Учитель со всеми мечтами мира в глазах
23 марта 2021 г., 17:15
— Ты какой-то довольный, Эрвин, — сказал как-то утром очень рациональный учитель истории, пока они сидели в учительской. — Давно я не видел, чтобы ты без причины улыбался.
— Причина есть, Нил, — ответил Эрвин и улыбнулся. — Я буду учиться кататься.
Нил озадаченно посмотрел в ответ.
— На мотоцикле?
— Нет, на велосипеде.
— Зачем?
— Потому что хочется.
— И ты поэтому такой довольный?
— Да, в детстве у меня не было такой возможности, — делился Эрвин, листая заметки на сегодня, — поэтому буду учиться сейчас.
— И кто будет тебя учить? — спросил Нил, садясь на соседний стул.
В этот же момент в учительской появились Ханджи.
— Кто-то будет учиться кататься на велосипеде?
— Я, — улыбнулся Эрвин.
Ханджи посмотрели на него.
— Почему?
— А почему нет?
Ханджи указали на него пальцем и подмигнули.
— Отличный ответ, — сказали они и сели со стаканчиком кофе в руках. — У меня сегодня урок сексуального воспитания, — они улыбнулись, а Нил скривился. — Не делай такое лицо, старый ворчун. Это весело.
— Ага, разговаривать с кучей хихикающих подростков о сексе — это очень весело, — фыркнул Нил и встал, качая головой.
Только что прозвенел звонок. Эрвин закрыл свой блокнот и тоже поднялся.
— Господи, я ошибся с работой, эти треклятые дети меня бесят.
Ханджи хихикнули, а Эрвин успокаивающим жестом положил руку другу на плечо.
— Прояви терпение, Нил. Они же люди, — повторил Эрвин в миллионный раз, и Нил, почесав свою козлиную бородку, цыкнул, — а люди не любят, когда по отношению к ним настроены враждебно.
— Да, ты уже говорил, — проворчал Нил, и они вышли из кабинета вместе с остальными учителями, — но с работой я всё-таки ошибся.
— У тебя хорошо получается, — тихо сказал учитель математики, идущий позади.
— Молчи, пацан, что ты вообще знаешь? Вот подожди немного, и увидишь, как они раздражают.
— Не обращай на него внимания, Зик, — обратился к нему Эрвин, когда Нил ушёл по направлению к своему кабинету, Зик пришёл к ним не так давно и всё ещё обвыкался. — Видишь ли, он предпочёл бы заниматься написанием своей книги.
— Понятно, — вздохнул Зик.
Будучи ещё молодым, он имел внушительную светлую бороду, которая делала его старше.
— Ему не нравится моя борода.
Этот комментарий знатно развеселил Ханджи.
— Тут ты, скорее всего, прав. Старина Нил только и смог отрастить это жалкое подобие козлиной бородки и дурацкие усики, — сказали они, заработав многозначительный взгляд от Эрвина. — Ну что? Это правда, Эрвин! Ты же сам знаешь!
***
Прошло две недели, с тех пор как Эрвин начал учить Леви по утрам. Он вставал очень рано, чтобы они успели встретиться до того, как придут все остальные. Леви приезжал на час раньше требуемого времени. Насколько Эрвин знал, дверь нужно было открыть только в семь сорок пять. И всё-таки было непонятно, почему тот приезжал так рано. Леви же нравилось заниматься делами, зная, что у него в запасе есть время. И это давало Эрвину возможность посидеть с ним и вручить материалы для чтения. Леви был не особо счастлив, когда на следующее утро после их первого разговора увидел готового учить Эрвина. Ещё менее он был счастлив из-за собственного желания учиться. Хуже всего оказалось то, что Эрвин, как Леви выяснил, верил в него. Действительно верил. По глазам было видно, что он верил в него самого и в его способность учиться. И это вносило смятение во всю его жизнь. Однако это не означало, что этот треклятый мужик его не раздражал. — Что за херня? — вырвалось у Леви, когда Эрвин задал ему домашнее задание. Его попытки очистить речь давно прекратились. Эрвину это нравилось. — Это поможет тебе тренировать чтение, — мягко пояснил он. — Это сраное домашнее задание, вот что это такое, — сказал Леви и сжал кулаки на линолеумной поверхности стола. — Я тебе не твои чёртовы дети. — Конечно нет, — согласился Эрвин, а затем добавил: — Они не возмущаются, когда я даю им задания. Леви впился в него взглядом. — То есть ты говоришь, что я хуже них? Эрвин пожал плечами. Леви взял распечатку короткого рассказа, по которому Эрвин попросил его написать краткое содержание, и убрал бумаги в пластиковую папку. — Не сравнивай меня с этими хулиганами, — Леви обвиняюще указал на него пальцем. — Я им, блядь, в отцы