浮世UKIYO

浮世 U K I Y O

У Юнги была одна книга, которую он очень любил. Это была прекрасная иллюстрированная книга о птицах, и он любил перелистывать страницы и смотреть на животных. Ему нравилось часами разглядывать картинки, восхищаясь красивыми цветами. Он улыбался, следя за изгибом каждого красивого пёрышка, запоминая все детали. Иногда к нему присоединялась мама. Юнги сидел у её скрещенных ног, раскрыв перед собой книгу. Он помнит, что в те моменты ему было трудно скрыть своё волнение. Он не мог не ёрзать у неё на коленях, хихикая. — Кто это? — спросил он, указывая на изображение птицы. Юнги очень хорошо знал, что это за птица, её название было написано вверху страницы. Но ему нравилось слушать голос матери, поэтому он каждый раз спрашивал её, чтобы слышать его. — Это цапля, — ответила она, касаясь губами его затылка. — А вот эта? — М-м, это малиновка. Юнги перевернул страницу и прижал указательный палец к бумаге. — А это кто, мама? — Это стриж. Тебе нравится? — У меня есть любимая, — Юнги начал листать страницы, пытаясь найти свою любимую птицу. — Ах! Вот эта, мама. Она наклонилась вперёд, чтобы получше рассмотреть рисунок, а потом рассмеялась. — О! Фламинго! — Она розовая! — восторженно взмахнул руками Юнги. — И… и она стоит на одной ноге! Это смешно! — Тебе это нравится, потому что это смешно? Юнги энергично закивал. — Мне нравится. Она красивая. — Да, очень красивая птица. Юнги снова пролистал страницы и остановился, когда его взгляд упал на иллюстрацию другой красивой птицы. — А это кто? — Колибри, — ответила его мать. По её голосу Юнги понял, что она улыбается. — Это моя любимая, знаешь? Юнги моргнул. Конечно, это была красивая птица. Маленькая и изящная даже на рисунке, с красивым синим оперением. — А почему она твоя любимая, мама? Она что-то прошептала себе под нос, а потом погладила страницу кончиками пальцев. — Колибри очень быстры. Их крылья быстрее, чем у любой другой птицы. Они словно парят в воздухе, а не летают. Ты знал это? Некоторые люди говорят, что колибри умирают, если перестают двигаться. Юнги нахмурился. — Умирают? — Так говорят. Я видела колибри всего один раз много лет назад, — мама обняла Юнги. — Но это сильные птицы, хоть и такие маленькие. А ты знаешь, что они не могут ходить? Они могут только перепрыгивать с ветки на ветку. — О, — пробормотал Юнги. — Это печально. — Правда? Я не думаю, что они несчастны, — она поцеловала его в макушку. — Колибри никогда не перестают двигаться, они выглядят прекрасно, даже когда летят так отчаянно. Жаль, что я не могу жить, как они. — Летать? — спросил Юнги. — Мама, ты хочешь летать? — Нет, малыш, — ответила она. — Я хочу двигаться. Я хочу никогда не переставать двигаться. Она оказалась в ловушке. Тогда Юнги ещё не понимал этого до конца, но, повзрослев, он понял, что его мать была похожа на птицу, пойманную в клетку. И неважно, насколько хороша клетка. Даже если она сделана из золота, клетка всё равно остаётся клеткой. Юнги надеется, что она всё ещё движется.

______________________________________

Открыть глаза сложно. Юнги проснулся, но ему трудно открыть глаза. Он чувствует себя так, словно всё ещё наполовину спит, хотя его тело онемело и отяжелело, голова кружится. Но всё же он проснулся и хочет открыть глаза. Это занимает у него больше времени, чем хотелось бы, но наконец ему удаётся открыть глаза. Его встречает ослепительный свет, такой резкий, что глаза начинают щипать и непроизвольно закрываются снова. Юнги стонет и заставляет их снова открыться. Свет, который причиняет ему боль, кажется, на этот раз менее яркий, но Юнги видит только белое пространство. Белый потолок. Он поворачивает голову вправо, и даже это простое движение заставляет его почти задохнуться, когда комната, кажется, вращается на секунду. Есть окно справа, а снаружи идёт дождь. Зрение у Юнги какое-то расплывчатое, но он знает, что должен быть где-то высоко. — Хён? Юнги вздрагивает от неожиданного звука, он звенит в ушах, как будто кто-то только что закричал. Юнги медленно поворачивает голову налево и видит перед собой бледное лицо с оранжевыми взъерошенными волосами. — Хён, ты меня слышишь? Юнги стонет и щурит глаза. — Х-Хосок? — Да! — кивает он, затем резко встаёт. — Намджун! Намджун, позови доктора, он очнулся! Юнги хочет спросить Хосока, где они, но он устал. Он устал, у него кружится голова, в ушах звенит, он плохо видит, и это его раздражает. Поэтому он снова закрывает глаза, слышит приглушённый голос Хосока, всегда такой неприятно громкий, и улыбается, прежде чем потерять сознание. Что ж. По крайней мере, он не умер.

