浮世UKIYO

浮世 U K I Y O

Она была красивой. Юнги очень хорошо помнит, какой красивой она была. Ему было всего двенадцать, когда они впервые встретились, но даже в таком юном возрасте Юнги мог сказать, насколько она красива. В каком-то… возможно, необычном смысле. У неё были сухие волосы с секущимися концами, слишком густой макияж, коротко стриженные ногти и явно старая или просто ужасно дешёвая одежда. Но она была очень красивой. Тогда она была ещё красивее, чем сейчас. Юнги держал дверь открытой, глядя на эту красивую незнакомку, которая была в комнате его матери. Сидела на кровати его матери. Как будто всё это принадлежало ей. У ног стоял открытый чемодан, на матрасе лежала сложенная одежда, а духи слишком сильно пахли ванилью. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, потом моргнула. — О, ты, должно быть, его сын. Рука Юнги крепче сжала дверную ручку. — Кто ты такая? — Моё имя Сон Сохён. — Мне плевать на твоё имя, кто ты такая? Сохён улыбнулась, плотно сжав губы и потускнев глазами. — Интересно. Ты говоришь прямо как твой отец. Совсем как он. Хоть это не было оскорблением, для Юнги оно звучало именно так. Чёрт, может быть, она считала, что для него это комплимент. Юнги отпустил дверную ручку и вошёл в комнату, не отрывая взгляда от Сохён. Она посмотрела на него, приподняв бровь, в её глазах светилось любопытство. — Кто ты? — снова спрашивает Юнги, сжимая кулаки у бёдер. — Я друг твоего отца, — ответила она. — Отныне я буду жить в этом доме. — Почему? — Потому что я его друг, — осторожно ответила она, — и он помогает мне, позволяя остаться здесь. Юнги не любил, когда люди кормили его ложью прямо в лицо. Он стиснул зубы, его грудь сжалась. — Это полное дерьмо. Сохён облизнула губы. — Ты ещё слишком мал, чтобы говорить такие слова, малыш. — У моего отца нет друзей. — Неужели? — И если бы ты действительно была его другом, то остановилась бы в одной из гостевых комнат. Это не гостевая комната. Она нахмурилась. — Никто не живёт здесь, так что… — Это комната моей матери. Понимание осенило её лицо, губы слегка приоткрылись, а глаза сузились, глядя на Юнги. — Я всё понимаю, — кивнула она. — Но твоя мать здесь больше не живёт. — Убирайся, — прошипел Юнги, в его груди нарастала ярость. — Это не твоя комната. Спи где-нибудь в другом месте. Сохён просто положила одну ногу на другую, откинулась назад на кровать почти собственнически. От этого действия у Юнги кровь застыла в жилах. — Нет, не могу. — Я же сказал… — Твой отец велел мне спать здесь. Слова давили на Юнги медленно, одно за другим, и каждое из них настойчиво врезалось в его мозг. Отец велел ей спать в комнате его матери. И вдруг всё обрело больший смысл. — Ты… — прорычал Юнги, и его голос эхом отразился от стен. — Ты никогда ею не станешь. Сохён усмехнулась. — Это и не входит в мои планы, малыш. — Ты никогда и близко не будешь такой, как она. Ты ничтожество! Жалкая копия! Женщина щёлкнула языком и наклонилась вперёд. Она раздвинула ноги и упёрлась локтями в колени, выставив вперёд грудь, словно животное, готовое броситься на свою жертву. — Послушай меня, мальчик, — прошептала она, — я здесь не для того, чтобы изображать любовь, я здесь не для того, чтобы заменить твою мать, и я уверена, что не хочу быть ей. Я здесь не ради тебя. Я здесь потому, что он сам этого захотел. И я не являюсь её заменой, — она усмехнулась. — Зачем твоему отцу понадобилась ещё одна копия той женщины, которую он сам отослал? Юнги не был дураком. Он знал, что ничего не может с этим поделать, не может отослать её, не может попросить отца перевести её в другую комнату. Его отец поместил её именно в эту спальню по одной причине: чтобы сделать заявление. — Может быть, не сейчас… — начал Юнги, тяжело дыша. — Но, как только я приду к власти, ты исчезнешь. Сохён усмехнулась и закатила глаза. — Я отошлю тебя прочь. Вышвырну тебя вон. Я отправлю тебя обратно на улицу. Выражение лица Сохён резко изменилось. — Что ты только что сказал? — Ты пахнешь как мусор, — Юнги презрительно скривил губы. — Твоё место на мусоре. — Ты проклятый… — Ты права, ты не друг моего отца. Ты его шлюха, — Юнги выпрямился, чувствуя себя ничтожным перед этой женщиной, которая отняла у него всё, что он имел. — Но, как только я приду к власти, ты больше не будешь принадлежать ему. Ты будешь всего лишь шлюхой. Здесь все шлюхи. А у шлюх нет власти, когда они никому не принадлежат. Сохён в одно мгновение налилась краской, руки начали трястись. Она встала, открыла рот, чтобы что-то сказать, но Юнги повернулся к ней спиной и быстрыми шагами вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Юнги не был глупцом. Возможно, он и не знал истинной причины, по которой его мать ушла, когда ему было девять лет, но у него было предчувствие. Сохён просто развеяла все его сомнения. Его мать сбежала, потому что знала, что она больше никому не нужна. Не тогда, когда его отец уже нашёл другую игрушку, чтобы держать её рядом с собой.

_____________________________________

В кафе полно народу. Сейчас раннее утро и офисные работники торопливо завтракают, выхватывая из рук официантов пластиковые стаканчики с кофе, выбегая из магазина и направляясь на работу. Юнги сидит у окна, держа в руке свою чашку кофе, всё ещё слишком горячего, чтобы пить его по-настоящему, поэтому он просто смачивает им губы, медленно потягивая его. Он видит хорошенькую девушку, проходящую между столиками и собирающую заказы, её кожа светится почти серебром, розовые волосы собраны в конский хвост. Не так уж часто Феи работают в общественных магазинах. Большинство из них оказываются в борделях или клубах, нравится им это или нет. Кажется, она счастлива. — Ты меня вообще слушаешь? Юнги поворачивается к Сокджину, который смотрит на него без всякого выражения, держа в руках чашку с капучино. — Отвлёкся, — признаётся Юнги. — Что ты говорил? Сокджин вздыхает и откидывает назад свои чёрные волосы. — Я говорил, что раньше эти голоса шептали, но теперь они, чёрт возьми, кричат. — Голоса. — О тебе и Чимине, — отвечает Джин. — Сеул уже кричит. Юнги хмыкает, подносит чашку к губам и делает глоток кофе, не обращая внимания на то, насколько он обжигающе-горячий. — После вашего маленького шоу в ресторане все только и говорят о вас двоих. Разница, однако, в том, что, когда они говорят о Чимине, они больше не называют его твоей новой игрушкой, — Джин делает паузу. — Теперь они говорят о нём как о чём-то неприкасаемом. Юнги медленно кивает. — И что? — Что ты имеешь в виду? — Таков был наш план. Теперь в Сеуле Чимина будут считать неприкасаемым. Это сработало. Ты не хочешь заказать что-нибудь поесть? При этих словах выражение лица Сокджина становится жёстче. Юнги уже достаточно долго его знает, чтобы распознать признаки предстоящего нагоняя, если Сокджин просто злится. В настоящее время похоже, что обе эти вещи вот-вот обрушатся на него, поэтому Юнги вздыхает и делает глоток кофе. — Юнги, — Джин ставит чашку и скрещивает руки на груди, — я понимаю, почему ты сделал то, что сделал, хорошо? Это не редкость, когда кто-то хвастается своим статусом, это ставит его в выгодное положение. Я всё понимаю. Юнги вздыхает. — Но?.. — Но, — говорит Сокджин, — боюсь, ты не думаешь о последствиях своих действий. Юнги вздыхает. — Сеул говорит. — Я всё понимаю, — Юнги делает ещё один глоток кофе и ставит кружку на стол. — Мне плевать на все последствия. Сокджин вздыхает, его глаза подрагивают, закрываясь от разочарования. — Ну конечно. — Мне действительно плевать. Как ты сказал, Сеул говорит. Он будет говорить независимо от того, делаю я что-то или нет. Но эти слухи также могут помочь нам. — Как они нам помогут? Юнги пожимает плечами. — Я сделал то, что сделал, Сокджин. Теперь уже слишком поздно сожалеть об этом. Если мои действия помогут мне меньше беспокоиться о безопасности Чимина, я буду считать это победой. После этого Джин довольно долго молчит. В наступившей тишине Юнги успевает допить кофе. Он оглядывается и видит, что кафе медленно пустеет, офисные работники уже ушли. Несколько студентов остались, Юнги видит, что официантка уже стоит за прилавком, ставя чистые кружки на полку. Она оборачивается, и их глаза на мгновение встречаются. Фея моргает, прежде чем улыбка растягивает её губы, глаза мерцают. Она кивает в знак приветствия, Юнги натянуто улыбается ей и кивает в ответ, прежде чем снова сосредоточиться на Сокджине. Мужчина водит указательным пальцем по краю своей кружки, выражение его лица нейтральное, когда он смотрит на Юнги. — Тебя не волнуют последствия, — повторяет он. — Не волнуют. Сокджин кивает. — Так что тот факт, что ты пахнешь Суккубом, — это просто совпадение. Чёрт. Юнги тяжело сглатывает, продолжая смотреть Сокджину в глаза, потому что знает, что отвернуться означало бы поражение. Сокджин вздыхает. — Любой бы заметил, — говорит он. — Ты… это очень сильный запах. И пахнет он совсем не так, как твой одеколон, так что я просто думаю, что это запах Чимина. Намджун сказал мне, что от него пахнет цветами, — мужчина кладёт локти на стол. — Юнги, от тебя так и разит им. Немного кофе, оставшегося в кружке, быстро остывает. Юнги вздыхает. — Что ты хочешь от меня услышать, Сокджин? — Правду. — Правду, — он кивает сам себе, а затем смотрит на человека, сидящего перед ним. — Мы переспали. Юнги давным-давно научился читать Сокджина. Он не из тех, кто даёт волю своим истинным эмоциям, по крайней мере, небрежно. Сокджин знает, насколько дорогими могут быть эмоции, поэтому он всегда был хорошим мастером, чтобы их скрыть. Поэтому Юнги научился читать другого человека по-своему, хватаясь за те мелочи, которые он выпускал неохотно. Юнги смотрит на неподвижного Сокджина. Тот стоит очень тихо, что должно означать, что он задерживает дыхание. Это выдаёт очень слабая линия его челюсти, которую никто не заметит при первом же неосторожном взгляде. Но Юнги, очевидно, это замечает. Его руки неплотно сжимают кружку, но его глаза устремлены на Юнги. Слишком много зрительного контакта — Сокджин не тот человек, который чересчур долго держит зрительный контакт: глаза могут выдать много дерьма. Всё это говорит о том, что прямо сейчас Ким Сокджин в ярости. Затем Джин делает глубокий вдох очень медленно, его глаза не отрываются от глаз Юнги. — Вы переспали, — повторяет он ровным, как полированная кожа, голосом. Да, он определённо сейчас кипит от злости. Юнги кивает. — Дважды, — он делает паузу. — Ну, скажем, полтора. Джин прищёлкивает языком и делает глоток капучино. — Так вот почему ты решил встретиться здесь? В этом кафе. Потому что ты знал, что если бы сказал мне это в уединённом месте, то мои руки были бы у тебя на шее именно в этот момент? Юнги снова кивает. — Именно. — Потому что я бы это сделал, Юнги. Я бы задушил тебя, чёрт возьми, если бы мог. — Я прекрасно это понимаю. — Я бы тебя жестоко задушил. Юнги хмурится. — А можно ли вообще задушить кого-нибудь нежестоко? — Я могу быть уверен, что это действительно чертовски больно, — Джин расправляет плечи. — Я могу продолжать это делать столько, сколько захочу, держать тебя живым сколько мне будет угодно, прежде чем я действительно убью тебя. Юнги указывает на него пальцем: — Вот почему ты никому не нравишься. — Зачем… зачем ты это делаешь? — Сокджин вздыхает и потирает переносицу. Он говорит не со злостью, скорее как разочарованный родитель. Но Юнги знает, что это не так. — Я не понимаю, как ты можешь так себя вести? Неужели ты действительно так нуждаешься в заднице, что готов всем рискнуть? Юнги с трудом сдерживает желание закатить глаза. — Не будь таким грубым. — Я буду настолько грубым, насколько мне будет угодно, когда глава самой могущественной семьи Сеула решит уничтожить империю только потому, что ему нужно потрахаться, — кипит Джин, посылая ему гневный взгляд. — Серьёзно, почему? Почему ты ведёшь себя так чертовски безрассудно? Может быть, это просто назло? От скуки? Поэтому? — Нет. — Если тебе так сильно нужно потрахаться, ты можешь просто взять шлюху. — Мне не нужна шлюха. — Тогда почему ты трахаешься с одной из них? Юнги непроизвольно сжимает челюсти, дрожь пробегает по его телу, и он понимает, что черты его лица становятся жёстче. — Это… — мужчина откашливается. — Я вовсе не это имел в виду. — Именно это ты и имел в виду, — спокойно отвечает Юнги. — Кажется, все так думают. Даже Чимин. Что я просто сплю со шлюхой, как