гожусь. — Так и есть, — признал Эрвин, — и я тоже, поэтому я считаю их своими детьми. Они не плохие, Леви. — Большинство хулиганы. И я знаю, что это значит, — выплюнул Леви, — а ты должен… — он застопорился, но это слово они проходили, оно было где-то в бумажках. Он помнил его. — Дисциплинировать их. Леви поднял взгляд на Эрвина. — Молодец, — с гордостью улыбнулся тот, глядя на складку, которая появлялась между бровей Леви всякий раз, когда его хвалили. Из-за похвалы Леви не жаловался, поэтому Эрвин продолжал его хвалить. Наступил день заседания, и, когда Эрвин предложил подвезти его на машине, Леви поначалу колебался, но в конце концов уступил. Эрвин видел его страх и знал, почему Леви оказался в тюрьме. Также ему было известно, почему Пиксис решил поверить бывшему заключённому. Между этими причинами была связь. Эрвин попросил Леви рассказать о случившемся и перефразировал его рассказ. У Леви была выдающаяся память. Он говорил чётко и твёрдо, без ругательств и неожиданностей, повторяя то, что ему сказал Эрвин, слово в слово. Так бывало с неграмотными или почти неграмотными людьми: чтобы хранить знания, они почти полностью полагались на свою память, и оттого она была лучше, чем у большинства людей. Эрвин похвалил его, когда они вместе вышли из здания суда. Леви не сказал ничего, кроме едва слышного спасибо. А когда Эрвин вдруг пригласил поужинать — согласился. Эрвин был гораздо упрямее и сам оплачивал счёт. — Я угощаю, — сказал он, не обращая внимания на раздражённо сведённые брови, — за то, что ты так хорошо говорил. Леви пробурчал что-то неразборчивое. Он позволил Эрвину отвезти его домой на машине. Эрвин не спрашивал, но было вполне очевидно, что он снимал комнату в чужом доме. Леви поблагодарил Эрвина ещё раз и исчез за дверью, больше ничего не сказав. Домой Эрвин возвращался с улыбкой. В его мыслях Леви был неогранённым алмазом. Неогранённый алмаз. Леви, неогранённый алмаз. Его тянуло к этому человеку без слов, и он не сопротивлялся. Ни секунды.***
Учитывая все обстоятельства, их первый урок езды на велосипеде мог бы пройти гораздо хуже. Эрвин мог бы неправильно упасть и серьёзно пострадать, но этого не случилось. Всё же он был в хорошей форме, и, как оказалось, Леви тоже. — Смотри, что делаешь, твою ж мать! — выкрикнул Леви, глядя, как Эрвин раскачивается на велосипеде, который он подталкивал, чтобы показать, как нужно сохранять равновесие. — Не смотри на велик. Смотри вперёд. Чёрт, — простонал Леви. Но Эрвин понял, что у Леви были причины верить в свою силу, когда Эрвин спровоцировал его и сказал, что мог бы победить в драке. Сам Эрвин тренировался и показывал хорошие результаты, однако в относительном плане Леви, похоже, был гораздо сильнее. Он легко удерживал Эрвина, который весил около девяноста килограммов, несмотря на большую разницу в размере и весе. Занятное, должно быть, зрелище. Двое мужчин возрастом за тридцать в полном людей парке, один из них очень высокий, а другой — очень низкий, пытаются научить того, что крупнее, кататься на велосипеде. Эрвин усмехнулся. — Меньше смейся, больше смотри на то, что делаешь, твою мать, — одёрнул Леви, когда во второй раз пришлось схватить его за руки, чтобы не дать упасть. После этого они решили сделать перерыв. Говорят, бог любит троицу, но в третий раз уже вряд ли повезёт. — Ты сильный, — сказал Эрвин, когда они отдыхали этим воскресным днём. — Я знаю, — последовал простой ответ. — Почему так? — Работа, — сказал Леви, и Эрвин усмехнулся. Он заслужил этот сарказм. — Не знал, что работа уборщиком делает тебя настолько сильным физически, — непринуждённо отозвался он, чтобы поддержать разговор, но, конечно, на самом деле пытался выудить побольше. Леви фыркнул. — Слушай, может, у меня и хреново со словами, но я не вчера родился, — сказал он, искоса глядя на Эрвина. — Ты пытаешься меня разговорить. Гиблое дело. Вставай. Давай попробуем ещё раз, — позвал Леви и встал. Эрвин вздохнул и сделал как велено. Вторая попытка оказалась хуже первой. Эрвин соскользнул с седла, и если бы не крепкая хватка Леви, то он бы ударился пахом об верх рамы со всей силы. Было больно, и, морщась, он застонал. — Всё нормально? — спросил Леви. В его голосе слышалось искреннее беспокойство. — Не совсем, — сдавленно хмыкнул