлявые плечи, оглаживая сутулую спину, скользя по выступающим позвонкам. Иногда порыв значил больше, чем просто объятие. Призрак визжал и брыкался, прижатый к твёрдому нагруднику доспеха, но глаз не отводил, щурясь, скалясь и заводя уже выученную почти наизусть песенку-проклятие. Цяньцю, решительный и прямолинейный, потакая этим странным своим желаниям, всё ещё медлил с тем, что, как ему казалось, может навредить, напугать,оттолкнуть — чувство, бьющееся в широкой грудной клетке вместе с сердцем было очень далеко от сострадательной жалости или дружеского участия. Ци Жун прикосновений не любил. Вообще. И огрызался, вздрагивая, стоило божеству, широко и светло улыбаясь, протянуть руку в тщетной попытке пригладить удивительно мягкие, но непослушные прядки волос, торчащие над острыми ушами. Попытка удовлетворить любопытство и прикоснуться к заострённому уху едва не обрушила все прошлые усилия и откатила странные отношения далеко назад. Истерично и визгливо демон, загибая тонкие когтистые пальцы в оскорбительный жест, объяснил потерявшему всякий страх и стыд Тай Хуа, насколько, как быстро и как далеко тот должен отправиться, скверный потомок скверного рода... И сбежал. Впрочем, оскорблённый в собственном доверии, генерал не долго испытывал досаду от произошедшего: Ци Жун не был бы собой, спустив юнаньцу подобную глупость безнаказанно. А раз уж бог категорически отказывался понимать, с кем связался, Непревзойдённый демонстрировал ему все «прелести» подобного общения. Из мелочной обиды и каприза, демон устраивал погромы в храмах божества. Но игры быстро надоедали и, вломившись в очередную благую обитель к полночи, призрак вскарабкался на статую Цяньцю и, для спокойствия своей душонки, саданув босой стопой по неподвижному лику, устроился на  удобном сгибе той руки, в которой обожествлённый генерал сжимал прославленный клинок. Он точно знал, что тот явится — и гнев, подвластный здравому рассудку, сведёт красивые прямые брови к переносице, а губы подожмутся, как у несправедливо обруганного юнца. Ци Жуну это нравилось, хах, да, невероятно нравилось. Порывистое движение рук, широкий чёткий шаг, гордая прямая спина и забавное, — нет, даже милое, это благородство, впитавшееся в кости, в кровь юнаньца. Но вся эта воспитанность была столь искренней, что призрак дал бы фору даже лицемерному Се Ляню. Швырнув надкусанную сливу под ноги бога, Непревзойдённый зашёлся звонким злобным смехом. Его до тошноты, до рвоты бесила эта неопределённость и подозрительное снисхождение. Терпению ж конец приходит, верно? Цяньцю терпел без видимых усилий, хотя и порицал повадки и поступки демона. И эта идиотская его интонация, как будто бы к ребёнку обращался... Ещё бы выкать начал — и Бедствие бы сам саморазвеял пресловутый прах. — Ци Жун, спускайся, тебе не нужно так себя... — Тай Хуа стоял в алтарном зале, скрестив руки на груди и созерцая собеседника с той снисходительностью, на которую претендовал когда-то капризный грубый мальчик из процветающего Сяньлэ. — Так себя вести. Я... — Повиниться перед демоном, казалось, было выше даже этого образчика справедливой слепоты, но юнанец, вскинув голову, всё же продолжил: Я виноват. Цяньцю стоял внизу, в колеблющемся сумраке свечного пламени, но выглядел как-будто бы иначе, так, словно принял ответственность или решение, обрёл гармонию и чудо равновесия. Ци Жун прищурился, оценивая этот странный вид. Само собой — подвох. Вот уж наверняка юнанец покажет истинное лицо. Скорее всего — попробует схватить, сковать и выебет мозги нравоучениями о глупой доверчивости врагу... А хрен там. Непревзойдённый-то не идиот. Покинув облюбованное место, демон встал напротив генерала, упирая руки в тощие бока. Забавно... Богатый храм в багрянце, золоте и флёре благовоний. И бог здесь есть, вон, блядь, стоит, в багрянце, золоте, с лицом, достойным фресок. — Не вздумай мне пиздеть. Ты что, решил коленопреклонённо просить прощения у этого Непревзойдённого? — Довольный собственной шутейкой, Ци Жун расхохотался, шлёпая себя по тощим ляжкам и кривляясь. — Я извинения ведь только так приму, хах. И будешь знать, куда руками лезть не