__________________________________

Когда он снова просыпается, его тело как будто сделано из камней, но глаза уже не так сильно щиплет. Его голова кажется менее затуманенной, а дождь на улице прекратился. Юнги тяжело вздыхает при виде больничной палаты, белых стен и пола, большой кровати с чистыми простынями, в которой он словно тонет. В комнате присутствуют чёртовы цветы. Вроде как везде. — Ты меня до смерти напугал. Юнги усмехается и поворачивает голову влево. Хосок сидит у кровати на металлическом стуле, скрестив руки на груди. — Да, но я тоже не очень хорошо себя чувствовал, — отвечает Юнги. Его голос срывается на шёпот, хриплый и дрожащий. Хосок улыбается, но вид у него неважный. Он явно устал, его волосы немного засалены, и рубашка на нём, возможно, та же самая, что была на нём, когда Юнги подстрелили около «Libellula». — У меня есть вопросы, — говорит Юнги. — Например? — Во-первых, что это за чертовщина с цветами? Хосок хихикает и оглядывает комнату. Честно говоря, это просто смешно. Здесь есть по меньшей мере пятнадцать различных ваз, наполненных свежими цветами, некоторые из них стоят на столе напротив кровати Юнги, другие задвинуты в угол комнаты. — Их прислали семьи, — отвечает Хосок. — Джунмён прислал лилии. Керы прислали хризантемы. — Конечно, чёрт возьми. — Мне это показалось забавным. — Пошёл ты. — Хорошо, что ты очнулся, придурок. Юнги вздыхает. — Перестань говорить всем, что я умер. — Мы ни хрена не говорили, я думаю, Керы просто хотят твоей смерти. Или надеялись, что этим всё и закончится. — Разве они не восхитительны? — Юнги принюхивается. — А где мы находимся? — Ах, — Хосок выпрямляется. — Мы находимся в больнице района Ногсэг Койани. Юнги хмурится. — Какого хрена мы в Ногсэг Койани, у нас же нет разрешения. — Я всё понимаю, — Хосок облизывает губы. — Я… когда ты отрубился в машине, я позвонил Хичолю. О нет. — Что ты сделал? — Я не позволю тебе читать мне нотации. У меня не было выбора, там был парень, который следил за нами, так что мы не могли вернуться в пентхаус. Нам нужно было оторваться от него, поэтому я позвонил Хичолю и попросил его дать нам дорогу. Сказал ему, что тебя подстрелили и нам нужно укрытие, — Хосок пожимает плечами. — Он сразу же дал нам пройти. Таким образом удалось оторваться от того парня, так как он не мог въехать в Ногсэг Койани, не получив пулю в шею. Юнги вздыхает. — Господи, Хичоль никогда не забудет напомнить мне, что я ему должен. — Он этого не сделает. Он действительно волновался. — Ну конечно. — Он хотел навестить тебя здесь, в больнице. Но мы с Хани сказали ему, чтобы он этого не делал, — Хосок делает паузу. — Ты же знаешь, как он себя ведёт, когда ему приходится выходить из дома. — Да. Я знаю. Проклятый Хичоль и его долбаный валиум. — Мы действительно нашли машину, которая следовала за нами, вчера, — добавляет Хосок. — Она была выброшена в реку Хан без номерного знака. Мы не знаем, где находится водитель. Конечно же, они этого не знают, не дай бог, что-то пойдёт так, как они хотят. Юнги смотрит на свою левую руку и морщится. В его чёртовой коже торчат трубки с иголками. В одной внутри красная жидкость, определённо кровь, в другой прозрачное вещество, которое капает из мешка, висящего над ним на металлической стойке. — Как давно я здесь нахожусь? — Четыре дня. Глаза Юнги округляются. — Чёрт. — Да, это было совсем не весело, — Хосок проводит рукой по лицу. — Ты… ну, ты получил пулю в плечевой сустав, и… доктор сказал о повреждении кровеносных сосудов или что-то в этом роде, я не знаю, нужно спросить его. Пришлось делать операцию. Ты… ты потерял много крови. Юнги медленно кивает. — Операция прошла удачно, верно? — Ну, судя по тому, что ты ещё дышишь, да, я бы сказал, что всё прошло хорошо. — Ой, заткнись, — стонет Юнги. — Мне сейчас не нужен твой грёбаный сарказм. После этого Хосок ещё несколько секунд молчит. Он смотрит на Юнги с непонятным выражением. Юнги сглатывает. — Эй, Сокси… — Ты чуть не умер, — неожиданно говорит Хосок. — Ты так сильно истекал кровью, Юнги. Ты… у тебя сердце остановилось. Остановилось в тот самый момент, когда мы доставили тебя в больницу. Они должны были вернуть тебя обратно, — Хосок делает глубокий вдох и качает головой. — Боже, они должны были вернуть тебя обратно, и это заняло у них чертовски много времени. Ты… ты был таким чертовски белым, Юнги. Я знаю, что ты бледный, но чёрт возьми. Вот дерьмо, ты… — Эй, не надо… — Юнги облизывает губы. — Послушай, теперь я в полном порядке. Хорошо? У меня всё в порядке. Я даже не чувствую боли. Хосок усмехается. — Да уж, ни хрена себе. Ты, блять, накачан обезболивающими. Вчера тебе ввели морфий. — Чёрт, а куда делось уважение, а? Я получил чёртову пулю, будь со мной поласковее. Наконец Хосок смеётся. Этот его смех, слишком громкий и беспорядочный. Юнги не может сдержать улыбку, потому что, возможно, это то, что ему необходимо сейчас. — А-а, — выдыхает Юнги. — Я словил грёбаную пулю из-за Благого. С ним всё в порядке? И с Чонгуком. С ними всё в порядке? При упоминании Тэхёна и Чонгука Хосок трезвеет. Он расправляет плечи и кивает. — С ними всё в порядке. Они оба измотаны, но ничего страшного. Чонгук несколько дней был довольно слаб, но вернулся к своему обычному состоянию. И Тэхён тоже. Он волновался, чувствовал себя хреново. Сказал, что это он виноват, что тебя подстрелили. — Да это полная чушь. — Я знаю, но этот чёртов мальчишка очень упрям, — Хосок поджимает губы и наклоняется вперёд. — Ты видел, что они сделали? Юнги сглатывает. Даже это причиняет боль, правда, его горло словно горит огнём. Но боже, он помнит это более ясно, чем всё остальное, что произошло в тот день. — Да, — отвечает он. — Я всё видел. Хосок отрицательно качает головой. — Тэхён, блять, свернул им шеи. Своими глазами. Юнги моргает. — Он не использовал свои глаза. Ты же знаешь… — Я знаю, что он не использовал свои глаза, но всё же! — Хосок машет ему рукой. — Это было чертовски безумно. Юнги делает глубокий вдох и вздрагивает от жгучей боли, которая вспыхивает в его теле, когда он делает это. — Я поговорю с Чонгуком, — говорит Юнги. — Посмотрим, смогу ли я получить объяснение. За то, что они сделали потом. Я имею в виду, что у меня есть свои подозрения, но… хочу убедиться, что я прав. Хосок кивает, а затем следует молчание. Хосок смотрит в окно, и Юнги снова начинает чувствовать усталость. Ну он догадывается, что это нормально. Его действительно подстрелили, и он может немного расслабиться. — Хосок. — М-м? — Прости меня. Хосок хмуро смотрит на него. — За что? Юнги на мгновение замолкает. — За всё. Глаза Хосока расширяются, губы слегка приоткрываются. Юнги видит, как его руки крепче сжимают локти. — Прости меня за всё, что я сказал, — добавляет он. — Я имею в виду то утро. Прости. — Хён, послушай, — Хосок наклоняется вперёд, пристально глядя на него. — Я могу любить. Юнги кивает. — Так и есть. — Я могу любить кого-то, кроме тебя. — Я всё понимаю. — Я могу их иметь. Я могу любить, если захочу, — он делает паузу. — Но только потому, что я люблю кого-то, это не значит, что моя преданность исчезла. О. — Моя верность твоя. Она всегда была и никогда не перестанет быть твоей. Она есть только у тебя, — Хосок сжимает губы вместе. — У тебя есть я. Всегда. О. Чёрт, и почему это так приятно? Юнги сглатывает комок в горле и натянуто кивает. — Хорошо. — Да. — Мне очень жаль. — Перестань так говорить, — Хосок отрицательно качает головой. — Мне тоже очень жаль. За то, что я сказал. — Ты же не это имел в виду. — Но тебе всё равно было больно. Прости. — Ладно, чёрт возьми, мы оба сожалеем, — хмыкает Юнги. — У меня нет достаточного количества наркотиков в организме, чтобы начать несколько тихих эмо-часов, так что давай просто забудем об этом. Хосок фыркает, плечи его слегка подрагивают от беззвучного смеха. Боже, Юнги так устал. Он клянётся, что его глаза едва держатся открытыми. Однако он думает, не сошёл ли он с ума. — Ах, — Юнги вздыхает. — А как же Чимин? — Чимин? С ним всё в порядке, — Хосок пожимает плечами. — Он в пентхаусе в безопасности. Мы по очереди составляли ему компанию. Юнги сглатывает. — Он что, зол? Услышав это, Хосок хмурится. — Я… честно говоря, понятия не имею. Этот парень не улыбался целых четыре дня. Боже. — Он не кажется злым, но, чёрт возьми, он несчастлив. Юнги вздрагивает. Он просто зол. На этот раз Юнги чувствует себя мёртвым по-настоящему. — На самом деле Сокджин провёл с ним довольно много времени. Юнги выгибает бровь. — Что? — Да. Он проводил с ним больше всего времени, часто оставался с Чимином в пентхаусе. Особенно ночью. О. — Я думаю, что Джин-хён начинает немного любить его. — А, — выдыхает Юнги, его глаза трепещут и закрываются. — Это… неожиданно. — Хён. — Извини, я очень устал. Мне нужно немного поспать. Юнги слышит, как Хосок что-то бормочет, прежде чем снова становится темно, и ловит себя на том, что приветствует сон, как старого друга.

_____________________________________

Сейчас слишком раннее утро, но у Юнги нет выбора. Хирург, который ухаживал за Юнги, — мужчина лет пятидесяти со светло-серыми волосами и с немного болезненной худобой. Но у него умные глаза, горящие какой-то страстью, которую Юнги теперь редко видит. Его зовут Нэ Юнжиль, и он не боится Юнги, а этого достаточно, чтобы уважать хирурга больше, чем большинство мужчин. — Вы идёте на поправку, господин Мин, — говорит Юнжиль, глядя на медицинскую карту Юнги. — Мы скоро выпишем вас из больницы, если есть кто-то, кто может позаботиться о вас. Юнги хмыкает. Он чувствует себя немного раздражённым. Может быть, это потому, что они снизили дозировку обезболивающих, которые ему дают, так что его плечо чертовски болит, а кожа вокруг раны, кажется, горит. — Вам понадобится помощь, чтобы промыть рану и сменить повязки. Ничего особо сложного. — У меня есть кое-кто, кто может мне помочь. Да, если только Чимин не решит, блять, разорвать швы на ране, чтобы позволить ему истечь кровью на полу. — Хорошо, тогда вы покинете это место, как только я буду уверен, что никакой инфекции нет, — говорит мужчина с улыбкой. Он кладёт планшет под мышку. — Вам очень повезло, Господин Мин. Вы получили серьёзную травму и потеряли много крови. Большинство людей после такого не выживают. Ах да, Юнги чувствует себя счастливым. Он сглатывает и набирается храбрости. — Доктор? — Да? — Я не могу пошевелить рукой. Он пытался это сделать. Он почти всю ночь пытался пошевелить рукой. Он даже пальцем не может пошевелить, чёрт возьми. — Ах, — Юнжиль кивает, его лицо мрачнеет. — Этого и следовало ожидать. — Вот как? — Всё наладится, Господин Мин. Кость не пострадала, так как пуля прошла сквозь плечо, не задев ничего серьёзного. И никаких необратимых повреждений мышц тоже не наблюдается. Юнги ждёт ещё секунду. — Но как же так? — давит он. Юнжиль дышит глубоко. — Но… — начинает он. — Вы можете испытывать боль. Обезболивающие, которые мы вам дали, довольно сильны, но, как только вы выйдете отсюда, вы перейдёте на меньшую дозу более слабых лекарств. Так что боль будет неизбежна. Юнги кивает. — Вы не всё мне рассказываете. Юнжиль глубоко дышит через нос. Он не боится сообщать любые новости, просто кажется, что он не хочет этого делать. Юнги мало что знает о врачах, но догадывается, что они не любят рассказывать пациентам всякие гадости об их и без того дерьмовой руке. — Господин Мин, вы можете испытывать эту боль всю оставшуюся жизнь. Чёрт. Юнги натянуто кивает, чувствуя пустоту в животе. Он задаётся вопросом, потому ли это, что он практически не ел твёрдую пищу в течение нескольких дней, или потому, что его тошнит. — А-а, — только и удаётся ему пробормотать. — Я всё понимаю. — В вас стреляли, Господин. Пулевые ранения — это такая хитрая штука. — Да, я знаю, — но это не значит, что он в порядке. — Но ведь я смогу двигать рукой, верно? Мужчина кивает головой. — Да. Хотя, возможно, вы не сможете двигать ею так же хорошо, как раньше. Ну разве это не день хороших новостей? — Вы, конечно, сможете пользоваться своей рукой, вы сможете сгибать её как угодно. Или, по крайней мере, мы на это надеемся. Но ваши движения могут быть медленнее. Юнги хмыкает и откидывается на подушки. Он мало что может с этим поделать, да? — Ну что ж, — вздыхает Юнги. — Мне не нужна левая рука, чтобы работать. Доктор улыбается этому, явно забавляясь. Юнги не сомневается, что этот человек видел и лечил людей, которые были точно такими же, как Юнги. Чёрт возьми, он работает в Ногсэг Койани, он работает на Хани и Хичоля. Должно быть, он повидал в своей жизни всякого дерьма. — Благодарю вас, доктор, — кивает Юнги, — за то, что не дали мне умереть. Мужчина ухмыляется. — Это было очень приятно, Господин Мин.