Эрвин, слез с велосипеда, кривя лицо, и помассировал ушибленное место. — Почему оно так высоко? Я видел, что бывает ниже. — На этом нет, можешь купить себе велик для города с корзинкой для своих книг и прочего дерьма, но это другое. Эрвин усмехнулся несмотря на боль. — С яйцами-то всё нормально, значит? — Да, с ними всё в порядке, — ответил Эрвин, — спасибо, что удержал. — Я знаю, что это больно, — только и сказал Леви. Эрвин улыбнулся и вздохнул, глядя на велосипед. Да уж, как жаль, что он не врал, когда говорил, что не умеет кататься на велосипеде. И, по-видимому, получалось у него отчего-то просто ужасно. Леви не был плохим учителем, но и самым терпеливым тоже не был. Они закончили ещё до того, как Эрвин научился хотя бы держать равновесие на фиксе Леви. — Давай я угощу тебя ужином, чтобы поблагодарить за беспокойство? — спросил Эрвин, но Леви помотал головой. — Нет, — ответил он, и это было его последнее слово. — Сегодня вечером я занят. — А, — отозвался Эрвин, открывая машину. Их взгляды встретились. Леви пожал плечами и, вернув седло на место, забрался на велосипед. — Тогда в следующий раз? — Не в воскресенье вечером, — уже сидя на велосипеде, сказал Леви. — Пока. — Пока! — попрощался Эрвин и помахал ему вслед, после чего со вздохом сел в машину и завёл двигатель. Леви был загадкой, которую он не мог разгадать. Столько книг, столько знаний, а об этом человеке он не знал ничего. Вся известная ему информация была в личном деле, а это было равносильно её отсутствию. Там говорилось о его характере, но не более. Чем же он занимался воскресными вечерами?***
— Это детская сказка, — было первым, что сказал Леви, когда они сели в пустой столовой на следующее утро после урока катания на велосипеде. Первым после приветствия, конечно же. Всё же он был воспитан. Но раздражён. — Это чёртова детская сказка. — Она написана Оскаром Уайльдом, — спокойно сказал Эрвин, — это известный автор. Леви никогда не слышал этого имени, и ему было плевать. — Да хоть папой римским, — заспорил он, — она для детей. С картинками и списком сложных слов, к которым тоже есть грёбаные картинки. — Тебе понравилось? — спросил Эрвин, вместо того чтобы провоцировать его на гнев. Это была короткая история под названием «Великан-эгоист». Эрвин попросил Леви написать, что он из неё понял. Леви нахмурился и потёр виски. Между ними лежали распечатки вместе с его записями. — Она странная, — наконец сказал он и протянул своё краткое изложение через стол. Эрвин с улыбкой взял листок и посмотрел на корявый почерк — корявый, но читаемый. — И я не понял многие слова… — добавил он, понизив голос, и нашёл ещё один лист бумаги, где были написаны непонятные слова. Эрвин взял и его, но в этот момент был сосредоточен на чтении заметок Леви. Кое-где были орфографические ошибки. Вместо сплошного текста Леви составил план. Великан-эгоист • Он куда-то уехал • В его саду играли дети • Он разозлился на детей и выгнал их • Цветы не хотели возвращаться, поэтому там всегда была зима и никаких других времён года • Куча странных вещей по типу снежного одеяла • Дети проделали дырку в стене и забрались обратно в сад, поэтому весна тоже вернулась • Теперь великан полюбил детей • Один ребёнок не мог залезть на дерево, поэтому он ему помог • Этот ребёнок исчез, и великан сломал стену • Он постарел и снова встретил этого ребёнка • Ребёнок почему-то остался ребёнком, и на него напали или что-то такое, а великан умер и покрылся цветами • Конец — Хорошо получилось, — сказал Эрвин с улыбкой, и Леви недовольно на него посмотрел, — есть ошибки, которые я сейчас исправлю, но в целом хорошо. Эрвин исправил его текст и написал несколько примечаний, прежде чем отдать Леви лист. Тот посмотрел на свои записи и увидел, что ему поставили четыре. Отчего-то наличие оценки его не раздражало. Он просмотрел исправления и увидел, что всё действительно так, как сказал Эрвин: неправильно написанных слов было не так много. Затем Эрвин рассказал, что раненный ребёнок — это образ Иисуса Христа, а его раны — это стигматы, те раны, что Иисус получил на кресте. «Странные вещи» были сравнениями, метафорами и эпитетами. Они служили для того, чтобы создавать более яркую и привлекательную картинку. — А почему ребёнок — это Иисус? — спросил