будто это всё, что я о нём думаю, — он несколько секунд смотрит на пустую кружку. — Что он просто шлюха. После этого Сокджин замолкает, его глаза снова устремляются к окну. Примерно через минуту к их столику подходит официантка, улыбается Юнги и спрашивает, не хочет ли он ещё выпить. Юнги качает головой и позволяет Фее забрать пустую кружку. — В этом-то и проблема, Юнги, — неожиданно говорит Сокджин. — Ты не считаешь его шлюхой. Ты не относишься к нему как к одному из них. Я бы не беспокоился, если бы это было так. Юнги вздыхает. — Если ты думаешь, что у меня есть к нему чувства, то ошибаешься. — Разве? — Джин смотрит на него с неподдельным любопытством. — Разве я ошибаюсь, Юнги? — Я не люблю его. — Чувства не ограничиваются любовью и ненавистью. Там, посередине, есть ещё кое-что. Однажды ты сказал мне, что хочешь защитить его, — Сокджин отрицательно качает головой. — Ты… ты испытываешь к нему чувства. Он тебе нравится. Ты заботишься о нём, он стал твоей слабостью. — Я сделал его неприкасаемым. — Да, для пары банд и семей. Ты думаешь, это не позволит Гону использовать его против тебя? А если голоса пойдут в ход? У тебя есть враги, неужели ты действительно думаешь, что никому не хватит смелости попытаться что-то сделать? Юнги сжимает губы, и Сокджин смотрит на него с чем-то похожим на удовлетворение во взгляде. — Пока они думают, что он твой новый любовник для тех случаев, когда тебе скучно, он будет в порядке, но, если они поймут, что он что-то значит для тебя, тогда парень может считать себя мёртвым. Ты должен это понимать. — Ты думаешь, я спокоен? — спрашивает Юнги, чувствуя некоторое раздражение от того, как Сокджин разговаривает с ним. Что не должно было его удивить, но всё же. — Ты думаешь, что я просто переспал с ним, полюбил его, как ты сказал, а потом просто пожал плечами и пошёл спать? — Разве не так всё и было? — Нет. Но всё это, что бы ни случилось между нами, не твоё дело. Сокджин усмехается, выглядя ещё более раздражённым, чем раньше. — О, пожалуйста. Это всё чушь собачья. Ты мог бы сказать «нет», но ты этого не сделал. — Ты не понимаешь, — устало отвечает Юнги. — Невозможно сказать «нет». Сокджин выгибает бровь, совершенно невпечатлённый. — Ты сейчас серьёзно? Он действительно ничего не понимает, и, возможно, даже если бы Юнги попытался объяснить, ситуация не изменилась бы. Сокджин не знает, каково это — прикасаться к Чимину, он не знает, насколько сладки звуки, которые он издаёт, он абсолютно не имеет ни малейшего понятия о том, насколько соблазнителен его запах. Как это ошеломляет, как это может свести его ни к чему, кроме чистого желания. Но он этого не знает. — Просто забудь об этом, — говорит в конце концов Юнги, чувствуя себя совершенно разбитым. — Это… я не могу это объяснить, так что просто забудь об этом. Джин что-то бормочет себе под нос, но слишком тихо, чтобы Юнги мог расслышать. Честно говоря, это удача, что Джин вступает в игру. Через несколько мгновений Сокджин смотрит на него взглядом, в котором нет ни враждебности, ни гнева. — Я не могу запретить тебе делать то, что ты хочешь, — говорит мужчина. — В конце концов, никто не может сказать тебе, что делать. Но я могу дать тебе совет. — Можешь. — Не позволяй Чимину ещё больше проникать в свою душу, — Джин на секунду замолкает. — Постарайся… я не говорю тебе, чтобы ты избегал его, но постарайся не становиться ещё более влюблённым, чем сейчас. Ты сказал мне, что видишь в нём себя, и я это понимаю. Я понимаю, что эмоции могут быть глупыми, но, пожалуйста, постарайся оставить их такими, какие они есть сейчас, — Джин снова подносит свою кружку ко рту. — Ради него самого, Юнги. Юнги хочет сказать Сокджину, что ему не нужно беспокоиться о благе Чимина. Суккуб здесь не для эмоций, он здесь для секса. Всё, чем для него является Юнги, — это кусок мяса, которым он хочет питаться, когда голоден. Эта часть всё ещё остаётся чертовски неясной. Но прежде чем он успевает это сделать, в кармане его кожаной куртки начинает жужжать телефон. Юнги мгновение смотрит на экран, а затем берёт трубку. — Хосок, что случилось? — Наш гость уже здесь. Юнги выгибает бровь. — Быстро. — Тебе не нравится, когда я медлю. — Это верно, — Юнги кивает Сокджину, тот вздыхает, достаёт бумажник и оставляет немного денег на столе, прежде чем они оба встают. — Где ты? — Район Геом-ын Вом. — Мы будем там через полчаса, — Юнги заканчивает разговор и выходит вслед за Джином из кафе. Он бросает последний взгляд на официантку, удивляется, почему ей так повезло, в отличие от других, спрашивает себя, какая цепь событий смогла уберечь её от борделей, что она оказалась в таком хорошем месте. Но он рад, что это случилось. Он рад, что она не оказалась в одном из его борделей.

_____________________________________

Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Юнги в последний раз был в районе Геом-ын Вом днём. Когда Сокджин ведёт машину по узким улочкам, Юнги думает, что этот район выглядит совсем иначе, нежели ночью. Неоновые и светодиодные вывески ресторанов и магазинов горят, но с солнечным светом, светящим прямо на них, их ослепляющий и красочный эффект исчез. Это просто безвкусные знаки, о которых никто по-настоящему не заботится. Они проезжают мимо ресторана «Jinju», где они с Чимином впервые обедали вместе. Заведение ещё закрыто, вывеска на нём даже не горит, окна не запотели, как в прошлый раз. — Ты знаешь, что означает «ukiyo»? Чимин не объяснил ему значение этого слова. Он просто позволил ему повиснуть в воздухе без всяких объяснений. Просто плавающее слово. Возможно, он мог бы и сам найти его значение, но по какой-то причине это кажется неправильным. Надо ещё раз спросить Чимина. Сокджин сворачивает в переулок поменьше, темнее, чем главная дорога, так как солнечный свет не совсем успевает проникнуть за высотные здания, которые его окружают. Через несколько минут они добираются до открытой площади, совершенно пустынной, если бы не машина Хосока, которая припаркована перед одним из складов, принадлежащих Юнги. Металлическая и ржавая дверь гаража не полностью опущена, оставляя несколько дюймов открытыми. Джин останавливает машину, глушит мотор и со вздохом расстёгивает ремень безопасности. — Ну что, готов? — спрашивает он. — Не совсем. Но разве у нас есть выбор? — Нет. Юнги хмыкает, потом выходит из машины, захлопывает за собой дверь, и они оба направляются ко входу. Однако, прежде чем они добираются до него, дверь гаража поднимается ещё выше и в поле зрения появляется Хосок, слегка пригнувшийся под ней, чтобы выйти. — Вы приехали, — говорит он, как только его глаза останавливаются на Юнги и Сокджине. — Он внутри. Юнги хмыкает, обращая внимание на растрёпанный вид Хосока: первая пуговица его красной рубашки расстёгнута, а шея и лоб покрыты тонким слоем пота. — Вы начали без меня? Ты потный, как свинья. Хосок усмехается. — Ты бы видел Намджуна. Но нет, мы не начинали, Бомсок просто немного подрался. — Бомсок? — спрашивает Сокджин, явно сбитый с толку. — Наш дилер из Пусана, тот, кто возится с нашими наркотиками, — Хосок потирает нос. — Он приехал сюда с кратким визитом. — О, это определённо будет быстро, — бормочет Сокджин, затем проходит мимо Хосока и тоже присаживается под дверью, исчезая из поля зрения Юнги, как только он оказывается внутри. Хосок бросает взгляд на Юнги. — Чонгука нет. Юнги хмурится. — Почему? Ты ему звонил? — Да, но он не берёт трубку. Это странно. Чонгук всегда берёт трубку, никогда не игнорирует звонки. Но это было до Тэхёна. — Думаю, с ним всё нормально, — говорит Юнги. — Что-то случилось с Тэхёном. Иначе он был бы здесь. — Нам стоит волноваться? Юнги выгибает бровь. — Разве мы можем не волноваться о Чонгуке? — Вполне справедливо, — вздыхает Хосок и пожимает плечами. — Как бы то ни было, давай просто покончим с этим. Этот парень чертовски раздражает, и он сопротивляется, как осёл. Юнги фыркает и затем следует за Хосоком внутрь склада, нагибаясь, чтобы проскользнуть под приподнятую дверь гаража. Внутри стоит спёртый воздух, и вонь пота заставляет Юнги сморщить нос. Свет частично включён, оставляя значительную часть пустого и большого пространства тёмным, только слабо освещённым. Юнги замечает Намджуна в нескольких шагах от себя, он стоит скрестив руки и прислонившись спиной к стене, Сокджин рядом с ним. Перед ними стоит пустой стул, стол с чем-то похожим на документы, а с другой стороны на ещё одном металлическом стуле сидит Бомсок. Когда Юнги подходит к столу, он видит, что бедняга дрожит как осиновый лист, тихонько всхлипывает, не сводя глаз с собственных коленей. Юнги вздыхает и идёт к стулу. Он подтягивает его поближе к себе, и при скрежещущем звуке, который издают ножки стула о пол, Бомсок вздрагивает и напрягается ещё сильнее. Юнги садится и берёт лежащие перед ним документы. Среди них простое удостоверение личности, водительские права и его бумажник. Внутри него Юнги находит фотографии маленькой девочки с хвостиками и всем прочим, широко улыбающейся в камеру. Юнги всё записывает. — Документы настоящие? — Да, — отвечает Намджун. Юнги кивает, а затем поворачивается к Бомсоку, который смотрит вниз и потеет так чертовски сильно, что Юнги испытывает отвращение. Его одежда промокла, прилипла к телу, волосы прилипли ко лбу. — Значит, тебя зовут Ким Бомсок. Мужчина не отвечает, только издаёт какой-то хриплый звук и вздрагивает. Его запястья крепко привязаны к подлокотникам металлического кресла, кулаки дрожат. — Бомсок, — повторяет Юнги, — когда я говорю с тобой, ты смотришь на меня, ты понял? Опять же человек издаёт какой-то невнятный звук, он сглатывает тяжело и вот наконец поднимает лицо вверх. Он смотрит на Юнги широко раскрытыми глазами, пот стекает по его лбу и прилипает к ресницам, кожа лишена всякого цвета. Этот парень до смерти перепуган и всё же попытался ударить Юнги ножом в спину. Чёртов идиот. — Ты ведь знаешь, почему ты здесь, не так ли? — спрашивает Юнги, откидываясь на спинку стула. Бомсок открывает рот, чтобы ответить, но из него вырываются лишь сдавленные хриплые звуки. Он пытается снова, но вновь терпит неудачу. Он молод, может быть, чуть за тридцать. Некрасивое, но приятное лицо, если бы не синяки на скулах и рана на нижней губе — вероятно, подарок Хосока. — Го-господин Мин, — заикаясь, произносит наконец Бомсок дрожащим и слабым голосом. — Я… я не знаю, не знаю… — Не знаешь? Но мой друг сказал мне, что ты здорово сопротивлялся, не так ли? — Юнги поворачивается к Хосоку. — Так ведь? Хосок кивает. — Он не хотел садиться в нашу машину, когда мы приехали за ним. — А зачем тебе драться, если ты не сделал ничего плохого, Бомсок? — спрашивает его Юнги. — Ты мог бы просто принять приглашение и теперь не сидел бы тут, привязанный к этому проклятому стулу. Посмотри на себя, чёрт возьми, ты потеешь, как свинья. Бомсок начинает трястись ещё сильнее, его глаза лихорадочно перебегают с Юнги на Хосока, а затем снова на Юнги. — Господин, — шепчет он. — Пожалуйста. — Пожалуйста? Пожалуйста, что? — Я ничего не знаю, Господин, клянусь вам. — Знаешь. Скажи мне, почему ты испортил наши товары, Бомсок? Сколько времени ты уже с нами, м-м? Бомсок сглатывает. — П-пять лет. — Пять лет. Разве я плохо обращался с тобой все эти пять лет? — Нет, Господин Мин. — Тогда зачем ты это сделал? — Я… — Бомсок резко качает головой. — Нет… пожалуйста, не заставляйте меня говорить вам, Господин, пожалуйста. Юнги хмурится. Он бросает взгляд на Намджуна, но тот выглядит таким же растерянным, как и он сам. — Бомсок, может быть, твоя позиция не совсем ясна тебе. Я заставлю тебя рассказать мне всё, ты захочешь рассказать мне всё. Поверь мне, ты действительно захочешь этого. Бомсок давится рыданиями, глаза его наполняются слезами. Юнги не понимает, что за чертовщина тут творится. Этот человек слаб, он напуган до полусмерти. Обычно такие парни, как он, долго не задерживаются. Чёрт возьми, такие парни, как он, даже не дают Юнги начать задавать вопросы, они просто выплёвывают свои признания так быстро, что Юнги едва улавливает их слова. — Сколько тебе заплатил Гону? — Нет-нет, он убьёт меня, Господин, — бормочет Бомсок, закрывая глаза и подрагивая нижней губой. — Он убьёт меня, если я скажу вам, пожалуйста. О. Юнги облизывает губы, когда приходит осознание: он не боится Юнги, Бомсок боится Гону. — Я убью тебя, если ты не ответишь мне, Бомсок, — Юнги