___________________________________

Что больше всего бесит Юнги, так это то, что Сокджин действительно сидит в больничной палате так, будто он её грёбаный хозяин, и выглядит как пятизвёздочное блюдо Мишлен. Невероятно. Чонгук, с другой стороны, сидит на металлическом стуле, плотно сжав ноги и опустив глаза. — Они выпишут тебя через два дня, — говорит Сокджин, поправляя пиджак. — Я в курсе. — Разве ты не счастлив? Юнги усмехается. Он уже несколько часов сдерживает себя, чтобы не почесать плечо, кожа вокруг раны зудит, но она также болит, как чёртова сука. Вчера ему понадобилась помощь, чтобы встать с кровати и отлить. Он совсем не счастлив. — Скажем так, у меня были дни получше. Сокджин закатывает глаза. — Тебе удалось избежать смерти, а ты всё ещё находишь время жаловаться. — Извините, меня подстрелили. Мне позволено жаловаться. — Всё равно, — мужчина наклоняет голову набок. — Я был у тебя дома до того, как приехал сюда. — Ну и что? Неужели Сахарок мочится на все доступные поверхности? — Этот котёнок — чёртов ангел, и я не понимаю, почему ты продолжаешь притворяться, что он тебе не нравится. У Чонгука, маленького засранца, хватает смелости фыркнуть. — Знаешь, — начинает говорить Сокджин. — Чимин не так уж плох. Может быть, Юнги просто спит. Или у него галлюцинации. Проклятье, эти болеутоляющие, должно быть, сильные. — Что ты только что сказал? — Я сказал, что он не так уж плох. Глаза Юнги округляются. — Подожди, ты серьёзно? Сокджин закатывает глаза. — Да, это так. — Ты ненавидел его до тех пор, пока… что? — Ну я передумал. — Но почему же? — Что значит почему? Я поменял своё мнение. Юнги отрицательно качает головой. — Ты же не просто так всё делаешь. Не ты. Сокджин прищёлкивает языком и скрещивает руки на груди, глядя на него с невозмутимым видом. — Он хороший парень, — говорит он. — Он добрый и сильный. Он действительно такой. Юнги делает глубокий вдох. Да, Чимин такой. — Я знаю, что это так, — говорит он в конце концов. — Знаешь… — Сокджин улыбается. — Он был так чертовски обеспокоен, когда я рассказал ему, что случилось с тобой. О. Юнги несколько секунд молчит, глядя на свою руку. Руку, которой он всё ещё не может пошевелить. — Правда? — О, поверь мне, — Сокджин причмокивает губами. — Так оно и было. — Ага, — добавляет Чонгук. — Был обеспокоен и чертовски зол тоже. Конечно, чёрт возьми, он взбесился. Юнги даже не может спокойно получить пулю без того, чтобы люди не почувствовали, что им нужно ещё больше надрать ему задницу. — В любом случае, — продолжает Сокджин, закидывая одну ногу на другую. — Мы проводим кое-какие расследования по поводу нападения. Мне неприятно это говорить, но мы вроде как по уши в дерьме. — Расскажи мне что-нибудь новенькое, — бормочет Юнги. — Мы ничего не нашли. У нас нет ни тел, ни автомобильных номеров. Я имею в виду, мы можем догадаться, кто послал их, но… — Но, конечно, мы ни хрена не знаем, где находится Гону, — Юнги делает паузу. — Если только Минсун не сказала нам правду. Хотя я сильно сомневаюсь, что эта сука нас не подставила. Чонгук смотрит на него. — Я не думаю, что она это сделала, — говорит он. — Она сказала нам, что за ней следили какие-то люди. Может быть, в тот раз они тоже проследили за ней. — Нет, у них было слишком мало времени, чтобы организовать такую ловкую атаку, — Юнги отрицательно качает головой. — Должно быть, она предупредила их заранее. Сокджин вздыхает. — Юнги, мы больше не можем её найти. Юнги смотрит на мужчину. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что её нигде нет. И поверь мне, мы очень старались. Наши люди по всему Сеулу искали эту чёртову женщину. Она исчезла, и мы понятия не имеем, где она находится. Её квартира не тронута, вся одежда на месте. Если она прячется, то делает это чертовски хорошо, — Сокджин встаёт со стула и застёгивает пуговицы своего пиджака. — А теперь я пойду, Намджун ждёт меня. Мы ещё вернёмся и отвезём тебя домой, хорошо? — Да, конечно, — кивает Юнги. Сокджин бросает взгляд на Чонгука, а затем улыбается ему, прежде чем разворачивается и выходит из больничной палаты. Наступает тишина, и Юнги не хочет лгать, это довольно неловко. Он на мгновение сосредотачивается на куче цветов перед собой: большинство из них увядают, лепестки опадают со стеблей. Но они всё равно очень приятно пахнут, и по какой-то причине Юнги пока не хочет от них избавляться. Может быть потому, что он скучает по этому запаху. — Знаешь, — говорит Юнги. — Я уже неделю не курю ни одной сигареты. Чонгук поднимает глаза от пола и фыркает. — Ну и как тебе это удаётся? — Схожу с ума. Иногда мне кажется, что я родился, чтобы быть курильщиком. Чонгук ухмыляется. — Ну через пару дней ты снова сможешь отравлять свои лёгкие. Хотя я бы не стал пытаться пить алкоголь, учитывая все лекарства, которые тебе дают. Юнги ухмыляется. — Получить пулю — это чертовски неприятно. — Правда? — Тише, у меня болит плечо, а твой сарказм усиливает эту боль. Юнги смотрит на Чонгука. Он не кажется слабым. Он тоже не бледен, кожа у него яркого цвета, а губы нежно-розовые. — Чонгук-а. — Да? — Расскажи мне, что случилось с Тэхёном в тот день. Чонгук заметно напрягается, но выражение его лица остаётся нейтральным. Он задерживает дыхание на несколько мгновений, а потом опускает взгляд на свои руки, пальцы нервно теребят рукава толстовки. Юнги знает, что в данный момент Чонгук больше не может избегать этой темы. Только не тогда, когда Юнги видел это собственными глазами. Но он ждёт. Чонгуку всегда требовалось немного времени, чтобы начать откровенничать о вещах, которые расстраивали его или влияли на его жизнь. Может быть, с небольшим толчком… — Послушай, малыш, я знаю, что происходит между вами двумя, — Юнги проводит здоровой рукой по лицу. — Не знаю, как вы это делаете, но я не слепой. Что вы там делали? Обмен энергией? Потому что это чертовски глупая идея. — Всё гораздо сложнее, — бормочет Чонгук. — Окей. Тогда объясни мне. Чонгук глубоко вздыхает и смотрит на Юнги. — Я всегда говорил, что Тэ опасен. И это так, вы сами видели. Он очень силён. Все Благие такие. Но Тэхён… ну, ты же чувствуешь это, не так ли? В тот момент, когда он входит в комнату, воздух вокруг него чертовски напряжён. Тот факт, что Чонгук говорит об этом с мечтательным голосом, вероятно, должен волновать Юнги, но он слишком накачан лекарствами, чтобы серьёзно начать беспокоиться сейчас. — Тэхён не может полностью контролировать свои силы, — тихо объясняет Чонгук. — Благие сильны и умны, но Тэ никогда не был хорош в сдерживании своей энергии. Она продолжает… продолжает изливаться из его тела. Она витает вокруг него повсюду. Почти как щит. Юнги очень хорошо помнит это — ощущение присутствия рядом с Тэхёном. Мальчишка носит свою энергию так, как если бы он носил дорогое пальто. Юнги всегда казалось, что если он прикоснётся к Благому, то его кожа, вероятно, расплавится прямо до костей. — Поскольку он не очень хорошо контролирует это, то всякий раз, когда он использует её, энергия просто… — жестикулирует Чонгук. — Она просто взрывается сразу, понимаешь? И она рассеивается повсюду вокруг него. Не имеет значения, использует ли он только небольшой процент своих сил, его энергия просто выливается из него. Как бомба. Юнги молчит, медленно позволяя информации впитаться в себя. — Поэтому, когда такое происходит, то это сказывается на нём, — говорит Чонгук. Он теребит нижнюю губу и слегка ёрзает на стуле. — Он теряет так много сил, и… он действительно может умереть. Чёрт возьми, в первый раз, когда я увидел, как это происходит, я… Чонгук замолкает, внезапно сильно побледнев. Юнги может распознать ужас, когда видит его, и прямо сейчас Чонгук напуган. Тем, что могло случиться с Тэхёном, и тем, что могло случиться с ним. — Так или иначе, — шепчет Чонгук, качая головой. — Когда такое случается, я вроде как позволяю ему питаться от себя? Если это имеет смысл. Тэхён может поглощать энергию других людей, как и большинство Благих. По крайней мере, Благие его вида. Юнги хмурится. — Его вида? — Ах, это чертовски сложно, — хмурится Чонгук. — Просто спроси его, я никогда не смогу тебе это объяснить. — Окей. Ладно, значит, ты просто кормишь его своей энергией? Так? — Но не всё время! — Чонгук говорит торопливо. — Как раз тогда, когда ему это нужно. Клянусь, такое случается нечасто. Но Тэ — это своего рода хаос, и иногда его сила просто выходит из-под его контроля, и… и если я там, то помогаю ему. Если… если я могу ему помочь, тогда… — Чонгук смотрит на Юнги широко раскрытыми глазами. Юнги видит в них какое-то отчаяние. Ему кажется, что он понимает это. — Ты не хочешь, чтобы он умер, — вздыхает Юнги. Он выпрямляется на кровати, не обращая внимания на тупую вспышку боли в плече. Чонгук медленно кивает. — Я никогда полностью не пойму, что с вами происходит, если ты не расскажешь мне, Чонгук-а, — говорит Юнги. — Твоя преданность принадлежит ему, и я должен понять почему. — Нет, — Чонгук качает головой. — Моя любовь принадлежит ему. Юнги, будучи таким эгоистичным человеком, каким он и есть, чувствует облегчение. — Любовь, — повторяет Юнги. — Вы все так свободно употребляете это слово. — Нет… — Любовь не должна причинять тебе боль. Это не должно истощать тебя. И прямо сейчас я имею в виду это в буквальном смысле, так что… — Тэхён подобен хаосу, — внезапно бормочет Чонгук. Его руки сжаты в кулаки на коленях, и он, кажется, не может смотреть на Юнги. — Он соткан из хаоса и… и бурь, в его груди ураганы. Он не может лгать, но он искажает правду так, как ему нравится, потому что это то, что он может сделать. Если… если Тэхён узнает, что он может что-то сделать, то он будет продолжать это делать, неважно, насколько это глупо или опасно. В первый раз, когда я встретил его, в первый раз, когда я прикоснулся к нему, он всё время говорил мне уйти. Он целовал меня и говорил, чтобы я уходил и убегал, потому что у меня ещё было время, а вместо этого я остался. Он дал мне выбор, сказал, что я могу уйти. Я решил остаться, — Чонгук делает паузу, и на его лице появляется тень улыбки. — Он сказал: «Ты только что разрушил свою жизнь» и улыбался. Он выглядел таким несчастным, — Чонгук смотрит на Юнги. — Чимин тоже так улыбается, правда? Юнги не отвечает. Его сердце на мгновение останавливается, и что-то плотное и неприятное обвивается вокруг его рёбер, сжимая их так сильно, что он едва может дышать. — Как ты можешь оставить кого-то, кто выглядит таким разбитым, когда улыбается? — Чонгук делает глубокий вдох. — Он не разрушил мою жизнь. Он бескорыстен. Он отдавал мне всё, что мог, а я просто брал и брал. Потому что мы оба хотели погубить друг друга. Юнги тяжело сглатывает. — Хотели? Чонгук кивает. — Я больше этого не хочу. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. — А как же он сам? — О, — хихикает Чонгук. — Боже, я понятия не имею. Но мне всё равно. Раньше я так и делал, но теперь уже нет. — Это такая дерьмовая штука, — стонет Юнги. Чонгук ухмыляется. — Так оно и есть, не правда ли? Но я больше не могу заставить себя думать об этом. Пока я буду принадлежать ему, я буду с ним. — Ты просто идиот. — Так и есть. — Ну раз ты это понимаешь… — Он это ненавидит, — Чонгук на мгновение поджимает губы. — Когда я помогаю ему. Отдаю ему свою энергию, он ненавидит это. Ему это отвратительно. Юнги помнит, как Тэхён кричал Чонгуку, чтобы тот остановился, ещё в «Libellula». Он помнит, как быстро Благой вырвал свои руки из хватки Чонгука, просто чтобы заставить его остановиться. — Но я не могу этого не делать. Я не могу смотреть, как он страдает, хён, — шепчет Чонгук. — Я не могу смотреть, как он увядает. Чёрт возьми! Юнги вздыхает. — Хорошо, — говорит он, кивая головой. — Тогда ладно. Не дай ему увянуть. Юнги видит, как на лице Чонгука появляется облегчение, и чувство вины, давившее ему на плечи, покидает его тело. Вот и хорошо. Чонгук выглядит лучше, когда он беззаботен. — Теперь иди, — Юнги кивает в сторону двери. — Я уверен, что у тебя есть чёртова работа, и я устал. Эти лекарства меня доконают, я всё время хочу спать. — Ничего не хочу сказать, хён, но ты всегда хочешь спать. — Ах ты маленький засранец, я сейчас засуну тебе в задницу одну из этих цветочных ваз.

