Неделька #beefleaf

— Я, — весело сказал Цинсюань, — пишу книгу. Уже много написал, но читать пока не стану, извини, Хэ-сюн, потом, сначала надо закончить! Поразительно было, как в одного человека умещается столько болтовни. Хэ Сюань помнил только один день, когда Цинсюань молчал, опускал взгляд и плакал, — и вспоминать его не очень хотел. Пусть лучше щебечет. — Я даже не просил. — Но тебе интересно, что я написал? — Нет, — сказал Хэ Сюань и отложил исписанные листы подальше. Он успел проглядеть первую главу: Цинсюань затеял писать про Се Ляня и его приключения. Вроде ничего такого в тексте не было, вряд ли Кровавый Дождь оскорбится и как-нибудь его обидит. Все остальные могли оскорбляться сколько угодно, потому что Черная Вода сильнее всех, кроме Кровавого Дождя. Где оскорбятся, там и умолкнут навсегда. Почерк у Цинсюаня был ужасный. Потом книга случайно попадет к переписчикам, а то он ничего не продаст и опять не будет есть досыта. Разговаривать было все еще трудно. Хэ Сюань приходил не очень часто, потому что после бесед чувствовал себя так, будто в одиночку встал против Белого Бедствия. Куда чаще он бывал рядом незримо — подбрасывал бродягам работу, еду, теплую одежду, якобы от богатых благотворителей. Если позаботиться об одном Цинсюане, он тут же все раздаст, Хэ Сюань выяснил это чуть не с первой же попытки. Приходилось делиться со всеми. На второй визит Хэ Сюань запретил называть себя «господин Черная Вода». «У меня есть имя», — сказал он. «Господин Хэ» превратилось в «Хэ Сюань», а потом в «Хэ-сюн» и сперва выговаривалось с трудом. Хэ Сюань делал вид, что труда не замечает, лишь бы и дальше так говорил. Его так давно не звали по имени. Они с Кровавым Дождем пользовались прозвищами — им обоим это оказалось удобнее. Имя на Небесах было фальшивым и чужим, даже если по нему окликали ласково, зовуще. Но настоящий Мин И сидел, запертый в подземельях Призрачного города, и Хэ Сюань каждую минуту, каждую секунду помнил и повторял: эти ласковые слова — не тебе. До «Хэ-сюна» Цинсюань дошел за три года. Столько же понадобилось, чтобы он перестал вздрагивать и замирать, если коснешься. Хэ Сюань хорошо умел ждать и знал, что время у него есть: смертному не заметить, что в него понемногу вливают силу — не дают случайно заболеть, не дают голодать, не дают мерзнуть. Что он не стареет, Цинсюань поймет позже, но Хэ Сюань надеялся, что к тому времени они уже научатся разговаривать нормально — и он сам все расскажет. Хэ Сюань потянулся поправить чужие растрепавшиеся спутанные волосы — Цинсюань так и не позволял помогать себе причесаться — и обмер. Тонкие пальцы обхватили его запястье — впервые за эти три года Цинсюань потянулся к нему сам, а не просто разрешил прикоснуться. — Ты... Хэ-сюн, ты его носишь! Левую руку охватывал тонкий браслет. Цинсюань когда-то подарил — они бродили по столице, цвел миндаль, и казалось, что ничего плохого еще долго не случится. Браслеты продавал старый ювелир, и Цинсюань долго рылся на прилавке, пока не выудил два абсолютно одинаковых. Один он тут же нацепил, а второй застегнул на руке своего Мин-сюна. Украшение вообще-то было парное — на левую руку и правую, и одному человеку, а не двоим, но Цинсюаня это совершенно не интересовало. Он пришел в восторг от своей придумки, нес какую-то чушь, а браслет так и остался. Хэ Сюань так привык, что на руке что-то есть, что и не думал снимать. Он перехватил руку Цинсюаня — тот резко выдохнул — и дернул к себе. Так и есть: второй браслет висел на запястье. Когда-то не висел, а облегал, но последние три года были тяжелые и голодные. Только браслет Цинсюань не продал, не обменял на еду и безопасность — так и носил. — Ты тоже носишь. — Ношу. Хэ-сюн думает, я дурак, да? — Кто ж еще-то. Ладонь Цинсюаня так и осталась лежать в его руке. Расслабленно и спокойно.