наклоняется вперёд. — Кажется, я сказал тебе, что ты должен смотреть на меня, когда я говорю? Он поднимает голову, медленно открывая глаза, слёзы на его лице смешиваются с потом. — У меня мало времени и ещё меньше терпения, Бомсок. Ты можешь начать петь, потому что у меня нет времени на эту ерунду. Ты расскажешь мне о Гону, расскажешь, что он тебе обещал и как руководил всей этой сделкой. Бомсок тупо смотрит на него долго, дрожа, плача и громко всхлипывая. И в конце концов он снова говорит: — Господин, я не могу, он убьёт меня. Юнги вздыхает. — Намджун, развяжи ему руки, Хосок, а ты держи его на месте. Как только Хосок и Намджун начинают двигаться, Бомсок начинает метаться на стуле, пытаясь освободиться от своих пут, но безуспешно. Он, кажется, хочет начать брыкаться, но Юнги видит, что его ноги тоже привязаны к стулу, ступни босые. — Сокджин, дай мне свой нож. Джин напевает что-то себе под нос, подходит к нему, достаёт из внутреннего кармана пиджака перочинный нож и протягивает Юнги. Это прекрасный клинок, Юнги купил его в Японии в подарок к тридцатилетию Сокджина. Ручка чёрная и красиво выгравированная белым, с античными иллюстрациями, отполированная и гладкая в руке Юнги. Он смотрит, как Хосок кладёт руки на плечи Бомсока, крепко сжимая их, а Намджун начинает развязывать узлы на его запястьях. Юнги быстро снимает защиту и рассматривает острое толстое лезвие ножа. — У меня не самые лучшие отношения с Якудза, — говорит Юнги. — Они одержимы честью, понятием семьи. Мы с ними не ладим. Якудза ни хрена нельзя доверять, их гордость всегда на первом месте. Но… — Юнги убедился, что Бомсок смотрит на него. — Я действительно ценю некоторые их традиции. Ты знаешь, что означает Отосимэ? Бомсок не отвечает, он даже не сопротивляется больше, он просто дрожит и потеет. — Это значит «деньги, заплаченные за разрешение драки», — Юнги кладёт нож на стол. — Мне нравится сама мысль об этом. На самом деле всё дело в том, чтобы заплатить долг, понимаешь? Ты облажался, так что постарайся исправить это дерьмо. А теперь ты определённо облажался. — Господин… — Юбицумэ. Ещё одна их приятная практика. Она написана кандзи для пятого пальца и разреза, — Юнги кивает. — Это делается, когда кто-то из членов семьи вредит собственному клану. Бомсок хнычет. — Господин Мин, если… если я заговорю, он… — Отрежь себе пятый палец, Бомсок. На мгновение Бомсок перестаёт трястись. Он просто смотрит на него широко раскрытыми тёмными глазами и разинутым ртом. Как будто он не может в это поверить. Юнги моргает. — Я неясно выразился? — Господин, если бы вы могли… пожалуйста, смилуйтесь, пожалуйста. Я не могу говорить, Господин… — Твоя дочь очень хорошенькая. Бомсок резко втягивает воздух, его челюсти крепко сжимаются. — Она кажется очень милой. Она хорошая дочь? — Господин! — А может, стоит привести её сюда и отрезать палец ей? От одной только мысли об этом у Юнги сводит живот, и в тот момент, когда острый страх искажает черты лица Бомсока и затуманивает его глаза, Юнги на самом деле чувствует, что сейчас он согнётся и его вырвет. — Господин, — шепчет мужчина, — пожалуйста. — Ты же не хочешь, чтобы я испортил лицо твоей дочери? — Нет, — бормочет он, — нет, Господин Мин. Юнги кивает. — Отрежь себе пятый палец. Бомсок остаётся неподвижным, он продолжает смотреть на Юнги, умоляя его глазами, пока не понимает, что это не сработает. Он сглатывает и смотрит на лезвие, лежащее на столе. Медленно, очень медленно Бомсок сжимает нож правой рукой, сильно дрожа при этом. Из-за его спины Хосок посылает Юнги взгляд, который тот не может полностью разгадать. Бомсок кладёт левую руку на стол, ладонь сильно прижата к дереву, пальцы дрожат. Он всхлипывает, как только подносит нож к мизинцу, лезвие просто парит над ним, дрожа. — Как зовут твою дочь, Бомсок? Мужчина закрывает глаза и издаёт прерывистый звук, прежде чем успевает ответить: — Аэрин. — Аэрин. Сделай это для Аэрин. Бомсок делает глубокий вдох, открывает глаза, его подбородок выпячивается вперёд, зубы скрипят. Он кладёт остриё клинка на стол, его дыхание становится всё более частым, неистовым, капли пота заставляют его яростно моргать глазами. Он хрипит как раз перед тем, как наконец одним быстрым и резким движением опускает нож. А потом он начинает кричать. Юнги сжимает челюсти, глядя на кровь, которая начинает литься из раны, он видит разрубленную кость, чувствует запах проклятой крови. Бомсок тяжело дышит, кряхтя от боли, его тело напрягается, когда он закрывает правую руку левой, пытаясь остановить кровь. — Принеси ему тряпку или что-нибудь ещё, — говорит Юнги Сокджину, который просто вздыхает и выуживает носовой платок из нагрудного кармана пиджака. Он бросает его на стол, и Бомсок тут же хватает его и прижимает к открытой ране, кровь быстро пропитывает белую ткань. — Ты хорошо поработал, Бомсок, — говорит Юнги. — А теперь мы же не хотим отрезать ещё один палец, правда? Ответь мне. — Нет, Господин, — шипит мужчина. — Мы не хотим. — Вот почему отныне ты будешь отвечать на мои чёртовы вопросы. Ты всё время говоришь, что Гону убьёт тебя, ты его боишься. Ты боишься его, когда я стою прямо перед тобой, — Юнги делает паузу. — Ты должен бояться меня, Бомсок. Ты застал меня в дерьмовом настроении, я сам перережу все твои чёртовы пальцы, если ты не начнешь говорить. Бомсок прижимает раненую руку к груди, не отводя глаз от отрубленного пальца, лежащего на столе. Он, должно быть, обдумывает свои варианты и понимает, что у него нет выбора. Адреналин, должно быть, тоже подскочил. — Он приходил ко мне примерно месяц назад. Может быть… может быть, чуть раньше, — начинает он, и Юнги наклоняется вперёд. — Но с… с другим именем, Господин. — Что за имя? — Джейвон, Господин. Он сказал, что его зовут Джейвон. Юнги кивает. — Хорошо. Хорошо, продолжай. Бомсок сглатывает, смотрит на Юнги и снова начинает говорить: — Он предложил мне… большую сумму денег, чтобы я испортил товар, Господин. Товар, который должен был быть доставлен именно в этот день. — Он сказал тебе, что это должен быть именно тот груз? — спрашивает Юнги. — Тот, что на ноябрь. Бомсок натянуто кивает. — Да, Господин Мин, именно этот. — Ты знаешь почему? — О нет, Господин. Нет, я не знаю, я ничего не знаю. Я никогда не задавал вопросов, Господин, никогда. — Но ты согласился. Неужели ты так жаждал денег, Бомсок? Так сильно, что ты решил ударить меня в спину. Бомсок облизывает губы. — Моя жена больна, Господин. Лечение очень дорогое. — Ты думаешь, меня это волнует? — это не так. Ему не всё равно. Чёрт возьми, ему не всё равно. — Что ещё? — Юнги достаёт сигареты: ему действительно нужно покурить сейчас, он чертовски нуждается в этом. Он быстро закуривает сигарету и глубоко затягивается, надеясь, что Бомсок не заметил лёгкой дрожи его руки. — Он немедленно заплатил мне, Господин. И… и он велел мне не называть его имени. Что у него много имён, Господин, и каждое из них очень важно. И… он звонил мне примерно раз в неделю, давал указания. — Какие указания? — Он сказал мне, что… что я должен отправить товар без таблеток, Господин. И что он собирался послать мне дешёвый кокаин, чтобы заменить им чистый. — Как он его прислал? Через третьего человека? — Он… он просто пришёл. Однажды утром к моему дому, может быть… может быть, две недели назад. Иногда он просто звонил и просто рассказывал о себе. Он просто говорил какую-то чушь, случайную чушь, которую я не понимал. Что он знал, что делает, что он всё это получит, что вы будете злиться, Господин. Юнги прищёлкивает языком. — Да, я злюсь. Я действительно чертовски зол, Бомсок. Ты меня разочаровал. У тебя есть что-нибудь ещё или это всё? Бомсок издаёт жалобный звук, его голова на мгновение откидывается назад, и Хосок толкает её вверх. — Господин, пожалуйста, это всё, что я знаю, всё, что он мне сказал. Не говорите с ним, Господин, я вас очень прошу. Он убьёт меня, Господин, он убьёт меня. Он сказал мне, Джейвон рассказал мне все способы, которыми он собирался убить меня. Он сказал, что перережет мне горло и засунет туда мой член, он… он погубит меня, Господин Мин. Чёрт возьми, какой ублюдок! Юнги делает глубокий вдох, затем встаёт и затягивается дымом. — Тебе не придётся беспокоиться о Гону. Ты умрёшь здесь же. Глаза Бомсока расширяются, Юнги смотрит на Намджуна и кивает, прежде чем отойти от стола в сторону. Намджун достаёт пистолет, и тут же Бомсок начинает метаться в кресле, хватка Хосока на его плечах становится сильнее, он обхватывает рукой шею мужчины, чтобы тот не двигался. — Ты! — Бомсок кричит так громко, что кажется, будто у него лопнут голосовые связки. — Ты чёртово животное! Ты же не человек, ты чёртов зверь! Ты будешь… будешь гнить в аду! — с каждым словом он сплёвывает, слюна стекает по его подбородку, глаза красные и широко раскрытые, что делает его похожим на сумасшедшего. — Ты меня слышишь?! Мин Юнги, ты будешь гнить в аду! — Господи Иисусе, — простонал Юнги, — Намджун, просто всади ему пулю в лоб. Намджун закатывает глаза и встаёт рядом с ним, а Хосок откидывается назад и продолжает держать Бомсока. Намджун прижимает дуло пистолета к виску Бомсока, палец на спусковом крючке. — Я надеюсь, что Джейвон сожжёт тебя заживо! — кричит он с красным лицом. — Я надеюсь, что он сожжёт всё, что у тебя есть, твою проклятую империю, твой город и ту шлюху, которую ты держишь в своём доме! Намджун замирает, его глаза устремляются на Юнги, но он не нажимает на курок. Хосок тоже, кажется, на мгновение напрягается, хмурое выражение искажает его черты. А Юнги… Юнги вдруг становится очень жарко. — Намджун, — говорит Юнги и начинает стягивать с себя куртку, — убери пистолет и свяжи этого ублюдка. — Юнги… — Сокджин пытается заговорить, но Юнги его не слушает, он просто протягивает ему свою куртку и идёт к столу, зажав сигарету между губами. Он ждёт, пока Намджун положит пистолет на стол и снова привяжет запястья Бомсока к стулу, а тот ворчит и сыплет проклятиями, глядя на Юнги с ядом в глазах. Носовой платок, который мужчина прижимал к ране, падает на пол, и Юнги несколько секунд смотрит на его руку. Кровь значительно замедлилась, кожа вокруг раны стала красной. Юнги стоит перед ним мгновение, делая ещё одну затяжку, прежде чем прижимает горящий кончик сигареты прямо к открытой плоти. Бомсок снова кричит, должно быть, больше из-за чувствительности кожи, чем из-за жары, Юнги просто давит сильнее, пока сигарета не сгибается и не ломается. — Что ты только что сказал, м-м? — спрашивает Юнги, как только Бомсок, кажется, успокаивается, его грудь быстро поднимается и опускается, пот снова заливает его. Бомсок не отвечает. Он изо всех сил старается держать глаза открытыми, чтобы просто смотреть на Юнги, как будто хочет, чтобы тот упал замертво. Юнги хмыкает, потом садится на стол и смотрит на Хосока. — Придвинь стул поближе и держи его неподвижным. Хосок повинуется, подталкивая его ближе к Юнги, пока они не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. Юнги видит, как Хосок напрягается. Ноги Бомсока раздвигаются верёвкой, которая привязывает его к ножкам стула; Юнги ставит левую ногу на правое колено мужчины, а затем резким и быстрым движением пинает его в промежность. Бомсок кричит, краска спадает с его лица, слёзы быстро наполняют его глаза. Юнги не смягчается, даже когда мужчина пытается подтянуть колени поближе друг к другу. Юнги продолжает упираться ногой в промежность мужчины, не обращая внимания на его крики и вопли. Через несколько секунд он останавливается, упираясь ногой в пах мужчины и надавливая вниз. — Что ты, чёрт возьми, знаешь про эту шлюху? — спрашивает Юнги, его голос звучит ровно, но он делает это с трудом. Бомсок корчится на стуле, всхлипывая, а Хосок не даёт стулу сдвинуться с места. — Н-ничего, Господин, я ничего не знаю, мне так жаль, очень жаль! — Ты ничего не знаешь, а только что говорил о нём. Ты говорил, что он сгорит, не так ли? — Юнги сильнее давит ногой, чувствуя, как его собственный рот кривится от отвращения, а в желудке поселилась тошнота. Юнги крепко сжимает подбородок мужчины, пальцы впиваются в кожу, он притягивает его лицо ближе и прижимает ногу ещё сильнее, не обращая внимания на пронзительный крик, который издаёт мужчина. — Откуда ты, чёрт возьми, знаешь о нём? Клянусь, если ты мне ничего не скажешь, я заставлю тебя отрезать свой собственный грёбаный член точно так же, как ты