__________________________________

В ночь перед выпиской Юнги лежит в своей постели, не в силах заснуть. Пришлось вынести мёртвые цветы из комнаты из-за запаха: он был слишком кислым. Юнги понимает, что он привык чувствовать запах цветов, и теперь, когда они исчезли, он чувствует беспокойство. В комнате пахнет антисептиками и моющими средствами, он это терпеть не может. Ему снова хочется ощутить аромат цветов. Даже амбру. Что-нибудь, что могло бы… Что? Что-нибудь, что могло бы сделать что? Юнги вздыхает и смотрит на свою левую руку. В темноте он едва различает очертания своих пальцев. Он сглатывает, а затем пытается согнуть их. Он просто пытается сжать руку в кулак. Его рука остаётся неподвижной. Неподвижной. Безжизненной. Она почти похожа на конечность, которая ему не принадлежит. Боже, он снова хочет понюхать цветы. И амбру тоже. И этот кокосовый шампунь, который слишком сладко пахнет. И он хочет почувствовать, как маленькие руки обвивают его руку. Что-нибудь. Что-нибудь, что напоминало бы ему о Чимине. Что-нибудь.

_________________________________

— Отпусти мою руку. — А если ты упадёшь? — А с чего бы мне падать? — Ты потеряешь сознание или что-то в этом роде. — Сокджин, я буквально стою неподвижно в лифте. — И что? — Я был ранен не в колено, чёрт возьми, а в плечо. Я могу идти сам. Сокджин вздыхает и наконец отпускает локоть Юнги. Честно говоря, он в порядке. Конечно, его плечо болит, как проклятая сука, и он чувствует себя слабее, чем когда-либо в своей жизни, но он в порядке. Лучше, чем некоторые люди снаружи, это уж точно. Лифт наконец останавливается, и двери открываются. Это настоящие безумие, что Юнги чувствует облегчение, когда его глаза останавливаются на кошачьих игрушках, разбросанных повсюду. Он вздыхает и начинает идти по коридору. Он снимает ботинки, не снимая пальто, которое Сокджин накинул ему на плечи, а мужчина следует за ним, бормоча что-то о его неблагодарности. Юнги останавливается, как только замечает Чимина на диване. На мгновение ему кажется, что с тех пор, как он в последний раз был в пентхаусе, ничего не изменилось. Чимин сидит на диване, скрестив ноги, одетый в одну из старых толстовок Юнги, Сахарок лежит у него на коленях, теребя ткань одежды и мурлыча при этом. Чимин отрывает взгляд от кота, и его глаза встречаются с глазами Юнги. Суккуб смотрит на него несколько мгновений невероятно равнодушным взглядом, светлые волосы растрёпаны на его голове. — Ты вернулся, — говорит он наконец ровным голосом. Ах. Он просто зол. — Да, — выдыхает Юнги и начинает пробираться к дивану. — Извини, я опоздал. Челюсти Чимина сжимаются на секунду, прежде чем его внимание переключается на Сокджина. — Привет, хён, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Привет, Минни. Юнги застывает перед диваном, глядя на них широко раскрытыми глазами. Ну и чёрт с ними. Это… боже, неожиданный эвфемизм. Юнги позволяет своему телу упасть на диван, что оказывается ошибкой, когда тупая, но резкая волна боли вспыхивает в его плече и проходит через грудь. Он морщится и глубоко вдыхает через нос, надеясь, что Сокджин ничего не заметит. — А что в этой сумке? — спрашивает Чимин и кивает на бумажный пакет, который держит Сокджин. — Ах да, — отвечает он, кладя сумку на диван рядом с Чимином. — Ты найдёшь там кое-какие вещи, которые понадобятся Юнги. Чистые бинты, дезинфицирующее средство для ран. И чёртова куча лекарств. Тебе придётся немного помогать ему: промывать раны, менять повязки и всё такое. Чимин моргает. — О. Тогда его запах резко меняется. Сначала цветы были не очень сильными, но амбра сразу же берёт верх, хоть она и не особенно остра. Юнги сглатывает и опускает взгляд на свои колени. Он видит, что Сахарок отошёл от ног Чимина и теперь неуклюжими шагами пробирается по подушкам к Юнги. — Если тебе неудобно это делать, то я могу послать кого-нибудь другого, чтобы помочь Юнги, — шёпотом предлагает Сокджин. — Чонгука или… — Я это сделаю, — Чимин кивает. — Всё в порядке. А что насчёт лекарств? — Ах, в пакете есть бумага с дозировкой и всем, что нужно. Это будет легко, если Юнги не будет капризничать. Юнги насмехается над этим. Теперь Сахарок умудрился забраться к нему на колени и, кажется, совершенно непреклонно трётся лицом о живот Юнги, громко мяукая. — А в холодильнике есть еда? — спрашивает Сокджин. — Да. Юнги гладит Сахарка по спине, а затем достаёт из кармана куртки пачку сигарет. Он кладёт одну сигарету между губами и закуривает, со вздохом выдыхая облако дыма. На кофейном столике уже стоит пепельница, полная окурков. Она плохо пахнет, и Юнги задаётся вопросом, чистил ли её Чимин в течение недели. — Ну, тогда я пойду, — говорит Сокджин, выпрямляясь. — Что бы вам ни понадобилось, ребята, просто позвоните мне. Чимин кивает и подтягивает колени к груди. — Конечно. Прежде чем он уходит, Сокджин бросает на Юнги взгляд, и, хоть убей его, Юнги понятия не имеет, что, чёрт возьми, этот человек пытается ему сказать. Может быть, не испортить всё это. Тишина, которая наступает, как только Сокджин оказывается в лифте, становится невыносимой ужасно быстро. Юнги продолжает курить свою сигарету, он слышит, как закрываются двери лифта. Когда он наклоняется вперёд, чтобы постучать сигаретой по пепельнице, он не упускает из виду то, как Чимин слегка ёрзает на диване, отодвигаясь всё дальше от него. Юнги сдерживает вздох и откидывается на спинку сиденья. Сахарок смотрит на него широко раскрытыми глазами, поддёргивая ушами. — Чёрт, он реально подрос? Чимин не отвечает. Но котёнок всё-таки подрос. Он всё больше и больше становится похожим на взрослого кота, а не на маленький комочек чёрного меха. Юнги затягивается дымом и снова начинает гладить котёнка. — Ты злишься? — спрашивает он. Чимин резко втягивает воздух. — Нет, — отвечает он. Бред. — Злишься, — на секунду Юнги пытается поднять левую руку, чтобы погладить котёнка по шёрстке, но вспоминает, что он не может пошевелить рукой. — Я вовсе не зол. — Я чувствую этот запах. — Я же сказал, что не сержусь. Да, он так и сказал. Очень жаль, что амбра стала ещё сильнее. Внезапно Чимин резко поворачивается на диване. — Вообще-то, знаешь что? — заявляет он, свирепо глядя на Юнги. — Так и есть. Я зол. Ну вот. Юнги тяжело вздыхает и смотрит на Чимина. — Я знаю. — Я чертовски зол. — Я всё понимаю. — Ты не мог использовать Тэхёна. Ты не мог, — Чимин тяжело сглатывает. — Ты подверг его опасности. Мне плевать на твою жизнь, ты не можешь использовать Тэ для своей работы. Он уже слишком глубоко увяз в этом из-за Чонгука, тебе нужно держаться от него подальше. Юнги прищёлкивает языком. — Поверь, мне это уже говорили. Я хотел бы также напомнить тебе, что я получил пулю за него. — Никогда больше, — шипит Чимин, крепко обхватив руками свои ноги. — Ты больше никогда не будешь использовать Тэхёна. — Чимин, — начинает говорить Юнги. — У меня не было выбора. — Да пошёл ты, всё это чушь собачья. Ты мог бы сказать мне правду. Нет, ты должен был сказать мне правду о том, зачем ты ходил в «Libellula» и с кем. Юнги выгибает бровь. — О, так ты хочешь сказать, что если бы я сказал тебе правду, то ты бы отпустил меня и сделал всё, что я хотел, не вступая в спор? Чимин мгновенно застывает, плотно сжав губы. Чёрт возьми, Юнги может быть уставшим, и у него может всё болеть, но это не значит, что он сядет и позволит Чимину просто говорить всё, что придёт тому в голову. Можно называть его мелочным, но он чуть не умер из-за этого чёртового Благого, и ему совсем не хочется, чтобы его оскорбляли. Затем взгляд Юнги перемещается на руки Чимина. Затем к его запястью. Более светлый участок кожи. Чёрт. Чимин моргает, сглатывает и качает головой. — Мне нужно выпить, — бормочет он, прежде чем встать с дивана. Юнги хотел бы напомнить Чимину, что ещё нет и десяти часов утра, так что, возможно, ему следует повременить с выпивкой, но вместо этого он молчит, прекрасно понимая, что Чимин может очень сильно ударить его по лицу, если захочет. Суккуб подходит к винному шкафу и открывает его, просматривая бутылки в течение нескольких секунд, прежде чем взять старый и ужасно дорогой коньяк. Он ставит бутылку на стол рядом с собой, а потом берёт стакан, закрывает шкафчик и оборачивается, но тут же роняет стакан на пол. Он громко разбивается, Чимин молча смотрит себе под ноги. — Чёрт побери, — бормочет он, а потом садится на корточки за столом. Юнги откидывает голову назад и делает глубокий вдох. Этот день начался не очень хорошо. — Ах! Юнги смотрит в сторону шкафа, Чимин сидит на корточках за столом, так что он не может его видеть, но не нужно много времени, чтобы догадаться, что произошло. — Ты что, порезался? Нет ответа. — Чёрт, Чимин, — стонет Юнги. Он бросает сигарету в пепельницу, а затем осторожно берёт Сахарка и ставит его обратно на диван, прежде чем встать и подойти к Суккубу. — Неужели ты, чёрт возьми, можешь быть ещё более неуклюжим? Сердце Юнги на секунду замирает в груди, когда его взгляд падает на дрожащее тело Чимина, свернувшегося калачиком и вцепившегося в свою левую руку. Юнги быстро отшвыривает осколки бокалов в сторону и падает на колени перед Суккубом. — Эй. Ну же, дай мне руку. Чимин, кажется, только стал меньше от этого, и Юнги проглатывает