нужно. Цяньцю спокойно сделал несколько шагов, преодолев всё разделяющее их расстояние. Паскудная ухмылочка и фыркающий смех уже утратили любой эффект, он видел призрака другим. Сосредоточенным, растерянным. По-настоящему пылающим обидой. И даже уловил улыбку, которая, наверняка, когда-то часто посещала личико мальчишки Сяо. Ремни доспеха скрипнули и, не опуская головы, юнанец преклонил колено, с достоинством и искренним раскаянием в глазах. — Да ты, блядь, что?! — Ци Жун отпрянул, едва не оступившись. — С небес не наебнулся, не? Или вы там все такие, с придурью? — Проснувшаяся паранойя шепнула вовремя, но тело среагировало медленнее, чем рассудок. Всё же, бог войны не просто так вознёсся и слыл одним из лучших воинов. Одной рукой юнанец крепко ухватился за раскрытый воротник лазурного ханьфу, стремительно поднявшись, второй — толкнул к себе, сжимая хрупкое запястье. Брань оборвалась мягким влажным звуком сошедшихся в поцелуе губ. Возня в железной хватке прекратилась, стоило тёплым пальцам забраться под ткань, пройтись по гладкой коже шеи, обрисовать острую ключицу и, как будто походя, устремляясь ниже, коснуться горошины соска. Невнятно вякнув в приоткрытый рот Цяньцю, демон задрожал, вот так вот запросто являя унизительную слабость и чувствительность. Попытка вырваться — и та была невероятно жалкой. А генерал, набравшись смелости и явно ободрённый румянцем, окатившим смертельно бледное лицо Ци Жуна, выпустил его обмякшее запястье и сгрёб ладонью ягодицу. Пока Лазурный демон возлелеивал обиду, обожествлённый Тай Хуа решал дилемму с совестью и собственным желанием. Зубастая и сквернословящая мразь была настолько привлекательной, что умудрялась, находясь на расстоянии, являться в сны юнаньца. Издевательскими шёпотками и иллюзорными прикосновениями. Туманным образом, послушно-ломким — только руку протяни. И без лохмотий этих на хребте, хрупко-нефритовый и соблазнительный от кончиков ушей до узких стоп. — Эй-эй, ты прикоснулся к этому Непревзойдённому! — Распахнутые изумрудные глаза отражали такую палитру эмоций, что Цяньцю едва не усомнился в решительности своих действий. Но отступать было бы тактической ошибкой. В этот раз. — Я попросил прощения. За прошлый раз. За этот тоже попрошу, потом, — генерал немного грубовато примял большим пальцем приоткрытые в возмущённом «о» губы и вновь вернулся к поцелую, как умел, втягивая любопытный язык демона в движение и борьбу со своим, связуя общим вкусом. Постыдное и ослепляющее желание угнездилось не только в голове. Всё тело прославленного божества служило недостойнейшим примером; в реальности, под сенью собственного храма, держа в руках заклятого врага, ему хотелось вжать эти узкие худые бёдра в каменные плитки пола, задрать оборванные подолы и ощутить без преграды ткани округлость и упругость. Воспитанность взывала к разуму, но Тай Хуа, спеша сюда, уже дал слово проиграть. — В твоих дворцах так мало юных и прекрасных дев,а?! — Ци Жун, оторвавшись от обветренных, тёплых, вкусных губ юнаньца, попытался напялить на лицо комфортную и привычную маску насмешливого презрения. — Ты попутал, я ж не принцесса, слышь?! В компании Се Ляня и его преданных слуг постыдно было бы даже думать о чём-то подобном, хотя юный князь и развлекал себя руками, словно в горячке представляя обожаемого брата в купальнях или на тренировках... То, что этот непоколебимый, казалось, образ, рухнет и разлетится тысячей осколков, не стало откровением. И вскоре Непревзойдённый попросту счёл жертвование семени светлому образу делом неблагодарным, а сам образ — недостойным. Иное ли дело... Цяньцю краснел всеми оттенками стыда, стоило лишь ляпнуть что-то о ебле. Ну, или, демонстративно, подражая памяти о раскрепощённой прислуге, демон дразнил рдеющего багрянцем генерала неприличными движениями длинного языка и двусмысленными жестами. Не слишком то далеко ушедши от теорий, вычитанных в свитках, каких не найдёшь в королевской библиотеке. Лицо юнаньца пошло пятнами. Решимость тоже начала таять, хотя крепкое сильное тело требовало внимания. — Ци Жун, ты ведёшь себя, как принцесса, немудрено и перепутать... — рокочущий