Леви. — А ты как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Эрвин. Леви фыркнул, пока Эрвин изучал список непонятных слов и писал к ним толкования. — Расскажи мне, что ты думаешь. Я слушаю. — Ты пишешь, — пожаловался Леви. — Я могу делать и то и другое одновременно, — сказал Эрвин. Леви вздохнул. Ладно, как угодно. Он знал про Иисуса. В каком-то смысле. В тюрьме многие были религиозны. У всех рано или поздно появлялась Библия. Леви не мог её прочитать, но слышал религиозных парней и священника. — Иисус — это типа любовь и всякие хорошие штуки, он любит детей, поэтому, может… Леви пытался, неуверенно, чувствуя себя так, словно говорит какую-то глупость, а делать этого ему не хотелось. Не перед Эрвином. Он не хотел его разочаровывать. — Может, он… ну, он превратился в ребёнка и пустил великана в Рай или типа того за то, что он любил детей? Всё равно странно. Зачем делать так, чтобы у ребёнка были раны? Можно было просто сказать: «Я Иисус, ты поступал правильно, пойдём в Рай, тупой придурок». На последней фразе Эрвин фыркнул. Он закончил писать для Леви определения. Его исправления и примечания были написаны зелёной ручкой, и Леви понял, что ему это нравится. Листок вернулся к хозяину. Эрвин улыбнулся ему и рассмеялся. — Вряд ли бы Иисус назвал кого-то тупым придурком, особенно в такой истории, — произнёс Эрвин и, подперев подбородок одной рукой, стал смотреть на Леви, как будто бы тот был самой интересной в мире вещью. — Но я согласен с твоей интерпретацией, это И-Н-Т-Е-Р-П-Р-Е-Т-А-Ц-И-Я, — произнёс он по буквам и подождал, пока Леви запишет слово. — Да, интерпретация, когда у тебя есть свои мысли или идеи по поводу того, что ты смотришь или читаешь. Понятно? Леви кивнул, записав слово. Ему правда было понятно. — Хорошо. Я согласен с тобой. Я тоже считаю, что это значит, что в качестве награды за свою доброту великан смог попасть в Рай. Белые цветы могут означать непорочность, это как чистота. — А, — кивнул Леви. Он начинал втягиваться в процесс. У Эрвина получалось вовлекать людей и поддерживать их интерес. Леви не отпускало раздражение из-за этого настойчивого мужчины, который не умел кататься на велике, но он понял, что хочет, чтобы его учили. А затем вспомнил, что Эрвин сказал во время их первого разговора. Свобода. Леви посмотрел на мужчину напротив, который всё так же не сводил с него глаз, будто в мире не существовало более интересного человека. Он проигнорировал это так же, как и тянущее чувство в груди. — Когда ты сидел тут в первый раз, — неуверенно начал он, — ты говорил про свободу. Что ты имел в виду? Эрвин оторвал голову от ладони и сложил обе руки с закатанными рукавами белой рубашки обратно на чистую поверхность стола. Он улыбнулся, и впервые в его голубых глазах Леви видел огонь. Он видел, что Эрвин уверен в том, что собирается сказать. — Мы живём в письменном мире, Леви. В мире, который полагается на письмо, книги и информацию в Интернете, — начал он, и Леви слушал. — В таком мире, если ты хочешь быть уважаемым и свободным, ты должен уметь писать и читать. Леви помолчал некоторое время, давая словам отложиться в голове. Прокрутил их туда и обратно. — Свобода, — повторил он, его губы непроизвольно кривились в присутствии этого человека, и ему это не нравилось, но сдержаться не получалось, — и уважение. У меня почти нет ни того ни другого, да? — В каком-то смысле есть, — ответил Эрвин мягким и ласковым голосом, — но, как я и сказал, без умения писать ты не можешь быть до конца свободным или уважаемым. Леви потёр глаза, и Эрвин закончил свою мысль. — Но у тебя удивительная память. Так бывает из-за недостатка письма. Его улыбка согрела его прекрасное лицо. Леви собрал все распечатки и новое задание. На этот раз не жалуясь. — Я не понимаю, — сказал Эрвину. Он перестал упрямиться, когда нужно было что-то спросить. — Это значит, что все свои знания ты держишь у себя в памяти, и поэтому она лучше, чем, скажем, у меня, — пояснил Эрвин и не покривил душой. — Я полагаюсь на заметки и книги. Посмотрев на него, Леви собрал все свои вещи в пластиковую папку и встал. — Спасибо, — тихо сказал и вышел из столовой, оставляя там учителя с пустым после кофе стаканчиком и полной мыслей головой. Не все из них были приятными.