волну беспокойства. Рана глубокая? Неужели это так больно, что Чимин даже не может говорить? Юнги тихо ругается и хватает Чимина за запястье, дёргая сильнее, когда Суккуб пытается вырвать руку. Порез неглубокий, и на коже почти нет крови, он заживёт меньше чем через пару дней. Но Чимин никак не может перестать трястись и смотреть в пол, сжав другую руку в кулак над коленом. — Чимин, — осторожно окликает его Юнги. — Она не очень глубокая. Я серьёзно, ты в порядке. Разве это больно? — Я так… — шипит Чимин, всё ещё опустив голову. — Я так зол на тебя. Юнги вздыхает. Он действительно должен был это предвидеть. — Я знаю, что это так. — Я зол. Я злюсь, потому что ты… ты использовал Тэхёна. Потому что он оказался в опасности. Я чертовски зол, потому что ты заставил его говорить о том вечере. Чёрт, они рассказали ему. Юнги крепче сжимает руку Чимина, его большой палец давит на костяшки. — Мне очень жаль. Наконец Чимин поднимает голову, глаза его широко раскрыты и полны слёз то ли от отчаяния, то ли от ярости. — Если бы я хотел, чтобы ты знал о той ночи, я бы тебе рассказал! — Чимин кричит. — Я не хотел, чтобы ты знал! — Я всё понимаю. — Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал! Кто угодно! — Чимин вздрагивает, губы его дрожат. — А теперь все знают! Они знают о… о той ночи! — Чёрт возьми, Чимин, я же не знал! — кричит в ответ Юнги. — Я понятия не имел, что это будет нечто подобное, я просто… прости! Я серьёзно говорю, мне так жаль и… — Я думал, ты умрёшь! Голос Чимина эхом отдаётся в комнате из-за того, как громко он кричит, и Юнги полностью замирает. Грудь Чимина тяжело вздымается, дыхание становится прерывистым, а затем его черты искажаются страдальческой гримасой. Рыдания разрывают его тело, и всё же Юнги видит, как он упрямо пытается сдержать слёзы. — Я так разозлился! Я же тебе говорил! Не дай себя убить, я же тебе говорил! — Чимин… — Тебя подстрелили! — Чимин вздрагивает. — Я не… не спал уже несколько дней, потому что ты… тебя здесь не было! Потому что тебя подстрелили! Я же тебе говорил. Господи, ты же чуть не умер! Ты… — Иди сюда, — бормочет Юнги. Он дёргает Чимина за руку, и Суккуб легко позволяет тащить себя вперёд. — Мне очень жаль. Чимин прижимается лбом к правому плечу Юнги, и его рука тянется к футболке Юнги, сжимая её в кулак. — Что я буду делать, если… если ты умрёшь?! — Чимин снова кричит, но его голос тут же срывается. — Ты не можешь умереть! Ты… ты должен был защищать меня, ты не можешь умереть! Я не позволю тебе умереть! Юнги кладёт руку на затылок Чимина, большим пальцем рисуя круги, и прижимается губами к его макушке. — Я не умру. — Ты не можешь! Ты не можешь! — Чимин снова теребит ткань футболки. — Я не хочу, чтобы ты умер! Юнги глубоко вдыхает, его глаза щиплет, когда запах амбры ударяет ему в ноздри. — Мне очень жаль, лепесток, правда. — Пожалуйста! — Я знаю, мне очень жаль. — Нет, ты должен мне пообещать! — Чимин внезапно поднимает голову, его нос соприкасается с носом Юнги. — Обещай мне, что ты не умрёшь! Юнги знает, что лучше не давать подобных обещаний. Возможно, это был первый раз, когда Юнги был так близок к смерти, но это не первый раз, когда его жизнь находится под угрозой. И он знает, что это случится снова. Его жизнь устроена именно так. Выживание наиболее приспособленных и всё такое дерьмо; может звучать банально, но Сеул построен на этом. Он не может давать таких обещаний. Но, может быть, только на этот раз. Даже если это ложь, только на этот раз. — Обещаю, — говорит он. — Я обещаю, Чимин. Глаза Чимина наполняются облегчением, и он прерывисто вздыхает. — Ты же обещал. — Я обещал. Чимин фыркает. Он не плакал, он отказался от этого, но выглядит таким усталым. Юнги остаётся неподвижным и позволяет Чимину уткнуться лицом в изгиб своей шеи, удерживая Суккуба рядом с собой. — Пожалуйста, — бормочет Чимин. — Я… я ненавижу быть один. Не оставляй меня одного. Амбра постепенно тускнеет. Юнги может чувствовать аромат цветов, даже если они слабы. Он чувствует их запах. Может быть, он скучал по ним. — Не буду, — говорит он. — Я никуда не уйду. Ему следовало бы думать, прежде чем давать подобные обещания. Но Чимин дрожит, он не отпускает его футболку, как будто боится, что Юнги убежит, так что ничего страшного, если он даст это обещание. Юнги говорит себе, что, возможно, на этот раз он даже не лжёт. Чимин первым разрушает тишину, образовавшуюся в комнате. Он отстраняется от Юнги, смотрит на него несколько мгновений и затем вздыхает. — Я веду себя как дерьмовая медсестра, — говорит он. — Не надо было тебе стоять на коленях на полу. Он встаёт, и Юнги тоже. Чимин ничего не говорит, он просто хватает Юнги за руку, а затем вытаскивает его из зала, и Юнги позволяет Суккубу вести его к лестнице. Это кажется чертовски нелепым, но подъём по этой лестнице умудряется выкачать из Юнги всю оставшуюся энергию. Чимин терпелив, медленно взбирается на каждую ступеньку, держа Юнги за руку и не сводя с него глаз, следя за тем, чтобы он не упал или чтобы его ноги внезапно не подкосились. Когда они добираются до второго этажа, у Юнги перехватывает дыхание и щиплет глаза. — Лекарства, — говорит он. — Они… они чертовски сильны. — Тебя подстрелили, и тебе не нужно оправдываться. Юнги делает глубокий вдох, на лбу у него блестит пот. Он облизывает губы, потом кивает, и Чимин снова начинает идти. Комната Юнги выглядит точно так же, как он её оставил. Кровать в беспорядке из взъерошенных простыней, но ему всё равно. Он позволяет Чимину снять пальто со своих плеч, но затем сразу же тащит своё тело на матрас. — Тебе надо переодеться, — говорит Чимин. — Нет, я чертовски устал, — Юнги вскарабкивается на кровать и ложится на спину. Он тяжело вздыхает, как только его голова касается подушки. — Я просто хочу спать. Чимин несколько секунд стоит посреди комнаты, потом бросает пальто на пол и забирается на кровать. Юнги убирает здоровую руку с груди, чтобы Чимин мог подползти и положить туда голову, как он обычно делает. Однако блондин колеблется, глядя на Юнги с напряжённым выражением лица. — У меня болит левое плечо, а не это. — А тебе не будет больно? — Нет, не будет, — вздыхает Юнги. — Давай, лепесток, просто ложись. Чимин закатывает глаза, но делает то, что ему говорят. Очень осторожно Чимин ложится рядом с Юнги и кладёт голову ему на грудь. Он слегка вздыхает и позволяет себе расслабиться, когда Юнги начинает гладить его волосы. — Нам не следует спать. Тебе нужно принять лекарства. — Я и так чертовски накачан этим дерьмом, мне нужно отдохнуть. И тебе тоже. — Я в полном порядке. Чёрт возьми, он всё такой же упрямый. — Это не так, — бормочет Юнги, его глаза уже трепещут и закрываются. — Что случилось с кроватью, м-м? Почему здесь так грязно? В ответ Чимин издаёт тихий звук. Юнги открывает глаза и пытается поймать взгляд Чимина, но Суккуб уже легонько тычется носом ему в грудь и, похоже, не очень заинтересован в ответе. — Чимин? — М-м? — Кровать. Почему здесь так грязно? — Не мог уснуть, — отвечает Чимин. — В своей постели. Я не мог спать один, поэтому попробовал спать здесь. Потому что тут пахнет тобой. Юнги не может сдержать улыбки. — И это сработало? — Нет. Вот почему здесь так грязно, — Чимин глубоко вздыхает и наконец поднимает голову. Хорошенький. Всегда такой хорошенький. Чёрт возьми, Юнги скучал по нему. — Знаешь, — начинает говорить Чимин. — Я думаю, Сеул стал темнее. Юнги хмурится. — Ещё темнее. — Да. Он всегда был тёмным, но раньше был красным, а теперь почти чёрный, — Чимин облизывает губы. — Сеул сейчас просто ненасытен. Поедает всех заживо. Я это чувствую. — Он всегда был ненасытным. После этого Чимин больше ничего не говорит. Он двигается так, чтобы прижаться носом к шее Юнги, а затем закрывает глаза и глубоко вздыхает. Глаза Юнги снова находят запястье Чимина.Он медленно кладёт здоровую руку на талию Чимина, а затем осторожно сжимает его запястье. Чимин сразу же напрягается, но Юнги не чувствует запаха амбры. — Чимин, — Юнги прижимает большой палец к шраму. — Почему ты не сказал об этом Сонми? Чимин тяжело вздыхает. Он не отвечает так долго, что Юнги уже думает, что не получит ответа, по крайней мере, сегодня вечером. Он продолжает поглаживать большим пальцем едва заметный шрам на запястье Чимина, думая, что оно слишком тонкое и нежное, что любой может сломать его снова. Даже он сам. — Не знаю, почему я ей не сказал, — вдруг бормочет Чимин. — Может быть потому, что мне было страшно. Желудок Юнги скручивает от чего-то горького. — Из-за него? — Нет, — отвечает Чимин. — Я боялся рассказать кому-нибудь об этом. И сейчас тоже. Я ужасно боюсь рассказать кому-нибудь о том, что произошло. Юнги сильнее прижимает большой палец к запястью Чимина. — Почему? — Потому что… — бормочет Чимин. — Это снова чувствовалось бы как реальность. Прилив. Юнги поворачивает голову к Чимину, который прячется в изгибе его шеи. Он зарывается носом в светлые волосы и делает глубокий вдох. — Лепесток, это уже реально. Чимин вздрагивает, его рука сжимает футболку Юнги, и он сильнее прижимается лицом к коже Юнги. Затем Чимин говорит очень тихим голосом. — Я знаю. Это просто не кажется реальным. Не хочу, чтобы так было. Прилив. Это было бы похоже на прилив.