смешок раздался над острым ухом, и, спустя мгновение, губы бога мягко коснулись белоснежной маленькой мочки, втянув ее во влажный плен. Неопытность подталкивала на эксперименты, а адреналин и любопытство ослабляли контроль сдержанности. Но особенно... Ощущение власти. Цяньцю дёрнул кадыком. Сколько бы не кривлялся и не пытался вырваться призрак, сколько бы не изливал на голову бога проклятий и оскорблений, на поцелуи откликался с трепетом, с дрожью, жадно. Пусть и вёл себя, как оскорблённая слишком явным вниманием девственница. Придерживая под спину, успокаивающе поглаживая, божество подталкивал упирающееся Бедствие ко входу во внутренние помещения храма, сумрачные и пустые в этот час. Когтистые пальцы беспорядочно скребли нагрудник доспеха и цеплялись за пояс. Демон не вырывался, но явно запаниковал. Отступая, он безумным взглядом обшаривал удаляющийся зал, словно ища путь к побегу. — Непревзойдённый боится? — Заметив перемены в вечно подвижной мимике, юнанец немного придержал победное, как ему казалось, наступление. — В жопу иди, когда я и кого боялся?! — Фальшивый смех не отразился в огромных изумрудных глазах. Зато ухмылка, достойная столь грубого ответа, расплылась на лице Цяньцю. Зажатый между стеной и закованным в броню богом, Ци Жун ещё раз попытался улизнуть, дрожа не только от желания принадлежать, но и от ужаса перед подобным. Подчиниться — и утратить всю оставшуюся гордость. Поддаться, довериться, открыться — слова и действия не для него, нет! Почерневшая душонка пылала и тянулась к тёплому ровному свету, а разум, крепостью уже не отличавшийся, предпочитал идти на сделку с паранойей. Разве что, схитрив, можно было бы и удовольствие так получить... Генерал, прослывший недалёким, был поумнее многих. Читая все эмоции на искажённом недоверием лице, он, с чуткостью монаха, рванул ремни, с пренебрежением отбрасывая в сторону нагрудник. Потом — запястья. Развязывая мудрённый узел пояса на верхних дорогих одеждах, он всё так же пристально следил за сменившим недоверие недоумением. И первым сделал шаг, лишь стоило Ци Жуну потянуться кончиками пальцев и погладить богато вышитую охряную ткань. В ответ юнанец неуклюже, но с нежностью прошёлся невесомым касанием по щеке, убрав за ухо чуть вьющуюся прядь волос. И кто сказал, что этот юноша — лишь копия Наследника Сяньлэ? Разглядывая демона, бог сделал вывод, что тот хорош сам по себе. Черты от смешанных кровей придали внешности незабываемую яркость. От созерцания всей этой утончённой хрупкости генерал едва держал себя в руках. — Чего ты пялишься? Я что, кобыла ярмарочная? — Бездействие божества вернуло прежнюю нервозность. Привстав на цыпочки, Ци Жун ехидно фыркнул, маскируя собственную нерешительность. Ловя чуть приоткрытыми губами тяжёлое дыхание, он вжался в тело Тай Хуа всем своим тщедушным существом, плотнее — бёдрами, — и тут же попытался отступить, но спиной нашёл лишь стену. Окрепший и стиснутый тканью, член отозвался на прикосновение, а бог войны издал столь восхитительный и низкий стон, что призрак облизнул припухшие покусанные губы. Собственная плоть уже давно смочила нижние одежды, пульсируя от раздражения и отсутствия внимания. — А-Цю, ты так взволнован! — Демон глупо хихикнул, демонстрируя отвратно сыгранный контроль, распахивая все эти раздражающие слои одежд, и рванул когтём завязки на штанах. Закусил губу, глядя, как медленно сползает ткань по крепким бёдрам, обнажая влажную от выступившей смазки, тёмную от прилива крови головку, и толстый, обвитый пульсирующей венкой ствол. Очередную остроту ему загнали обратно вместе со скольжением языка, напористо толкнувшегося в рот. Терпение у божества иссякло. Лазурные лохмотья неопрятным комом канули под ногами, открывая беззащитное, хрупкое и тонкое, как нефритовая шпилька, тело. Цяньцю смотрел заворожённо, словно поражённый этим контрастом своих загорелых рук и перламутрово-белой прохладной кожи. Лишившийся защиты, пусть и хлипкой, тряпок, Ци Жун растратил прыть и, ссутулившись, попытался отвернуться. Взгляд бога жёг его, как калёное железо. Он ощущал его движение по выступающим ключицам, по бледной замершей