отрезал палец. — Я ничего не знаю, Господин, ничего не знаю! — скулит Бомсок. — Он… он лишь как-то говорил о нём! Он сказал, что ты держишь в своем доме шлюху, только это! Что вы… что вы прониклись симпатией к этой шлюхе! Ничего больше, ничего! Чёрт. Юнги отпускает мужчину и отдёргивает его ногу Чёрт. Он всё знает. Гону знает. Юнги делает глубокий вдох. — Спасибо тебе за твои ответы, Бомсок. На мгновение, очень короткое мгновение, Бомсок, кажется, вздохнул с облегчением. Тень улыбки уже растягивает его губы, глаза наполняются слезами и надеждой. Только на мгновение. Юнги берёт со стола пистолет Намджуна и целится в голову Бомсока. Хосок чертыхается и тут же убегает влево, стараясь держаться подальше от вспышки огня. Юнги смотрит в глаза Бомсоку, видит ту самую секунду, когда тот понимает, что сейчас умрёт, и нажимает на курок. Раздаётся выстрел, пуля пробивает череп Бомсока насквозь, кровь туманится в воздухе, отдача пистолета заставляет его руку на долю секунды дёрнуться, а потом всё кончается. Голова Бомсока запрокинута назад, глаза широко открыты, губы разомкнуты. Его лицо даже невозможно узнать. Только мрачно открытый лоб с отсутствующими кусками плоти. Юнги делает вдох, затем выдох, чувствует, как его лёгкие расширяются, а затем сдуваются. Он кладёт пистолет обратно на стол и встаёт на ноги, смотрит вниз и обнаруживает, что большая часть крови оказалась на его рубашке, расплывшись красными пятнами. — Чёрт, — бормочет он, — это будет сложно убрать. Позади него кто-то откашливается. Юнги оборачивается и видит, что Сокджин протягивает ему свою куртку. — Итак, это было довольно неприятно, — говорит он, как только Юнги берёт предмет одежды из его рук. — Да. Намджун, ты не хочешь прибраться? — Куда ты хочешь, чтобы я его бросил? — спрашивает Намджун. — В реку Хан, всё равно, куда именно. Подальше от наших районов. — Я помогу, — добавляет Сокджин, и Юнги выгибает бровь. — С каких это пор ты занимаешься уборкой? — Но это лучше, чем остаться с тобой, когда ты выглядишь как олицетворение кровавой бани, — Сокджин поправляет куртку и кивает Намджуну. — У нас где-то есть пакеты? — Да. Хосок берёт свой плащ и надевает его, затем хватает Юнги за руку и тащит прочь. Сначала он позволяет ему проскользнуть под гаражную дверь, потом тоже выходит и опускает её полностью. Юнги смотрит на Хосока пару мгновений, его друг кажется… обеспокоенным. Но Хосок почти всегда обеспокоен, так что… — Я в порядке, — говорит Юнги, прежде чем вытащить пачку сигарет. — Так что не спрашивай. Хосок закатывает глаза. — У тебя всё лицо в крови. — Я знаю. Хочешь покурить? Хосок кивает и принимает сигарету, которую протягивает ему Юнги, затем они идут к машине Банши и оба прислоняются к её борту, спокойно куря некоторое время. Юнги это нужно. Тишина. Ему всегда нужен момент после того, что он делает. Хосок тоже это знает, поэтому даже не пытается открыть рот. Юнги закрывает глаза и в последний раз представляет себе лицо этого человека. Он вспоминает выражение его глаз, когда Юнги поднял пистолет, лишённое каких-либо эмоций, если не смирения. Теперь, пока память ещё свежа, Юнги пытается уловить каждую деталь этого лица. «Его звали Ким Бомсок, — думает Юнги, — и я убил его». И точно так же он добавляет ещё одно лицо к тем, кто будет посещать его кошмары. У каждого есть свой способ справиться с тем, что он делает; это тот, который действует на Юнги. Это нехорошо, это нездорово, это единственное, что он знает. Ему нужны кошмары, чтобы оставаться человеком. Чтобы убедиться, что он не станет своим отцом. Юнги открывает глаза и делает ещё одну затяжку дыма, медленно выдыхая. — Как это возможно, что он всегда на шаг впереди нас? Хосок хмыкает и крутит сигарету между пальцами. — Разве Хичоль и Хани не говорили что-нибудь о других семьях, которые тоже ищут его? Юнги хмурится и поворачивается к Хосоку. — Да. А что? Хосок пожимает плечами. — Я никогда не встречал человека с такой большой сетью информаторов и кротов. Ни одного столь разрозненного и прошаренного. — Должно быть, у него в семье есть и другие кроты. Кто-то, кто имеет дело больше с наркотиками, так как он сосредоточен на них. — Похоже, он предпочитает низкий уровень, вероятно, потому, что их легче купить. Я займусь этим. И Намджун тоже, — Хосок подносит сигарету ко рту. — Но он совершил ошибку. Юнги сбивает с сигареты пепел. — Какую? — Он сказал Бомсоку другое имя, — отвечает Хосок. — Вот и хорошо. Мы знаем, что он использовал разные имена, и теперь у нас есть два, что даёт нам больше шансов найти людей, которые встречались с ним. Я скажу Намджуну, чтобы его информаторы работали теперь интенсивнее, так как у нас есть несколько его имён. — Ты думаешь, это сработает? — Я думаю, что не пытаться было бы чертовски глупо, — бормочет Хосок. — Особенно теперь, когда мы знаем, что Гону знает, где находится Чимин. Чёрт. — Теперь он в опасности? — Юнги потирает затылок, он чувствует, как болит каждый мускул, он одеревенел, и, возможно, его сейчас вырвет. Возможно. — Я верил, что если я запру его в своем доме, как птицу в клетке, то он будет, по крайней мере, в безопасности. Но оказалось, что это не так. Хосок вздыхает. — Послушай, если бы Гону хотел добраться до Чимина, он бы уже это сделал. — Я не беспокоюсь о Гону, — отвечает Юнги. — Я беспокоюсь за весь остальной Сеул. — Что? — Мы не знаем, чего добивается Гону, но можем с уверенностью предположить, что именно он начал разговоры обо мне и Чимине, — говорит Юнги. — Так почему бы ему не рассказать и о том, что Чимин прячется в моём доме? Хосок стонет и ударяется головой о машину. — Дерьмо. Чёрт, ну почему это так сложно? — Скажи Намджуну, что он должен начать поиски в семье, необходимо найти других кротов, если они есть, найти ещё людей, которые контактировали либо с Гону, либо с Джейвоном. И он должен сделать это до того, как соберутся семьи. Хосок выпрямляется и смотрит на Юнги широко раскрытыми глазами. — Эти грёбаные семьи собираются? Когда? Юнги пожимает плечами, делает последнюю затяжку и бросает сигарету на землю. — Я не знаю, Джунмён сказал, что это скоро произойдёт. — Чёрт, Джунмён не говорит всякую чушь. — Да, — Юнги массирует переносицу, он чувствует, как пульсирует кровь в висках и уже начинает болеть голова. — Чёрт возьми, всё так запутанно. Хосок стонет, потом делает глубокий вдох и отталкивается от машины. — Как бы то ни было. Тебе нужно привести себя в порядок, я отвезу тебя домой. Домой. — Я не хочу возвращаться домой, — бормочет Юнги. Хосок смотрит на него несколько секунд, прежде чем кивнуть. — Тогда пойдём ко мне домой. У меня есть соджу. — Да. Спасибо тебе, Сокси. Хосок машет рукой. — Не стоит об этом говорить. Я одолжу тебе свой душ и дам чистую одежду, чтобы ты не ходил в таком виде, как Суини Тодд. — Это ужасно точный пример, — Юнги обходит машину и садится на пассажирское сиденье, пока Хосок заводит мотор. Он гонит их с открытой площади обратно в узкий переулок, а затем на главную улицу. Теперь улицы кажутся более живыми, люди ходят по ним, большинство магазинов открыты, продуктовые киоски на тротуарах уже окружены дымом, идущим от гриля. — Хосок? — М-м? — Оплатите медицинские расходы жены Бомсока. После этого Хосок становится спокойным, его руки крепче сжимают руль. — Сделай это, используя имя мужа. В конце концов, у нас остались его документы, — добавляет Юнги. — Она никогда больше его не увидит, но, по крайней мере, не будет ненавидеть, когда поймёт, что он не вернётся. Хосок вздыхает. — Да. Хорошо, хён. У людей есть разные способы справиться с этим. Это способ Юнги.

__________________________________

Юнги потребовалось несколько месяцев, чтобы привыкнуть к присутствию Намджуна. Ему всегда было сложно привыкнуть к переменам. Даже когда Сокджин нашёл свой путь в маленькую семью Юнги, он провёл несколько недель, не доверяя этому человеку полностью. То же самое произошло и с Намджуном. Но на этот раз Юнги было ещё труднее доверять ему. И по сей день Юнги не знает почему. Намджун всегда отличался деловитостью и надёжностью. Он никогда не возражал против приказов Юнги, всегда выполнял каждую задачу безукоризненно. Возможно, потому, что Намджун не был ему предан. Намджун был предан Сокджину, и, как бы сильно Сокджин ни был предан Юнги, этот человек больше не принадлежал ему. Намджун и Сокджин принадлежали друг другу и были так же преданы друг другу. Вот почему Юнги не мог заставить себя довериться ему или сблизиться с этим человеком. Однажды ночью всё изменилось. Они молча сидели в машине, не сводя глаз со здания перед ними, ожидая, когда один из их мулов выйдет, чтобы они наконец смогли схватить ублюдка и заставить его пролить каждый грамм метамфетамина, который этот человек украл у них. Там было так тихо, что Юнги очень хорошо это помнит. Дыхание Намджуна было медленным и тихим, они оба так неподвижно сидели в своих креслах, что их окутала темнота. Затем Намджун внезапно откашлялся. — Господин. — Что? — Я вам не нравлюсь, да? Юнги повернулся к нему, хмурясь. Намджун даже не смотрел на него, его глаза всё еще были прикованы к зданию на другой стороне улицы. — А почему ты спрашиваешь? — Просто любопытно, Господин. — А тебе не всё равно, нравишься ты мне или нет? Намджун что-то промурлыкал, прищурившись, словно глубоко задумавшись. — Думаю, что нет. Но в то же время мне хотелось бы знать почему. Если вы не хотите отвечать мне, то всё в порядке, я больше не буду спрашивать. Юнги позволил себе несколько минут подумать о своём выборе. Он мог бы солгать, сказать, что это неправда, что он ему не нравится, и таким образом отвязаться от него. Он привык лгать. Или… — Дело не в том, что ты мне не нравишься, — начал говорить Юнги. — Я тебе не доверяю. Намджун, казалось, удивился этому. — Почему, Господин? — Ты не верен мне. И моему отцу тоже. — Нет, я… — Ты предан Джину, — Юнги посмотрел на то, как смягчилось лицо Намджуна при одном упоминании о Сокджине. — Ты предан змее. Вот почему я тебе не доверяю. Намджун склонил голову набок, и его глаза метнулись к Юнги. — Змее? Юнги кивнул. — Он спас тебе жизнь, поэтому ты предан ему, но он змея. Иногда мне даже кажется, что он и не человек вовсе. Он очень опасен. И всё же ты ему верен, — Юнги сделал паузу. — Вот почему я тебе не доверяю. Ты сам не замечаешь своей преданности. Юнги повернулся и снова уставился в окно, улица была пустынна, и не было слышно ни звука, кроме их медленного дыхания. — А что вы думаете о страхе, Господин? Юнги вздохнул. — Разве это имеет значение? — Вы всегда так говорите. Разве это имеет значение? Да, я думаю, имеет. — Страх — это то, с чем я вырос. Я думаю, что страх та ещё сука. — Да. Действительно, — сказал Намджун, и Юнги почти услышал ухмылку в его голосе. — Я верю, что существуют разные уровни страха и что мы должны справиться с некоторыми из них. — Но Сокджин? — Намджун вздохнул. — Он знает их все так, как будто сам их создал. Юнги снова повернулся к Намджуну, но тот молчал и ждал. Он знал, что это ещё не всё. За последние несколько месяцев он узнал о Намджуне несколько вещей, и первая из них заключалась в том, что этот человек редко позволял темам или концепциям просто висеть в воздухе незаконченными. — Когда я встретил Сокджина, я ничего о нём не знал и хотел, чтобы всё так и осталось. Но потом он улыбнулся мне, — Намджун тоже улыбался. — И с того момента, как он мне улыбнулся, я его боялся. Но… я всё же взял его за руку. Как испуганное животное, я взял его за руку и больше не отпускал. Намджун выпрямился и заставил себя убрать улыбку, чтобы вернуть своему лицу обычное стоическое выражение. — Я незабывчиво предан вам. Я знаю его, знаю, что он сделал и на что способен. Я не забывчив, я никогда не мог бы быть забывчивым ни к чему, что касается его, — сказал он тихим голосом. — И всё же я решил хранить ему верность, Господин. Юнги задумался над своими словами, позволяя им повторяться в его голове снова и снова, пока они почти не потеряли свой смысл. И тогда он принял решение. — Зови меня просто Юнги, — пробормотал он. Намджун улыбнулся, на щеках у него появились ямочки, глаза блестели. — Ладно, Юнги. Юнги до сих пор недоумевает, почему он так долго не доверял Намджуну. Намджун, пожалуй, единственный человек, которому он действительно может доверять в этом мире. Когда кто-то добровольно решает быть верным змее, разумно сохранить своё доверие к нему.