______________________________________

У Юнги были хорошие отношения с валиумом. Он проглатывал две, а иногда и три синие таблетки, запивая их хорошим бокалом Шардоне, а потом ложился и ждал. Это было не то длительное чувство, которого жаждал Юнги, он ждал момента, когда наркотик начнёт действовать. Юнги лежал в квартире Хичоля и Хани на кровати совершенно голый. Он вздохнул, когда почувствовал знакомый туман, окутавший его разум, и улыбка тронула его губы. Его дыхание замедлилось так легко, что он почувствовал головокружение. Невесомость. Как будто что-то отрывалось от его тела. Он чувствовал себя хорошо. Так хорошо. Кровать прогнулась под чьим-то весом, затем чья-то рука начала двигаться по его груди, прикосновение было почти перьевым, щекотливым. — Посмотри на себя, — прошептал Хичоль ему на ухо. — Ты выглядишь таким счастливым, прелесть. Юнги хотелось сказать Хичолю, что он не только выглядит счастливым, но и чувствует себя счастливым. На грёбаном седьмом небе. Как будто он может коснуться пальцами неба. Но его рот был немного вялым, и он боялся, что слова будут звучать не так, как он хочет. Кроме того, эти слова были бы просто ложью. Он не чувствовал себя счастливым. Хичоль прижался губами к шее Юнги. Его язык прижался к ней, и он лизнул кожу. Юнги вздохнул и ещё больше обнажил шею. Вот так всё было просто. Кровать снова накренилась, и на его колени легла какая-то тяжесть. Юнги удалось открыть глаза, он несколько раз моргнул и сумел сфокусировать взгляд на Хани. Пикси смотрела на него своими глазами, такими поразительно голубыми, что казалось, будто они сделаны из льда. — Малыш хочет повеселиться? — спросила она, уже развязывая пояс, который удерживал её шёлковый халат застёгнутым на талии. Юнги удалось поднять руку и положить её на бедро Хани, разминая плоть. — Он всегда хочет веселиться, — пробормотал Хичоль. Его рука скользнула между ног Юнги и обвилась вокруг его члена, медленно поглаживая его. — М-м, — Юнги слегка выгнулся на кровати. — Чего ты хочешь, прелесть? — спросил Хичоль. — Хочешь, я прокачусь на тебе? Это действительно звучало славно. В голове у Юнги был слишком большой беспорядок, чтобы сказать это вслух, но он всё равно кивнул. Хани наклонилась, чтобы поцеловать его медленно и глубоко, как всегда, а затем слезла с его колен. Вместо этого Хичоль навалился на него сверху, раздвинув ноги по обе стороны от бёдер Юнги. Юнги позволил им делать то, что они хотели, он позволил себе тихо стонать, когда Хичоль начал поглаживать его член быстрее, покрывая его смазкой. Влажные звуки наполняли комнату и разжигали жар в животе Юнги. Он посмотрел на Хичоля, тот всегда был таким красивым, когда его собирались трахнуть, раскрасневшимся и голодным. Они оба всегда такие хорошие. Хани лизала соски Юнги, сильно покусывая затвердевший бугорок, заставляя Юнги задыхаться от стона, а Хичоль продолжал разминать головку его члена. — Ты собираешься хорошенько трахнуть меня, Юнги? — спросил Хичоль. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня так сильно, чтобы я чувстовал это ещё несколько дней, прелесть. Хочу, чтобы меня поколотили. Юнги облизал пересохшие губы, а затем сумел сильно шлёпнуть Хичоля по бедру. — Тогда сделай это, мать твою, — прохрипел Юнги, царапая ногтями покрасневшее пятно на ноге мужчины. — Трахни себя на моём члене, шлюха. Глаза Хичоля затрепетали, в горле зародился стон, когда он опустился на член Юнги, сжимая его крепко и тепло. Юнги помнит, как ему нравилось трахать их, когда он чувствовал себя таким невесомым. Даже немного онемел. Без костей и без достаточного количества кислорода, поступающего в мозг. Это было похоже на нечто близкое к экстазу. Ах. Невесомый, бескостный, хватающий ртом воздух. Это тоже было похоже на прилив.