груди, — но жарче, — ниже, вдоль шрама на впалом животе к выступающим костям. По маленьким и крепким ягодицам. По предательски вставшему и обильно источающему предэякулят небольшому, чуть изогнутому, кремово-розовому члену. — Блядь, что?! — Непревзойдённый обиженно вякнул, как всегда принимая восхищение за насмешку. Он навсегда застыл в почти незрелом юношеском облике, изящном, нежном. На фоне божества он сам себе казался унизительно слабым. Покрытые мозолями, шершавые, горячие ладони настойчиво легли на бёдра, оглаживая; смяли, сжали ягодицы, подхватывая и приподнимая демона. Вклинившись между тощих ляжек, Цяньцю с удовлетворением ощутил, как крепко сцепились за его спиной лодыжки призрака. Лицо генерала всё ещё пылало смущением, сердце гулко и тяжело ударялось о рёбра, а хрипловатое дыхание уже давно сбилось от обезоруживающей и обжигающей близости. Ещё никогда он не испытывал ничего подобного, ещё никогда он не благоговел от прикосновений и не сходил с ума от жажды обладания кем-то. — Держись за меня... — Горячо шепнул Цяньцю, не удержавшись и прикусив кончик острого уха. Ци Жун обвил шею юнаньца тонкими руками и, уткнувшись в неё носом, неожиданно мягко всхлипнул, не в силах унять дрожь. От скольжения горячих грубых пальцев в промежности хотелось выть и брыкаться. Но терпкий запах, исходящий от золотистой кожи божества одурял, в него хотелось окунуться полностью, хотелось пахнуть так же. Естественной смазки было мало, но оторваться друг от друга не представлялось возможным. Единственный палец, проникший в туго сжавшийся задний проход демона едва мог согнуться. Теснота только подстёгивала безумие и тушила контроль, как ливень — слабую искру огня. Прихватив чувствительное ухо зубами чуть сильнее, Тай Хуа воспользовался ошеломлением хрупкого тела и толкнулся вглубь вторым пальцем. Демон заскулил, цепляясь за широкие плечи божества и откидываясь на стену. Разучившись дышать, теперь он инстинктивно хватал ртом ненужный воздух и прятал под опущенными ресницами жгучие капли слёз. Поддав бёдрами навстречу проникающему движению пальцев, на мгновение Ци Жун замер, не сдержав вскрика, окрашенного удовольствием. — Ещё... Ещё, блядь... А-Цю, А-Цю, ещё раз сделай это! — Поникший было член воспрял, упираясь в крепкие мышцы живота божества, пачкая его. Цяньцю залился румянцем до самых ушей, ругая себя за поспешность и тая в звуках, которые издавал демон в его руках. Ругань постепенно угасала в стонах и становилась мольбами. Узкое и тугое нутро приспособилось к проникновению — ровно до того момента, как его покинули пальцы и к расслабившемуся немного проходу прижалась болезненно отвердевшая, подрагивающая головка. Тай Хуа слегка отстранился, позволяя Ци Жуну немного сползти и, раздвигая нежные складочки кожи, медленно погрузил свой член внутрь. Цяньцю отчаянно старался сдержаться — и столь же отчаянно, безо всякого ритма, вбивался в обхватившее его плоть нутро, теснее вжимаясь в хрупкие раскрытые бёдра, вдавливая прогнувшуюся спину в стену, не замечая, как по плечам, из-под когтей Непревзойдённого стекают яркие ручейки крови. Лазурный призрак почти рыдал, выстанывая имя бога. Поймав то положение, в котором головка прижимала, проходилась по простате, юнанец отпустил рассудок, сцеловывая мучительные, потрясающие стоны с искажённых бледных губ. Похоть звучала влажными шлепками тел друг о друга, рычала низко и утробно в преддверии кульминации, стучала в сумасшедшем ритме сердца. Великий генерал Востока излился, опускаясь вместе со своей ношей на колени, на холодный пол. Он был настолько оглушён, что не смог сразу разжать немеющих от напряжения пальцев, оставив на белоснежной коже призрака темнеющие следы. Ощущая, как рука Цяньцю скользит вдоль неудовлетворённой плоти, демон поддавал бёдрами в такт этому движению, неуклюже трахаясь в  крепкую, шероховатую ладонь и кончил с вибрирующим в горле всхлипом, ища покоя в объятии. Наследный принц Юнань коснулся поцелуем взъерошенной макушки. Его Непревзойдённый, его Бедствие, подобно шёлковой ленте, послушно замер в руках у божества и взгляд глубоких изумрудных глаз был влажным и мягким.