________________________________

После душа и в чистой одежде Юнги чувствует себя немного лучше. По иронии судьбы, он не чувствует себя чище, но, если быть до конца честным, он не уверен, что когда-либо чувствовал себя чистым. По крайней мере, не в течение последних пяти лет. Юнги смотрит на своё отражение, вытирая полотенцем влажные волосы, он выглядит усталым. Хосок всегда говорит ему об этом. Но в его чертах есть жёсткость, которой не было утром. Юнги быстро опускает глаза к раковине и делает глубокий вдох. Он не любит смотреть на своё отражение после того, как испачкал руки в крови, он знает, что ему, вероятно, следует научиться справляться с этим, но это не получается. Юнги накидывает полотенце на плечи, выходит из ванной и идёт по коридору, пока не оказывается в гостиной квартиры Хосока. Дом Хосока такой же шумный, как и он сам, заполнен слишком большим количеством мебели самых разных стилей, от дизайнерских стульев до старинных сундуков, просто прижатых к стенам, заполненных таким же бесполезным хламом, от которого Хосок, похоже, не в состоянии избавиться. Юнги смотрит на отвратительный красный кожаный диван, прежде чем тяжело вздохнуть и сесть, он откидывает голову назад и закрывает глаза, напевая, когда чувствует, что его тело расслабляется. Этот диван выглядит дерьмово, но, по крайней мере, он удобен. — Помнишь, как я сказал, что не буду пить алкоголь по крайней мере до полудня? — внезапно спрашивает Хосок, причём так громко, что его можно услышать из кухни. — Помню, — отвечает Юнги и тут же слышит приближающиеся шаги. Диван прогибается под тяжестью Хосока, как только он садится рядом с ним, Юнги открывает глаза и видит, что Банши держит в одной руке два стакана, а в другой — бутылку соджу. — Ну сейчас только полдень, — говорит Хосок, ставя стаканы и бутылку на кофейный столик. Он сделан из стекла и выглядит так неуместно в центре комнаты с тёплыми тонами, что Юнги морщится. — И мы уже собираемся выпить. — К счастью, я никогда не давал таких обещаний. — Тебе действительно повезло, — Хосок откупоривает бутылку и начинает разливать соджу по стаканам. — Я позорю сам себя. Моё собственное разочарование. — Перестань драматизировать и дай мне выпить. — Ты чертовски груб, — Хосок берёт два полных стакана и протягивает один Юнги, а затем сам наклоняет свой бокал вперёд. — Постарайся не поперхнуться, как в прошлый раз. — Ты вдруг заговорил о том, как тебе отсосали член, вот почему я поперхнулся. Юнги закатывает глаза и выпивает своё соджу так быстро, как только может. Он шипит от жгучего ощущения, которое проходит по его горлу и животу, Хосок делает то же самое, и тогда Банши уже снова наполняет его стакан. — Сегодня был… — начинает говорить Хосок. — Ох, словно весь день уже прошёл. Чёрт возьми, это точно было так. А ведь ещё даже не полдень. Юнги тоже нужен ещё один стакан. Он позволяет Хосоку налить в него соджу и сразу же выпивает. — Похоже, у нас не было выбора, — бормочет Юнги, вертя стакан в руках. — У нас нет выбора, когда дело доходит до такого дерьма, как это. Хосок некоторое время смотрит на соджу в своём стакане, а потом поворачивается к Юнги. — У тебя есть выбор. — Нет, — усмехается Юнги. — Я действительно ни хрена не понимаю. — Ты мог бы позволить Намджуну убить этого человека, как ты обычно это делаешь. Ты мог бы позволить мне допросить его как раньше, — Хосок делает паузу. — Вместо этого ты решил убить его. — Я больше не позволяю тебе допрашивать людей, потому что они умирают задолго до того, как мы получаем ответы. — Почему ты не приказал Намджуну убить его? — у Хосока такой взгляд, который говорит Юнги, что на самом деле он уже знает ответ, но хочет, чтобы тот сказал его вслух. Юнги не нравится этот взгляд: он чертовски раздражает. — Я не думал об этом, пистолет был прямо рядом со мной, — отвечает он, затем берёт бутылку соджу и снова наполняет свой стакан. — Я не думал об этом, я просто сделал это. Нет смысла тратить время на расспросы Намджуна. — Ты сделал это, потому что это было что-то личное. — Хосок, какого чёрта… — Ты разозлился, как только он упомянул Чимина, — Банши пожимает плечами. — Все это видели. — Это… — Это правда. Ты убил его, потому что хотел отомстить. Или, может быть, чтобы почувствовать удовлетворение. — Я не чувствую себя удовлетворённым. — Я знаю, — кивнув, соглашается Хосок. — Ты чувствуешь себя дерьмово, потому что убийство на самом деле не твой конёк. И не мой, и мы оба знаем, что Намджун справляется с ним лучше, чем ты. — Знаешь, Сокси, — вздыхает Юнги, — я пришёл сюда только потому, что ты обещал мне алкоголь, а не чёртов сеанс психотерапии. Хосок бросает на него непонимающий взгляд, прежде чем тот садится на кушетку. — Я собираюсь сделать дикое предположение и сказать, что ты не хочешь говорить об этом. — Да тут и говорить нечего. Я был взбешён, адреналин подскочил, и я выстрелил ему в голову. Когда я сделал это, меня теперь будет мучить груз кошмаров, а затем в какой-то момент они либо прекратятся, либо будут заменены новыми, — Юнги опрокидывает стакан соджу. — Потому что именно так всё и происходит. — Ладно, как бы там ни было, но я всё равно не могу выдавить из твоего проклятого рта больше двух слов, — Хосок забирает бутылку из рук Юнги. — И хватит об этом, я должен отвезти тебя домой. — Ты ведёшь машину, почему мне нельзя пить? — Потому что я не позволю тебе блевать в моей машине. Юнги слишком устал, чтобы пытаться бороться за бутылку и свою честь, поэтому он просто ворчит себе под нос и снова закрывает глаза. Соджу медленно работает в его организме, накладывая приятную вуаль на его голову, заглушая головную боль и сводя её к раздражающему жужжанию. Всё лучше, чем боль и пульсация в висках. — Пока ты был в душе, я позвонил Чонгуку, — тихо говорит Хосок. Юнги хмыкает. — Почему его не было на складе? — Он не вдавался в подробности. Он сказал, что у него была какая-то ссора с Тэхёном и даже не слышал звонка, — Хосок на мгновение замолкает. — Я очень волнуюсь. — Да, — шепчет Юнги. — И я тоже. — Тогда почему мы позволяем ему делать то, что он хочет? — спрашивает Хосок. — Я познакомился с Тэхёном, ты знаешь? Пару недель назад я ходил к Чонгуку, хотел пригласить его на ужин, быть приличным хёном хоть раз в жизни. Тэхён был там. Юнги открывает глаза и смотрит в потолок. — Ты боишься его. — Да, — немедленно отвечает Хосок, даже не задумываясь об этом. — Воздух вокруг него… густой. От этого становится трудно дышать. Благие более могущественны, чем о них говорят, понимаешь? Они очень похожи на эльфов, но очень опасны. А Тэхён… — Хосок замолкает, словно подыскивая нужные слова. — Ты можешь чувствовать его силу. Он не пытается скрыть это, он… он позволяет этому течь из него и висеть вокруг него. Словно какой-то чёртов щит. Как предупреждение. Я не знаю, пытается ли он контролировать эту свою силу вокруг Чонгука или… — Он этого не делает, — говорит Юнги, обрывая Хосока, — Чонгук хорошо осведомлён о том, насколько опасен Тэхён, кажется. — Тогда почему он остаётся с ним? — Очевидно, это одна из главных причин, почему он с Тэхёном. Опасность. Хосок хмурится. — Что, он охотится за острыми ощущениями? — Нет. По крайней мере, я так не думаю, — Юнги вспоминает свой разговор с Чонгуком несколько дней назад. — Я думаю, он в него влюблён. Хосок хмурится. — Да, но он не очень-то благоразумен. Его глаза выглядят чертовски влюбчиво рядом с этим Благим. — Нет, я думаю, что Чонгук влюблён в эту опасность. Юнги чувствует, как тело Хосока напрягается, и поворачивается, чтобы посмотреть на Банши. Он смотрит прямо перед собой, крепко сжав челюсти, и его глаза не могут сфокусироваться на том, что находится в комнате. Он о чём-то задумался. Нет. Нет, он думает о ком-то другом. — Сокси. Хосок моргает и напевает в ответ, его глаза теперь опущены. — Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной о человеке, с которым встречаешься, верно? — Знаю, хён, но ты довольно дерьмовый слушатель. Ладно, достаточно честно. — Ты всё ещё можешь поговорить со мной. Хосок издаёт непонятный звук, поджав губы и высунув язык, чтобы смочить их. Он совсем не нервничает. Юнги чувствует, что Хосок сдерживает себя. Как будто он хочет сказать ему, но думает, что это не очень хорошая идея. Или, может быть, он хочет рассказать обо всём Юнги, но в то же время хочет сохранить всё в себе. Как будто это его маленький секрет. У Хосока и Юнги никогда не было секретов. — Сокси… — Мне кажется, я понимаю, что переживает Чонгук, и, может быть, именно поэтому я беспокоюсь, понимаешь? — Хосок вытирает губы. — Потому что я знаю, каково это — любить опасность. Знать, что кто-то опасен, и получать от этого удовольствие. Я всё понимаю. Юнги убеждается, что эти слова действительно оседают в его сознании, проникают в него и заставляют понять, что это ненормально. Хосок с кем-то встречается и трахается? Чёрт возьми, это самая нормальная вещь во всём чёртовом мире. Хосок встречался с кем-то и говорит о нём таким образом? Это ненормально. Ненормально ни в каком смысле этого слова. У Юнги пересохло во рту, и, возможно, ему нужен ещё один стакан, но он знает, что Хосок не даст ему его выпить. Затем он сглатывает, смачивает губы и открывает рот, чтобы заговорить, но Хосок опережает его. — Я думал, после душа он исчезнет. При этих словах Юнги закрывает рот и хмуро смотрит на своего друга. — Что? Хосок улыбается. Это мелочь, всего лишь лёгкий изгиб уголков его губ, едва заметные ямочки на щеках. — Юнги, ты пахнешь им, — говорит Хосок очень мягким голосом. — Ты насквозь пропитан этим запахом. Юнги вздыхает, хотя и пытается изобразить безразличие, но чувствует, что его лицо слегка горит. — Сокджин сказал то же самое. — Думаю, все это чувствуют. — Хорошо, разве это плохо? — Юнги невозмутим. — Мне бы очень хотелось ещё соджу. — Нет, хватит, — говорит Хосок, потом резко шмыгает носом и морщится. — Чёрт возьми, для такого нечеловека, как я, этот запах настолько силён, что почти противен. Жжёт мой нос. Я попробую сделать дикое предположение и скажу, что вы с Чимином занимались старым добрым горизонтальным танго. — Мне вдруг очень сильно захотелось дать тебе по зубам. — Ах, Юнги, — вздыхает Хосок, улыбаясь, может быть, он немного пьян, он всегда был в дерьмовых отношениях с алкоголем. — Что ты делаешь, связываясь с этим чёртовым Суккубом? Юнги чувствует, как его брови на мгновение приподнимаются. Чёрт возьми, он и сам себя об этом спрашивал, причём много раз. — Ты спишь с ним, — добавляет Хосок. — А потом ходишь и пахнешь как он. Разве не ты должен был просто показаться с ним на людях? Мне кажется, что всё наоборот, как будто он заклеймил тебя или что-то в этом роде. — Когда ты пьян, у тебя чертовски развязывается язык, — бормочет Юнги, что вызывает у Хосока смешок. — Я не пьян, я просто навеселе. — И ты должен отвезти меня домой? — Я протрезвею через пару часов, дай мне немного расслабиться, — Хосок ерошит свои рыжие волосы, а потом опускает руки на грудь. — Ну и что? Почему ты пахнешь как чёртов цветочный магазин, м-м? — Только попробуй догадаться. — Нет, в прошлый раз, когда ты с ним трахался, от тебя не так сильно пахло цветами. От тебя даже не пахло им так сильно, поэтому… Юнги облизывает губы, когда воспоминания о прошлой ночи вновь нахлынули на него. То, как Чимин был тогда податлив в его объятиях, как он позволил ему оставить новые отметины на своей коже и вернуть к жизни старые. Как сладко он стонал и умолял, как ему хотелось быть таким хорошим для него. Как он казался таким… таким потерянным в себе в конце, нуждающимся и эгоистичным, когда он прижался лицом к шее Юнги и уткнулся в неё носом. — Это было… — Юнги качает головой. — Не знаю, это было странно. Он был совсем не таким, как в прошлый раз. В первый раз он просто взял, понимаешь? Он взял то, что ему было нужно, почти насильно. Но на этот раз он, я думаю, что он заставил меня захотеть этого. И в конце концов он не хотел отпускать меня даже на несколько мгновений. Он просто уткнулся носом мне в шею. Хосок выпрямляется и поворачивает голову к Юнги. — Что он сделал? Юнги хмурится. — Он просто уткнулся носом мне в шею и не очень обрадовался, когда я его оттолкнул. Хосок сглатывает, и теперь на его лице появляется напряжённое выражение, которое заставляет Юнги напрячься. — Вам двоим надо поговорить. — Хосок, что случилось… — Ничего страшного, но вы двое должны поговорить. Я не так уж много знаю о Суккубах, но думаю, тебе следует спросить его об этом. — Хосок кивает сам себе. — Особенно если учесть, что ты так сильно от него пахнешь. — Знаешь, ты ведь здесь не очень-то помогаешь, мне стоит волноваться? — Вот как? — Хосок пожимает плечами. — Ты должен был начать волноваться в тот момент, когда решил заняться с ним сексом. Теперь уже слишком поздно. Юнги толкает его локтем в рёбра, Хосок стонет от боли и начинает тереть бок, посылая ему свирепый взгляд. — Ты действительно дерьмово даёшь советы, тебе кто-нибудь говорил об этом? Хосок закатывает глаза. — Да, но лучше этого ты ничего не услышишь. — Да, — простонал Юнги. — К сожалению, я в курсе. — Не волнуйся слишком сильно, хён, — говорит Хосок, удобно устраиваясь на диване. — Ты всё исправишь. Ты обязательно что-нибудь придумаешь. Да. Он всегда так делает. У Юнги есть предчувствие, что на этот раз всё будет не так просто.