_________________________________

Юнги просыпается и чувствует себя так, словно проглотил песок. — Чёрт, — простонал он, снова зажмурившись. Всё его тело кажется слишком тяжёлым, как будто кто-то привязал камни к его ногам и рукам, а в горле слишком сухо, и это действительно жалит. Он также чувствует себя довольно отвратительно, его одежда прилипает к покрытой потом коже, и он знает, что от него плохо пахнет. Он пытается пошевелиться на кровати, но, как только он шевелится, его левое плечо протестующе начинает болеть. На этот раз, однако, боль не была тем тупым ощущением, к которому он привык, — она была острой и ужасной, она двигалась по его телу, обжигая кожу. Юнги морщится и сдерживает болезненный стон, прикусив нижнюю губу. — Чёрт. — Ты проснулся. Юнги сглатывает сквозь стон, который образовался у него в горле, и открывает глаза. Чимин стоит перед его открытым шкафом и смотрит на него с напряжённым выражением лица. — Сколько сейчас времени? — спрашивает Юнги. Ему больно говорить, а его голос звучит так, будто он спит уже несколько дней. — Уже почти восемь вечера. Ты много спал, — Чимин снова поворачивается к шкафу и начинает перебирать одежду. — Но в какой-то момент ты сильно вспотел, так что я принесу тебе сухую одежду. Юнги медленно подтягивается, перенося свой вес на здоровую руку. Он кряхтит при этом, чувствуется, что в его теле не осталось ни грамма энергии, и всё болит. — Но у тебя нет лихорадки, — говорит Чимин. Он хватает свитер, а затем пару пижамных штанов, о существовании которых Юнги даже забыл. — Я думаю, что твоё тело просто потеет от лекарств. Юнги сдавленно мычит. Он лежит у изголовья кровати и тяжело вздыхает, по его виску катится капелька пота. — Эффект определённо пропал, — бормочет он. — Да, я спустился вниз и проверил сумку, которую оставил мне Джин-хён. Ты должен принять лекарства сейчас, но не на пустой желудок, — Чимин подходит к кровати и бросает чистую одежду на матрас. Затем он наклоняется и поднимает с пола бумажный пакет, оставленный Сокджином, положив его также на кровать. — Сейчас я тебя чем-нибудь покормлю. Но тебе нужно попить, я оставил тебе там стакан воды. Юнги смотрит в ту сторону, куда кивнул Чимин, и находит стакан на прикроватном столике. Он немного поворачивается, игнорируя очередную волну острой боли (ему действительно нужно срочно принять свои чёртовы обезболивающие, иначе он потеряет рассудок), и хватает воду. — Спасибо, мама, — бормочет он, прежде чем поднести стакан к губам. Сначала он делает маленький глоток, но как только вода попадает ему на язык, то он понимает, как сильно хочет пить, и начинает жадно глотать прохладную жидкость. — Я не мама, — говорит Чимин, опускаясь на колени на кровать. — Я медсестра. Юнги выпивает весь стакан воды и облизывает мокрые губы. — Тогда где же белые чулки? Чимин бросает на него равнодушный взгляд. — Если у тебя хватит сил шутить, тогда это будет легко, дорогой. Юнги ставит стакан обратно на прикроватный столик. — Это? — Я должен промыть твою рану. Юнги замирает. Чёрт. Чимин, кажется, замечает это, когда перестаёт рыться в содержимом бумажного пакета и хмуро смотрит на Юнги. — Что? — Ты не… я имею в виду, Сокджин прав, это может сделать кто-то другой, — говорит Юнги. Его сердце бьётся слишком быстро в груди, желудок болезненно сжимается. — Я могу позвать Чонгука или Хосока. Чимин выгибает бровь. Он вздыхает, а затем берёт пакет с чистыми бинтами и бутылку с чем-то вроде раствора хлорида натрия. Чимин бросает обе эти вещи поближе к Юнги, далее достаёт из сумки пластиковую коробку, похожую на какой-то набор, а затем ещё один пластиковый пакет поменьше, в котором лежат стерильные перчатки. — Я сделаю это, — говорит Чимин. Он придвигается ближе к Юнги и аккуратно кладёт на матрас все нужные ему предметы. — Я уже не в первый раз промываю раны. — Это не… — Тогда у меня даже не было таких модных вещей, как перчатки, и никто не умер, так что… — Чимин. Суккуб останавливается, разрывая мешок с перчатками, и смотрит на Юнги. — Что? — Я… — Юнги сглатывает. Он смотрит на свои колени, пытаясь подобрать нужные слова. Но для этого он слишком устал и болен. — Мне это не нравится. — Ты действительно не хочешь, чтобы я видел тебя голым? — Чимин наклоняет голову набок. — Не только твою грудь. Юнги смотрит на него несколько мгновений, прежде чем ему удаётся кивнуть. Чимин делает глубокий вдох, и он не выглядит раздражённым, только не это. Может быть, обеспокоенным. В конце концов Чимин надевает перчатки и затем двигается, чтобы сесть на колени Юнги. Он делает это осторожно, не опуская всего своего веса, но смотрит Юнги в глаза с каким-то напряжением во взгляде. Юнги вздрагивает. — Ты же сказал, что это не шрамы, — говорит Чимин. Нежно. Тихо. — Или, по крайней мере, не из-за шрамов. Юнги стискивает зубы. Он действительно ненавидит это чувство. Он предпочёл бы некоторое время чувствовать себя невесомым. Незаземлённым. — Неужели тебе стыдно? — спрашивает Чимин. Он поднимает руку и легонько прижимает её к щеке Юнги, поглаживая большим пальцем круги под нижней губой. — Ты не хочешь, чтобы я видел? Юнги это не нравится. Ему не нравится, как мягок Чимин, не нравится напряжённость его взгляда или слабый запах амбры, который смешивается с цветами. Чимин выглядит душераздирающе, когда обеспокоен. — Я не знаю, — наконец отвечает Юнги. — Я просто не хочу, чтобы ты видел. — Ты сказал, что в какой-то момент я бы всё понял, — Чимин слегка улыбается. — Я также могу посмотреть сейчас. Ты плохо себя чувствуешь, дорогой, позволь мне только закончить с этим, чтобы я мог дать тебе немного еды и обезболивающих, м-м? Разве ты не хочешь, чтобы боль прошла? Он действительно этого хочет. Лекарства помогают ему чувствовать себя лучше, его плечо не ноет от боли при любом движении, которое он делает, когда у него циркулируют лекарства в организме. Чёрт возьми, это так чертовски ужасно. Жалкий. — Отлично, — вздыхает Юнги. — Блять, хорошо. Чимин быстро надевает белые перчатки, латекс издаёт скрипучие звуки, когда он закрепляет их так, чтобы они не скрючились на его пальцах. Он на мгновение заколебался, когда пришло время расстегнуть пуговицы на рубашке Юнги. Он бросает на Юнги взгляд, словно предупреждая его, а затем начинает медленно расстёгивать одну пуговицу за другой. Когда он заканчивает, Юнги решает посмотреть на Чимина. Он хочет посмотреть, будет ли реакция. А может и не будет. Может быть, будет только он. Нет. Нет, реакция есть. Глаза Чимина расширяются, когда он смотрит на левую грудь Юнги. Его губы плотно сжимаются и опускаются вниз. Краска отхлынула от его лица. Он смотрит с отвращением. Чимин никогда не смотрел на него так, словно он был чем-то отвратительным. Даже когда они встретились в первый раз. Юнги извивается под Чимином и смотрит в сторону, чувствуя, что его сейчас стошнит. Тогда Чимин хватает его за подбородок и притягивает его лицо к себе. — Мне очень жаль, — говорит он. Он больше не выглядит расстроенным. У него гладкие черты лица и тёплые глаза. — Всё в порядке, дорогой. О. Так ли это? Чимин натянуто улыбается. — Давай покончим с этим, м-м? — Да, — выдыхает Юнги. — Пожалуйста. Чимин помогает ему снять футболку, и его пальцы осторожно двигаются, когда он избавляется от грязных бинтов. Юнги думает, это забавно, что, когда Чимин смотрит на рану, в его взгляде нет отвращения, как до этого. Юнги смотрит вниз на своё плечо и морщится от этого зрелища. Хирург проделал хорошую работу, это уж точно. Рана была аккуратно зашита, и, даже если кожа невероятно покраснела и кажется, что она пульсирует, она будет хорошо заживать. Юнги не видит раны на плече сзади, но ему кажется, что она выглядит точно так же, может быть, даже немного хуже, учитывая, что именно оттуда вылетела пуля. — Выглядит неплохо. Хорошо заживает, — говорит Чимин, доставая из пластикового набора несколько чистых ватных салфеток. Он смачивает их раствором хлорида, а затем начинает промывать рану. И это чертовски больно. — Чёрт! — шипит Юнги. — Ах, не двигайся, — Чимин прищёлкивает языком. — Серьёзно, мне сказали, что, когда тебя подстрелили, ты даже не заметил, но ты устроил всю эту сцену из-за грёбаной ватной салфетки? — Я был под кайфом от адреналина, маленький засранец. — Просто заткнись, мне надо тоже почистить ту, что с другой стороны. Юнги начинает стонать чуть громче всякий раз, когда Чимин прикладывает вату к ране, не обращая внимания на закатывающиеся глаза, которые посылает ему Чимин. Но блондин делает всё возможное, чтобы сделать это быстро. Он очищает первую рану, а затем помогает Юнги наклониться вперёд, чтобы он мог обработать рану сзади. Юнги просто прижимается лбом к груди Чимина и глубоко вдыхает, позволяя слабым цветам наполнить его лёгкие и вызвать небольшое головокружение. Если он сосредоточится на этом, то почти не почувствует боли. — Ну вот и всё, — говорит Чимин. Он осторожно отталкивает Юнги назад, а затем снимает свои грязные перчатки. Он кладёт их на прикроватный столик рядом с ватными дисками, которыми пользовался, и берёт чистую пару перчаток и новые бинты. — Ты очень старательный, и всё такое, — бормочет Юнги. — Я не хочу, чтобы ты подхватил инфекцию. Сокджин-хён убьёт меня. — Нет, теперь ты ему нравишься. Чимин ухмыляется, затем кладёт большой кусок ваты на рану. Он закрепляет её какой-то медицинской лентой и делает то же самое с другой стороной. — А почему ты ему нравишься? — Я понятия не имею, дорогой, ты должен спросить его. Юнги либо привык к резким уколам боли, либо слишком устал, чтобы чувствовать её по-настоящему. Чимин быстро и аккуратно перевязывает ему плечо, накладывая всего два слоя и следя, чтобы они не были слишком тугими. — Готово, — говорит он. Он начинает складывать вещи обратно в набор. — Видишь ли, это было не так уж трудно. — Говори за себя. — Драматичный. — Меня буквально подстрелили. — Ведёшь себя как ребёнок. — Я тебя тоже пристрелю, а потом посмотрим, кто это ребёнок. Чимин фыркает и поворачивается к Юнги. Его глаза снова опускаются на грудь, Юнги чувствует, что ему хочется поёжиться, но он заставляет своё тело оставаться неподвижным. Чимин медленно поднимает руку. Он колеблется в течение нескольких секунд, затем начинает прослеживать линии татуировки. Юнги вздрагивает. Чимин молчит, кажется, целую минуту, глядя на татуировку, касаясь её кончиками пальцев. Она простирается на всю левую грудную клетку и заканчивается прямо под ключицами Юнги. — А почему колибри? — спрашивает Чимин, его голос едва ли громче дыхания. Она говорила ему название каждой птицы независимо от того, сколько раз Юнги спрашивал её об этом. Она говорила ему каждое название. — Это была… — Юнги замолкает. Ему больно говорить. — Это была любимая птица моей матери. Глаза Чимина на мгновение останавливаются на его лице, но затем он снова смотрит на татуировку. — Вот как? — Чимин сглатывает. — Ненавижу колибри. — Ты определённо выглядишь так, будто ненавидишь их. — Я не ненавижу эту татуировку, я просто ненавижу колибри. — Чимин проводит большим пальцем по птице. — Говорят, колибри умирают, если перестают двигаться. Почему-то это вызывает у Юнги улыбку. — Знаю. — Чушь собачья, — бормочет Чимин. — Наверное. Да. Чимин хмурит брови. — Ах, — выдыхает он. — Похоже, она кровоточит. При этих словах Юнги опускает взгляд на свою грудь. У колибри широко раскрыты крылья, она находится в середине полёта. Оперение красное. Глубокий, тёмно-красный цвет. Здесь нет других цветов, только оттенки красного и чёрный контур птицы. Цвета размазаны по ограничивающим линиям, капая с тела птицы. — Да, это так. — Как грустно, — Чимин делает глубокий вдох. Он проводит костяшками пальцев по изодранной коже. — А где же твоя мама, дорогой? У Юнги болит грудь, её сильно сдавливает что-то злое. — Интересный вопрос, — отвечает он. — Я понятия не имею, где она сейчас. Чимин смотрит на него. Напряжённость его взгляда исчезла, осталась только теплота. Может быть, сочувствие. — Интересно, жива ли она, — говорит Юнги. — Надеюсь, что так оно и есть. — Ты её любишь? — Да, — Юнги делает паузу. — Она… она была очень доброй. Чимин слегка улыбается. — Ты тоже очень добр. — Нет, я совсем на неё не похож, — усмехается Юнги. — Ты очень добр, — повторяет блондин на этот раз уже твёрже. — Ты очень добр. Кажется, это уже слишком. Юнги прочищает горло. — А как же твои родители? Чимин моргает. — М-м. Мне тоже интересно, живы они или мертвы. Да. Да, это было сочувствие. Затем Чимин смотрит на левую руку Юнги. Суккуб опускает руку, пока кончики его пальцев не касаются ладони самого Юнги. Затем он сжимает её короткими пальцами. Юнги хочет подержать его руку. Он пытается, но ничего не получается. — Я не могу пошевелить рукой, — говорит Юнги. — Да. — Не знаю, смогу ли я снова пошевелить ею. По крайней мере, я не знаю, будет ли она двигаться так же, как раньше. Нижняя губа Чимина на секунду подрагивает, а лицо искажается в удручённом выражении, когда он смотрит на руку Юнги. Только на мгновение. Затем он снова смотрит на Юнги и улыбается. — Пойдём, я помогу тебе надеть чистую одежду, — Чимин слезает с колен Юнги. — Тогда мы можем спуститься вниз, и ты поешь. Как насчёт мороженого, м-м? Там так много грёбаного мороженого, что ты можешь съесть его, а потом я дам тебе твои лекарства. Мы можем просто посмотреть телевизор или вздремнуть. Всё, что мы захотим. Юнги даже не очень любит мороженое. — Да, — говорит он в конце концов. Слегка улыбаясь. — Да, всё, что мы захотим сделать.