_________________________________

Наступает вечер, когда он наконец возвращается в свой дом. В конце концов Юнги решил побаловать себя и задержался в квартире Хосока дольше, чем планировал, заставив себя постараться забыть о горе документов, которые Джин прислал ему по почте, и просто развалился на диване Хосока, попивая фруктовый соджу, которое Хосок уступил ему, когда тот начал дуться. Но сейчас у него нет никаких шансов игнорировать эти файлы, он знает, что ему нужно взглянуть на них, особенно в свете последних событий. Он снимает ботинки и умело избегает очередную игрушку Сахарка. Он ожидает увидеть Чимина, лежащего на диване в своей обычной позе, но коридор пуст, даже кота не видно, стеклянная дверь, ведущая на балкон, закрыта, так что он предполагает, что Суккуба там тоже нет. Возможно, он сейчас наверху, в своей комнате. У Чимина есть привычка запираться там часами, иногда читать, судя по количеству романов, которые Юнги находит брошенными в каждом углу пентхауса. Юнги идёт по коридору к своей студии, закрывает за собой дверь и глубоко вздыхает, оказавшись в комнате один. Усаживаясь в кресло с откидной спинкой и включив ноутбук, Юнги говорит себе, что нужно сделать это быстро: нет смысла затягивать эту пытку дольше, чем это необходимо. Он начинает просматривать электронные письма и файлы EXCEL, которые прислал ему Сокджин, пробегаясь глазами по цифрам, пока его указательный палец постукивает по столу. За последний месяц их прибыль упала, и Юнги должен был это предвидеть. Это не является тем, что должно их беспокоить, сумма потерянных денег вызывает тревогу, но это также и просто деньги. В тот момент, когда он потерял их, он также заработал их обратно через свои клубы, отели и бордели, цифры говорят сами за себя. Но тот факт, что падение прибыли происходит от его наркотиков, действительно выводит его из себя. В тот момент, когда Гону украл его кокаин в первый раз и начал перепродавать его на улицах, разбавив его так сильно, что было удивительно, что кто-то его вообще покупал, доходы Юнги также пострадали. Конечно, более бедные наркоманы решили довольствоваться этим дешёвым дерьмом, поскольку его стоимость составляла половину того, за что обычно продавали его дилеры и курьеры Юнги. Самый большой удар, конечно, был нанесён в тот момент, когда Гону и Бомсок наложили свои проклятые руки на его последнюю партию. Поскольку большая часть его таблеток исчезла, а чистый кокаин отсутствовал, у Юнги не было другого выбора, кроме как быть гораздо более разборчивым со своими покупателями. Он велел Хосоку вырезать некоторых клиентов и оставить тех, у кого больше денег, и это видно. Деньги, которые пришли в течение последнего месяца, почти вдвое меньше того, что они должны были получить. Юнги откидывается на спинку стула и начинает водить большим пальцем по губам вверх и вниз, перечитывая досье ещё раз. Нет никаких сомнений, что если план Гону состоял в том, чтобы Юнги потерпел падение прибыли, то он работает. Сокджин был способен сократить уличную торговлю до минимума в своих районах, он, очевидно, не мог сделать то же самое, когда дело касалось других секторов и нейтральных районов города. Чего хочет Гону? Заставить Юнги потерять деньги? Конечно, это не может быть только так: даже Гону должен знать, что потеря миллиарда вон означает полное дерьмо для Юнги, что на самом деле сейчас болят не его деньги, а его эго. Или, может быть, это то, что ему действительно нужно? Задеть его гордость. Погубить его репутацию. Но ради чего? Что же на самом деле нужно этому человеку? Юнги вытряхивает эти мысли из головы и открывает ещё одно электронное письмо, быстро просматривая содержимое; дата следующего падения была запланирована, скоро состоится открытие нового клуба, и Юнги знает, что ему придётся посетить его, к его большому раздражению. Он закончил с грузом писем через два часа, глаза горят, а головная боль, от которой ему удалось избавиться, вернулась в полную силу, и это заставляет его стонать. Юнги закрывает ноутбук, так как ему нужен перерыв, а затем он шевелит шеей и руками, кряхтя, когда чувствует, как его больные мышцы тянутся и расслабляются. Он достаёт пачку сигарет и в довершение всего понимает, что, должно быть, забыл зажигалку в доме Хосока. — Чёрт, — бормочет он. Юнги открывает верхний ящик своего стола в поисках запасной зажигалки или маленькой пачки спичек, которые, как он знает, где-то у него есть, но не находит их там, поэтому он открывает второй. Он начинает рыться в содержимом ящика, пока его пальцы не натыкаются на что-то квадратное и бархатистое, и когда он вспоминает, что именно держит в этом ящике, он замирает. Он не должен был открывать его, не так ли? Это была плохая идея открыть этот ящик. Чёрт. Юнги облизывает губы, затем хватает коробку и кладет её на стол перед собой, пристально глядя на чёрный бархат, прежде чем решиться открыть. Странно снова смотреть на них после всего этого времени, когда он прятал их там, надеясь забыть о предмете. Но что ещё более странно, так это то, что он, вопреки своим ожиданиям, почти ничего не чувствует. Сломанные Rolex лежат на маленькой белой атласной подушечке, точно такие, какими их помнил Юнги. Сталь браслета не тронута, но циферблат сильно потрескался. Часовые стрелки остановились. Они были неподвижны с той самой ночи, маленькое окошко календаря застыло в ту же самую дату. Четверг 25, ровно без тринадцати пять. Юнги проводит большим пальцем по цифеблату, ощупывает трещины и царапины под подушечкой пальца. Забавно, что отец оставил ему вот это: империю и сломанные Rolex. Три тихих стука в дверь отвлекают его от размышлений, и Юнги резко опускает крышку коробки. — Одну минуту, — говорит он, засовывая бархатную шкатулку обратно в ящик, который затем задвигает. — Да, входи. Дверь медленно открывается, и из-за неё появляется Чимин. — Я… я слышал, как ты вернулся, но не хотел тебя беспокоить, — говорит он. — Я не помешал? Юнги отрицательно качает головой. — Нет, у меня перерыв. Заходи. Чимин входит в студию и закрывает за собой дверь. Его ноги и бёдра снова обнажены, и всё, что на нём надето, — это очень большой и длинный свитер. Похоже, что Чимин предпочитает не носить много одежды, когда он находится в доме. Юнги не возражает. Чимин подходит к столу и хмурится. — Ты очень странно пахнешь. — Спасибо. — Ты чем-то огорчён. — Неужели от меня опять пахнет безумием? Чимин плотно сжимает губы. — Нет. Нет, не безумием. — Может, присядешь? — Нет, — отвечает Чимин и оглядывает комнату. — Думаю, это твой кабинет. Юнги кивает. — Здесь происходит много скучного дерьма. — Могу себе представить. Юнги провожает Чимина взглядом, как только Суккуб начинает огибать стол и проходить мимо него. Он останавливается перед стеклянной стеной, смотрит на открывающийся вид и прижимает к ней руку. — Тебе нравится, когда Сеул прямо у тебя перед глазами? — спрашивает он. — Вообще-то я его чертовски ненавижу. Эта чёртова штука уже была установлена, когда я купил пентхаус, и я не могу заменить её на нормальную стену. Чимин хмыкает, оборачивается, но продолжает смотреть в окно. Юнги некоторое время молчит, потом поворачивает свой стул и откидывается на спинку, просто глядя на него. — Чимин? — Да, дорогой? — Почему ты здесь? И снова Чимин довольно долго смотрит в окно, теребя руками длинные рукава свитера, в который он одет. Юнги знает, что он действительно принадлежит ему, помнит, как он купил его пару лет назад. Он обнаруживает, что на самом деле не против того, что Чимин продолжает красть его одежду. — Думаю, — начинает говорить Чимин. — Нам нужно поговорить. Юнги моргает, и он чувствует, как его тело напрягается от этих слов. Он рад, что Чимин хочет поговорить, видит Бог, они должны это сделать. Они должны это сделать, но… последствия этого разговора заставляют Юнги нервничать ещё больше, чем он готов признать. Он принимает правильную позу, сидя прямо на стуле. — Значит ли это, что ты принимаешь моё предложение? — спрашивает он медленно, тщательно выговаривая каждое слово. Чимин переводит взгляд на Юнги, на секунду прикусывает нижнюю губу и кивает. — Если это предложение ещё в силе, — добавляет он. — В силе. — Тогда да. Я принимаю это предложение, — Чимин облизывает губы, оглядывая комнату, но по-настоящему не сосредотачиваясь надолго на одном месте. Юнги глубоко вдыхает, он чувствует знакомый запах Чимина, чуть более сильный, чем обычно, но с более насыщенным ароматом амбры. Должно быть, он чувствует себя неловко. Юнги вздыхает. — Ты говорил, что будут правила, — говорит Чимин. — Какие именно? Между ними не такое большое расстояние, но, похоже, Чимин хочет сохранить его. Он прижимается к стеклянной стене, скрестив руки на груди, словно защищаясь от того, что произойдёт дальше. Юнги ничего не понимает. — Насколько я понимаю, ты привык к определённому обращению со стороны клиентов, — отвечает Юнги, и Чимин кивает. — Я не твой клиент. При этих словах Чимин стискивает зубы. — Я не твой клиент, — повторяет он. — Я тебе сразу сказал, что это не так. — Тогда перестань так со мной обращаться, — отвечает Юнги. — Первое правило: я не клиент. Я не буду вести себя как клиент, и ты не будешь вести себя со мной так, будто я клиент. Как ты думаешь, ты сможешь это сделать? Чимин несколько секунд смотрит на стену позади Юнги, а потом судорожно сглатывает. — Это включает в себя многое, дорогой, и мне нужно, чтобы ты был более точным. — Тогда я буду предельно точен, — Юнги откидывается на спинку сиденья. — Не заставляй меня обращаться с тобой как со шлюхой. Взгляд Чимина возвращается к нему, глаза сузились, и на лице появляется напряжённое выражение. — Я не… — Я не буду этого делать, как бы ты ни старался, я не собираюсь так с тобой обращаться. Я не буду трахать тебя так, как мне хочется, швырять в тебя деньги, а потом просто уходить. Чимин хмурится и слегка качает головой. — Тогда что же ты будешь делать? Чёрт. Чёрт возьми, Юнги ничего не понимает. — Говоря твоим языком, я думаю, что буду нянчиться с тобой, — говорит он, и лёгкая улыбка растягивает его губы, когда Чимин закатывает глаза. — Тебе нужны подробности? Я бы вымыл тебя, убедился, что ты в порядке, дал бы тебе немного воды, если это то, что тебе нужно, а потом только тогда я бы ушёл. И я уйду только тогда, когда буду уверен, что с тобой всё в порядке, и если ты захочешь, чтобы я ушёл. Чимин ничего не говорит на это, он просто смотрит на Юнги широко раскрытыми глазами и крепко скрещенными руками. — Это второе правило, Чимин, и самое важное, — говорит Юнги, используя молчание как шанс прояснить ситуацию. — Даже если мне придётся применить силу, я не позволю тебе уйти, после того как мы трахнемся. Это то, что я не позволю тебе сделать. — Но почему? — Что? — Зачем тебе это делать? — Чимин пожимает плечами. — Почему тебя это заботит? Чёрт, Юнги и сам не понимает. — Думаю… — Юнги сглатывает комок в горле. — Думаю, твои клиенты этого не делали. — Конечно, нет, — Чимин усмехается, как будто это самая очевидная вещь. — Никто и никогда этого не делал. И снова… Снова. Снова Юнги не понимает, как кто-то мог так поступать с ним. С Чимином. — А я буду, — говорит Юнги, и почему-то его голос звучит мягче, чем он хотел. — Я буду заботиться о тебе. После этого цветы становятся немного сильнее. Не по интенсивности, нет, но амбра медленно исчезает. Чимин смотрит, слегка приоткрыв рот, не мигая глазами, пока не сглатывает и не опускает взгляд в пол. — Я не знаю, если… — он на мгновение сжимает губы. — Не знаю, насколько мне это будет удобно. Поначалу, я имею в виду. — Я облегчу тебе задачу. Но это мои условия, иначе вся сделка рухнет, — затем Юнги прочищает горло. — Особенно, когда мы… когда это грубее, чем обычно. Особенно, как это было в прошлый раз… — Я понял, — обрывает его Чимин, кивая. — Я всё понял. Юнги выгибает бровь. — Ну и? — Я постараюсь. Я ничего не обещаю, но постараюсь. — Хорошо, — кивает Юнги скорее самому себе. — Следующее правило таково: если ты голоден, скажи мне. Не нужно изводить себя, просто скажи мне, когда тебе нужно поесть. — Я не хочу снова голодать, так что не беспокойся об этом. — У тебя есть какие-нибудь пожелания? — спрашивает Юнги. — Чего ты хочешь? Чимин, кажется, задумывается на мгновение, но в конце концов качает головой. — Хорошо, — кивает Юнги. — Могу я тебя спросить? — Да, конечно. — Почему ты согласился? Честно говоря, Юнги не может не удивляться. В первый раз это случилось из-за крайней нужды. Чимин не просил его до самого последнего момента, пока он не смог больше сдерживаться. И во второй раз это было не потому, что Чимин нуждался в этом. Это было вызвано гневом, разочарованием и чем-то ещё, чем-то подлым. Юнги прекрасно знает обо всём этом. Потому и спрашивает. — Потому что ты прав. Мне нужно есть, — Чимин снова смотрит на него. — И ты случайно оказался здесь. Конечно. — И ещё, — вздыхает Чимин. — Потому что мне нравится, как ты прикасаешься ко мне. О. — Я… — Ты очень… очень осторожен, — добавляет Чимин, слегка кивая. — Ты очень осторожен, когда прикасаешься ко мне. Даже когда ты злишься, ты крайне осторожен. Мне это нравится. У Юнги не было ощущения, что он был осторожен с Чимином. Чёрт побери, после первого раза, когда они переспали, он чувствовал себя слишком грубым, слишком жестоким, слишком захваченным своим собственным желанием. Так что это… ну, это застаёт его врасплох. — Я не знаю, как это объяснить, — говорит ему Чимин. — Но ты… с тобой мне хорошо. Я к этому не привык. Иногда это просто ошеломляет. Чувствовать и твоё удовольствие, и своё — это ошеломляюще. Однажды Чимин правда сказал, что в какой-то степени чувствует удовольствие Юнги. Это то, чем он действительно питается. Осознание этого наваливается на Юнги, как холодная вода. — Ты привык чувствовать только удовольствие другого, — говорит Юнги. — Не своё. Несколько секунд Чимин молчит, а потом под пристальным взглядом Юнги улыбается. — Со временем к этому привыкаешь. Чёрт возьми, Юнги действительно не может понять. — Иди сюда, — говорит он со вздохом. Чимин не двигается от стены, он смотрит на него хмуро, и что-то вроде сомнения затуманивает его глаза. — Чимин, — снова зовёт Юнги. — Иди сюда, лепесток. Наконец блондин отталкивается от стены и очень медленно подходит к Юнги. Он неподвижно стоит перед ним, их колени соприкасаются. Юнги смотрит вниз и следит за изгибом обнажённых бёдер Чимина, а затем касается кожи тыльной стороной ладони. Он чувствует дрожь Чимина, слышит тихий вздох и думает, что это несправедливо, что такая маленькая забота в его прикосновении может так много значить для кого-то вроде Суккуба. — Я буду осторожен, — говорит Юнги, и его голос звучит гораздо тише, чем следовало бы. — Я позабочусь, чтобы тебе было хорошо. Когда он поднимает голову, то встречает взгляд Чимина. Он пахнет цветами. — Правда? — Да, — Юнги продолжает поглаживать бедро Чимина, оказывая более сильное давление, разминая плоть. — Ты этого заслуживаешь. Чимин моргает и медленно выдыхает. Его глаза трепещут и закрываются, когда рука Юнги поднимается вверх по его ноге, прижимая большой палец ко внутренней стороне бедра. Цветы становятся всё сильнее, и, действительно, Юнги уже должен был бы привыкнуть к этому, но запах всё ещё умудряется застать его врасплох тем, как интенсивно его тело реагирует на него. Чимин вздыхает. Он кладёт руки на плечи Юнги, когда подходит немного ближе, стоя между его раздвинутыми ногами. — Дорогой… — М-м? — Юнги продолжает водить рукой по бедру Чимина, не желая ничего больше, чем просто чувствовать так долго, как только может. Ему нравится ощущать жар кожи Чимина на своей ладони, нравится мягкость его кожи и ощущение тонких волос, поднимающихся вверх мурашками. Он чувствует себя жадным в некотором смысле. Удовлетворённый тем, что Чимин чувствует себя так из-за него. Юнги наклоняется вперёд и прижимает нос к плечу, глубоко вдыхая, позволяя цветам укорениться в его лёгких. Когда он сжимает немного сильнее и открывает рот на шее Чимина, дыхание блондина зудит, его руки сжимают ткань рубашки Юнги. А потом очень медленно амбра возвращается. Поначалу Юнги не чувствует этого запаха, потому что он очень слаб, но с каждой секундой, с каждым мгновением, пока Юнги касается Чимина, его насыщенный аромат становится всё сильнее. Когда он действительно ударяет, когда он становится сильнее, чем цветы, вот тогда глаза Юнги распахиваются и он отстраняется. — Что случилось? Чимин открывает глаза и с удивлением смотрит на Юнги. — Почему… почему ты остановился? — Скажи мне, что случилось. Что-то не так. В ответ на этот вопрос амбра только усиливается, и беспокойство скручивается в груди Юнги. — Всё в порядке, — отвечает Чимин, но его тело вдруг напрягается. — Нет, не лги мне. Я чувствую это, что-то не так, — большой палец Юнги рисует круги на бедре Чимина. — Что случилось, лепесток? Чимин облизывает губы, потом отворачивается и на мгновение морщится. — Я не… — он качает головой. — Я не уверен, что… хочу этого. — О, — Юнги убирает руку и откидывается на спинку стула. — Хорошо. Чимин открывает глаза и смотрит на него, глубокие морщины искажают его черты. — Всё… всё в порядке? — Всё нормально, если ты не хочешь. Я же сказал тебе, чтобы ты говорил, когда тебе нужно будет питаться. А если ты больше не захочешь этого, то я не прикоснусь к тебе, — Юнги слегка наклоняет голову набок, чтобы поймать взгляд Чимина. — Почему ты выглядишь таким чертовски удивлённым, я просто… Он останавливает себя. Он выглядит удивлённым. Он удивлён, что Юнги остановился. Чимин, кажется, уловил понимание Юнги, и ещё одна лёгкая улыбка тронула его губы. — Возможно, ты и не будешь обращаться со мной как со шлюхой, — говорит он, крепче сжимая рубашку Юнги. — Но ты, кажется, забываешь, что другие относятся ко мне именно так. — Это… — Именно так оно и есть. Вот как это работает — Здесь это так не работает. — Да, — шепчет Чимин. — Я вижу. Юнги ожидает, что Чимин уйдёт. Вместо этого Суккуб не двигается, держит свои руки на плечах Юнги, сжимая его рубашку без особой силы. Похоже, он глубоко задумался, сосредоточив взгляд на точном месте шеи Юнги, слегка нахмурив брови и разинув рот. Юнги думает, что, возможно, ему следует попытаться вырвать Чимина из своих мыслей, но он не хочет прикасаться к нему снова, опасаясь, что амбра может вернуться в полную силу, как и раньше. Сейчас она медленно угасает, но запах цветов очень слаб. Затем Чимин делает глубокий вдох. — Я чувствую себя необычно спокойно, — говорит он. — Я ничего не понимаю. Я не чувствовал себя в безопасности даже до того, как всё это началось, но сейчас я чувствую себя в безопасности. Юнги сглатывает комок в горле. Он чувствует, как что-то вроде смеси вины и тревоги нарастает в его груди, достаточно тяжёлой, чтобы заставить его сердце упасть на мгновение. Он помнит, что сказал Бомсок. Про «шлюху, которую он держит в своём доме», о том, что всё сгорит. Чимин чувствует себя в безопасности, а Юнги знает, что на самом деле это не так. — С тобой ничего не случится, — в конце концов отвечает Юнги. — Пока ты остаёшься здесь, всё будет хорошо, мы всё исправим. Чимин моргает и смотрит ему прямо в глаза. — Я не это имел в виду. — А что же тогда? — Я имел в виду с тобой. С тобой я чувствую себя в безопасности, — Чимин слегка пожимает плечами. — И вовсе не потому, что ты будешь оберегать меня. Но дело не в этом. С тобой я чувствую себя в безопасности. Может быть, это потому, что я тебе доверяю. Юнги хмыкает. — Я знаю, что ты мне доверяешь. — Возможно, слишком? — Ты не дурак, ты доверяешь мне, потому что я поклялся, что позабочусь о тебе. Ты мне достаточно доверяешь, и, если я облажаюсь, ты перестанешь мне доверять. Чимин тихонько хихикает, и глаза его чуть светлеют. — Да, я бы так и сделал. — Но пока ты мне доверяешь, — говорит Юнги, кивая самому себе. — До тех пор, пока ты будешь мне доверять. Чимин хмурится. — И что тогда? Юнги отрицательно качает головой. — Ничего. Пока ты мне доверяешь, это будет означать, что я делаю хорошую работу. — Это спорный вопрос, — Чимин усмехается, затем отпускает плечи Юнги, и его руки исчезают под длинными рукавами. — Я, пожалуй, пойду. Мне нужно покормить Сахарка, а ты, кажется, работал. — Ох, не напоминай. Чимин улыбается, прежде чем отойти от Юнги и, обогнув стол, вернуться к двери. Он открывает её, бросает на него последний взгляд, а затем выходит из студии и закрывает за собой дверь. Оставшись один, Юнги вздыхает, опускается на стул, закрывает глаза и думает, что сейчас самое подходящее время для того, чтобы накуриться. У него где-то есть травка, Хосок постоянно роняет мешки у него дома, когда курьер возвращается с остатками товара, потому что клиент бросил их или что-то в этом роде. Но он знает, что не может, не сейчас. Он может бросить возиться с электронными письмами, которые ему прислал Сокджин, но это не значит, что его работа закончена; он всё ещё должен просмотреть все эти квитанции, документы в последний раз, посмотреть, как идут его другие дела, особенно в тех немногих клубах, которые у него есть в Японии. Пока ты мне доверяешь. Что он вообще имел в виду? Пока ты мне доверяешь… Пока Чимин доверяет ему, что будет делать Юнги? А на что он вообще способен? О, он не хочет знать ответ.

_____________________________

Неужели уже рассвело? Возможно, для рассвета ещё слишком рано… может быть, сейчас часа три ночи или около того. Юнги всегда было трудно понять, как назвать это время. Это слишком поздно ночью или слишком рано утром? Чимин плачет уже два часа. Разве это можно назвать плачем? Он не рыдает, он просто… просто заглушает свои крики, его дыхание настолько неровное, что Юнги слышит его, как будто он находится в комнате вместе с ним. А Юнги… Юнги уже два часа сидит в темноте на своей кровати. Слушая. Молясь, чтобы это скоро прекратилось, или умоляя его измученный разум взять верх и заставить его заснуть, просто чтобы перестать слышать эти звуки. Он знает, что это ужасно эгоистично. Когда-то он не был таким эгоистом. Когда его мать плакала перед сном, когда отца Юнги не было дома, он прокрадывался к ней в комнату и обнимал её, а иногда клал голову ей на колени и тихонько вытирал слезы. Он всегда так делал. Его мать раньше плакала точно так же, как сейчас Чимин. Внезапно раздаётся особенно болезненный звук, что-то хриплое и грубое, и Юнги вскакивает на ноги. — Чёрт, — бормочет он, а потом его ноги начинают двигаться. Он выходит из своей комнаты, его сердце слишком сильно бьётся о грудную клетку, и поворачивает налево, направляясь к двери Чимина. Он останавливается, как только видит чёрного котёнка, сидящего перед дверью. Это странно, разве Чимин обычно не спит с этим чёртовым домашним животным? Юнги осторожно обходит кота и медленно открывает дверь. Сахарок проскальзывает внутрь, как только остаётся достаточно места, и тогда дверь открывается полностью. Тут же Юнги замечает, что комната выглядит иначе: мебель переставлена, кровать придвинута к другой стене, прямо под большим квадратным окном. Занавески не задёрнуты, ранний, утренний свет облегчает обзор в спальне. Чимин сидит на матрасе, прижав ноги к груди и скрестив на них руки, спрятав между ними голову. Юнги видит, как он дрожит, и… и теперь, когда он наконец здесь, он может слышать. Он действительно слышит боль Чимина. Юнги стискивает зубы и идёт к кровати, но, как только он ставит на неё колено и матрас проваливается под его весом, голова Чимина резко вскидывается, глаза широко раскрыты и красные. — Нет… нет, уходи, — бормочет Чимин дрожащим голосом. — Уходи. Юнги на мгновение замирает. Сейчас он здесь, но что ему вообще делать? Может ли он вообще что-то сделать или он действительно так беспомощен, как он думал? Он был уверен, что амбра никогда не пахла так густо. Юнги сглатывает, а затем медленно поднимает руку, глаза Чимина не мигают, когда он следит за этим движением. Как испуганное животное. Юнги просто кладёт руку на голову Чимина и проводит пальцами по его светлым волосам, Чимин вздрагивает от этого ощущения, но не отстраняется. Он долго смотрит на Юнги, не в силах успокоить дыхание. Когда Юнги чуть сильнее прижимает пальцы к голове, глаза Чимина наполняются слезами и он закрывает глаза, издавая звук, похожий на хрип, а руки только крепче сжимаются вокруг локтей, ногти впиваются в кожу. — Я а-х… не могу… — Я всё понимаю. — Я не могу д… дышать. — Да, — Юнги забирается на кровать, становится на колени перед Чимином и гладит его по голове. — Я всё понимаю. Но ты ведь должен это сделать, да? Ты должен дышать. Чимин сильно качает головой. — Я не могу, — почти скулит он, и ещё один хрипящий звук вырывается из его груди. — Я всё время вижу его… его лицо, я не могу дышать. — Чимин… — Я хочу дышать! — кричит он, его тело напрягается, а ногти впиваются в руку так глубоко, что Юнги боится, как бы он не порезался. — Остановись, нет, отпусти, — Юнги хватает Чимина за запястье и отрывает его руки, держа их раздвинутыми, даже если Чимин пытается оттолкнуть его. — Послушай меня, тебе надо дышать. Чимин смотрит на него и издаёт звук, похожий на рычание. — Я-а… пытаюсь, я… — Нет, ты просто позволяешь этому дерьму поглотить себя, — Юнги делает глубокий вдох через рот. — Смотри на меня и дыши. Ты можешь сделать это для меня, м-м? Сделай один вдох, даже если это больно, вдохни и держи воздух в лёгких. Чимин пристально смотрит на него несколько секунд, прежде чем наконец сглотнуть и сделать глубокий вдох. При этом его лицо морщится от боли, но он вдыхает и, как и просил его Юнги, держит воздух в себе. — Хорошо, — бормочет Юнги, немного ослабляя жёсткую хватку на запястьях блондина. — А теперь выдохни медленно. Медленно, через рот. Чимин выдыхает через едва приоткрытые губы, его челюсти сжаты слишком сильно, чтобы позволить ему открыть их ещё больше. Но он это делает. — Ещё раз, — говорит он, глядя, как Чимин делает ещё один глоток воздуха. — Ты хорошо справляешься, да. А теперь выдыхай… — Больно, — хнычет Чимин, когда выдыхает воздух. — Это так больно. — Я знаю, но ты должен продолжать. Всё хорошо, лепесток, просто продолжай вдыхать и выдыхать. Юнги терпелив, он просто ждёт, хвалит его после каждого вдоха, позволяет ему делать это в своём собственном темпе. Юнги знает всё это: ему не раз приходилось заставлять себя дышать, задыхаясь от боли. Медленно. Постепенно дыхание Чимина становится ровным, хотя и дрожащим, постепенно слёзы высыхают, постепенно его тело перестаёт быть жёстким, как железо. Медленно. — Ложись, — говорит Юнги, отпуская его запястья. — Тебе нужно лечь, давай. — Я не… не хочу спать, не хочу. — Тебе не нужно спать, просто ложись. Чимин не выглядит убеждённым, но всё же осторожно опускается на матрас, а затем поворачивается на бок, подтягивая колени к животу. Юнги слышит, как Сахарок настойчиво мяукает с пола, поэтому он вздыхает и хватает его, а затем кладёт котёнка на кровать. Малыш начинает идти к Чимину, спотыкаясь о складки грязных простыней, пока не ложится на живот прямо перед лицом Чимина. Суккуб вздыхает и начинает поглаживать спину Сахарка дрожащими пальцами. — Почему он был там? Разве ты не спишь с ним? — спрашивает Юнги, садясь на кровать рядом с Чимином и прислоняясь спиной к холодному оконному стеклу. — Я боялся, что сделаю ему больно, — тихо отвечает Чимин. — Иногда я держу его слишком крепко. Когда я в таком состоянии. Юнги хмыкает. — Ты больше заботишься об этом коте, чем о себе. — Конечно, я забочусь. Он не виновен. — А ты разве нет? Чимин переводит взгляд с кота на Юнги, но некоторое время ничего не отвечает, он молчит и продолжает нежно гладить котёнка по спине, почти не нажимая на неё. — Я, что? — спрашивает Чимин. — Не виновен? — Если у тебя на руках кровь, это ещё не значит, что ты виноват. — Это не так, и ты это прекрасно знаешь. — Нет… нет, я серьёзно, — Юнги шевелит шеей. — Ты сказал, что видишь его лицо. Чимин вздрагивает. — Он всё время приходит ко мне в кошмарах. Я… я теперь боюсь спать. Я не хочу его видеть. — И что происходит в кошмарах? — Нет, я не хочу… — Я знаю, но я не позволю тебе снова кричать всю ночь, начиная с завтрашнего дня, так что расскажи мне, что происходит в кошмарах. Чимин вздыхает и затем придвигается немного ближе к коту, зарываясь носом в мягкий мех. — В основном это просто… чувства, понимаешь? — хрипло бормочет Чимин. — Всё дело в… в ощущении рук этого человека на мне. Ощущение того, как меня… как меня дёргают за волосы, и… и потом, когда он только начал прикасаться. Поначалу всё было именно так, — он делает паузу. — И потом это его лицо. То… то выражение его глаз, когда я ударил его ножом. То, как лезвие исчезло в его шее и крови… Я вижу это. Снова, и снова, и снова, только это. — Чимин… — А потом я просыпаюсь с криком, — Чимин закрывает глаза. — Я больше не могу спать. Я даже дышать больше не могу, дорогой. Я просто… я не могу. — Ладно, — бормочет Юнги. — Ладно, я не буду заставлять тебя спать. Но тебе нужно на мгновение перестать думать об этом. — Да уж, ни хрена себе, — усмехается Чимин. — Просто постарайся расслабиться. Думай о чём-нибудь, о чём угодно, только не о нём. Я знаю, неважно, что я тебе скажу: это не изменит твоих чувств. Я могу часами повторять, что убить его было неизбежно, что ты сделал это, чтобы защитить себя, и что этот чёртов человек заслужил это. Ты либо не поверишь мне, либо не примешь этого, — Юнги раздвигает ноги и кладёт локти на согнутые колени, прижавшись спиной к окну. — Так что подумай о чём-нибудь другом. Чимин остаётся неподвижным и молчаливым в течение нескольких минут, просто поглаживает котёнка и трётся о мех. Иногда он сильно шмыгает носом, в какой-то момент проводит рукой по лицу и морщится, скорее всего, из-за неприятного ощущения сухих слёз и соплей, которые он начинает вытирать рукавом свитера. Юнги видит, как по голым ногам Чимина пробегают мурашки, и гадает, не замёрз ли блондин, не надо ли ему встать с кровати и принести одеяло или какие-нибудь спортивные штаны. Но вдруг Чимин стонет и приподнимается на локтях. Он нежно берёт Сахарка на руки, котёнок шевелится, но быстро устраивается в новом положении. Затем Чимин подползает ближе к Юнги и поворачивается, пока не ложится в пространство между его ногами. Чимин, не глядя на него, тянется к правой руке Юнги. Он молча хватает его за запястье и двигает его так, что рука снова оказывается на его голове. И Юнги снова начинает гладить его по волосам, как и в прошлый раз. — Твой совет на самом деле не работает, — бормочет Чимин. — Нет? Тогда поговори со мной о чём-нибудь, — Юнги крутит прядь светлых волос между пальцами, глядя на Чимина сверху вниз. — Ты сказал, что не всегда жил в районе Хэн-Наби, не так ли? Чимин медленно расслабляется под внимательным взглядом Юнги. — Да. — А где ты жил до этого? — В Японии. Брови Юнги удивлённо приподнимаются. — Ты жил в Японии? — Да. Довольно долго. — И сколько же? — М-м, — Чимин закрывает глаза. — Не могу вспомнить. Много. — В каком городе? — Киото. Красивый город. Когда-нибудь бывал там? Юнги отрицательно качает головой. — Нет. Я бывал в Токио и Осаке, потому что там у меня большинство клубов. Но только не в Киото. — Это очень красивый город, дорогой, — Чимин ещё немного завивается на боку. — Но такой грязный. Грязнее, чем Сеул. Юнги слышал только рассказы о Киото. То, что когда-то было городом культуры и храмов, постепенно превратилось в приют для человеческих пороков и фантазий. Всевозможные подпольные проституционные сети, наркотики наводняют улицы, подобно потоку. Храмы, которые когда-то были символом гордости, превратились в бордели, одни из самых роскошных и в то же время отвратительных притонов секса. — Ты там работал? — спрашивает он. — Да. Работал. Это был… огромный бордель, он был знаменит, — невнятно бормочет Чимин, тяжело закрыв глаза, амбра тускнеет. Юнги зарывается пальцами в светлые волосы, Чимин сонно напевает. — Ты помнишь название борделя? — Это был… Хатидори, — отвечает Чимин. — Да, Хатидори. О, — он издаёт тихий звук, похожий на очень тихое хихиканье. — Гейши ненавидели нас, понимаешь? Юнги поймал себя на том, что улыбается. — Правда? — М-м, они обычно говорили мне и другим очень неприятные вещи. Потому что… мы продавали секс. Они были художницами. Ненавидели нас. Юнги перекатывает плечо, которое немного болит, но он продолжает гладить волосы Чимина с меньшим давлением. Кажется, Чимин вот-вот заснёт. — Ты скучаешь по ней? — Скучаю по чему? — спрашивает Чимин почти шёпотом. — По Японии. — Нет, — глаза Чимина на мгновение открылись, но тут же снова закрылись. — Нет. Я больше никогда не хочу туда возвращаться. — Но ты же сам сказал, что Киото очень красивый. — Я ненавидел это место, — Чимин хмурит брови. — Я хотел покончить с собой. Рука Юнги перестаёт двигаться, всё его тело сжимается так сильно и быстро, что начинает болеть. Он сказал это так мягко. — Дорогой? Юнги моргает и снова начинает гладить Чимина по голове. — Да, что такое? — Я не хочу засыпать. — Я разбужу тебя, если тебе будут сниться кошмары. Я позабочусь, чтобы ты не причинил вреда Сахарку, чтобы ты мог держать его рядом. Просто спи. — Хорошо, — тяжело вздыхает Чимин. — Я действительно… хотел умереть. Юнги ничего не говорит. Он держит руку в волосах Чимина, потому что это единственное, что он может сделать, и ждёт, пока блондин заснёт. Грудь Чимина начинает подниматься и опускаться в ровном и медленном ритме, и его губы расслабляются, черты лица безмятежны. Юнги не знает, как долго это продлится, но всё в порядке. Если только он немного поспит. Должно быть, уже близится рассвет, когда Юнги поднимает глаза от Чимина, комната купается в очень мягком голубом свете, ночное небо исчезло. Юнги позволяет себе дышать, закрывает глаза и прислоняет голову к окну. Он чувствует себя так, словно вторгся в чужую жизнь. Что, возможно, ему следовало оставить боль Чимина в покое, вообще не трогать её даже по ошибке. Она слишком сыра и многослойна, Юнги не может справиться с ней, так как же может Чимин? В то же время он знает, что не смог бы пережить ещё одну ночь, слыша крики Чимина. Так что это уже лучше. Так лучше. По крайней мере, теперь у него есть смутное представление о том, с чем он имеет дело. По крайней мере, Чимин ему сказал. Потому что Чимин доверяет ему, не так ли? Пока он ему доверяет. Юнги поворачивает голову в сторону и смотрит в окно. Сеул никогда не спит, но сейчас он выглядит тихим и спокойным, что совсем не подходит городу. Пока он ему доверяет. До тех пор, пока Чимин доверяет ему, Юнги будет будить его, когда придёт кошмар.