__________________________________

Юнги просыпается от криков. В темноте комнаты, когда его разум всё ещё слаб от сна и лекарств, которые он принял несколько часов назад, Юнги сначала не понимает, что происходит. Он знает, что находится в комнате Чимина: Суккуб притащил туда его усталое тело прошлой ночью. Он знает, что ещё ночь, так как комната едва освещена бледной луной, её свет слабо просачивается сквозь стекло окна. Вдалеке кто-то кричит. Юнги приподнимается, застонав от тупой боли, пульсирующей в плече. Он садится на кровать, моргая, чтобы отогнать сон, и крик становится всё громче и громче, намного громче… Юнги поворачивается направо и внезапно просыпается. Тело Чимина продолжает корчиться на кровати, его руки согнуты назад, мышцы напряжены, руки раскрыты, как будто он пытается что-то поймать, кричит во сне так громко, что звук надтреснут и ужасен, и… и это звучит так, будто стекло скребётся о стекло. — Чимин! — Юнги кладёт руку на плечо Чимина и трясёт его. — Чимин, проснись, это… это кошмар, просто проснись! Это неправильно, это так неправильно. Это не то, как работают кошмары Чимина, он не кричит так, он не корчится так, его тело не сгибается, как будто оно вот-вот сломается и… боже, запах. Это удушье, это кисло и отвратительно, гнилые цветы смешиваются с амброй, и Юнги едва может дышать, чёрт возьми. — Лепесток, ну же! — Юнги трясёт его ещё сильнее. Ему кажется, что он также пытается поднять левую руку, но она остаётся неподвижной у бедра. — Его здесь нет! Глаза Чимина наконец открываются, и он тяжело дышит, резко втягивая воздух. Его руки напряглись за спиной, падая на матрас. Юнги сжимает руку Чимина, и тот снова кричит. — Не прикасайся ко мне! Юнги делает попытку отпустить его, но Чимин просто отдёргивает свою руку. Он перекатывается на живот, колени едва удерживают его, а затем он отползает, тяжело дыша и дрожа. Юнги застывает на месте, его сердце бешено колотится в груди. Чимин подползает к краю кровати и с громким стуком падает на пол. — Вот чёрт! — Юнги тоже встаёт с матраса. Он обходит кровать на трясущихся ногах и останавливается перед дрожащим телом Чимина. — Чёрт. Он выглядит таким маленьким. Свернувшись калачиком на полу, он дрожал и тяжело дышал, задыхаясь всякий раз, когда ему удавалось набрать в лёгкие немного воздуха, обхватив себя руками. Юнги опускается на колени и пытается придвинуться ближе, но Чимин становится ещё меньше. — Да не прикасайся ты ко мне, не прикасайся! — Ладно, я… я тебя не трогаю. — П-пожалуйста! — Я не собираюсь тебя трогать. Юнги отодвигается назад, чтобы иметь возможность установить некоторое расстояние между ними. Чимин подставляет ему спину, Юнги не видит его лица, но он клянётся, что Чимин не плачет. Он просто дрожит. И пытается дышать. Прижимает своё запястье к груди. Он выглядит таким маленьким. — Не трогай меня, — хнычет Чимин. Юнги сейчас будет плохо. — Я тебя не трогаю, — бормочет он. — Я тебя не трогаю. — Не т-трогай меня, не трогай. Это не моя вина, — он скулит пронзительно и неуверенно. — Прости, но это не моя вина. Минсун сказала, что когда он говорит, то заставляет их верить в то, что говорит. — Слезь с меня, пожалуйста, — Чимин вздрагивает. — Пожалуйста. Убери его от меня. Чёрт. Его тошнит. Юнги не двигается с того места, где он стоит на коленях. Он не может пошевелиться. Он просто сидит, пытаясь пошевелить левой рукой, но безуспешно, пытаясь дышать сквозь мёртвые цветы и густую амбру. Он просто сидит там. — Убери его от меня. Он ничего не может сделать. Скоро взойдёт солнце. Чёрное небо уже превратилось в бледно-серое, его начинают покрывать тучи. Там будет ещё больше снега. Ноги Юнги сводит судорогой, но он не двигается. Он уже несколько часов не двигается. В комнате почти не осталось запаха. Амбра поблёкла через час или около того, цветы полностью исчезли в самые ранние утренние часы. Чимин ещё лежит на полу, свернувшись калачиком, дрожа и всхлипывая. В течение нескольких часов он бормотал что-то так тихо, что Юнги ничего не мог разобрать. Но он может представить. Юнги не знает, спит ли Чимин, потерял сознание или бодрствует. Он не знает, как это проверить, он боится, что, если он пошевелится, тогда… Он просто в ужасе. Он задаётся вопросом, чувствовал ли Чимин то же самое? Бессильный. Чимин вздрагивает ещё сильнее, на мгновение замирает, но тут же снова начинает дрожать, а потом поднимает руку. Юнги застыл на месте и наблюдает за тем, как молодой человек медленно обнимает его за талию. Он останавливается там, подняв руку в воздухе, тяжело дыша, как будто только это маленькое движение высасывает из него все силы. И снова он начинает двигать рукой. Он тянется назад, к Юнги, раскрыв ладонь. Юнги не знает, что делать. Чимин издаёт негромкий звук, раздвигает пальцы, и наконец тело Юнги снова начинает работать. Юнги осторожно берёт Чимина за руку, сплетая их пальцы. Рука Чимина резко смыкается вокруг его руки, больно сжимая её. Затем Чимин дёргает его, пытается притянуть ближе, и больные ноги Юнги толкают его вперёд. Юнги обхватывает левой рукой талию Чимина и утыкается носом в его волосы. После минутного молчания, когда Юнги прижимает блондина к своей груди, Чимин, кажется, ломается. Он не дрожит, когда начинает плакать, не кричит и не рыдает. Он просто лежит и тихо плачет, вцепившись в руку Юнги. — Мне очень жаль, — бормочет Юнги ему в волосы. — Мне очень жаль, Чимин. Чимин смотрит прямо перед собой, не отрывая взгляда от ножек кровати, и крепче сжимает руку Юнги. — Мне очень жаль. Очень. Внезапно Чимин делает глубокий вдох. Он подносит руку к своему лицу и начинает вытирать слёзы с щёк, потом сглатывает. — Я… — Чимин фыркает. — Я… встать… Я… — Ты хочешь встать? Он кивает головой. Юнги слегка отстраняется, чтобы позволить Чимину перевернуться на живот, но не отпускает его руку. Чимин пытается перенести вес тела на локти, но руки у него трясутся, и он тут же сдаётся. Чимин прижимается лбом к полу, издавая разочарованный звук. Он делает ещё одну попытку, на этот раз быстрее встаёт на колени. Он остаётся в таком положении ещё несколько секунд, часто дыша. Тогда Чимин хватается за край матраса и подтягивается. Затем он прижимается к кровати, до боли стискивая челюсти, прежде чем попытаться встать на матрас. Однако его руки соскальзывают с края, и Чимин всхлипывает. Юнги пытается отпустить его руку, но Чимин сжимает её ещё крепче. — Я просто… просто хочу тебе помочь. — М-м. — Чимин. — М-м, — Чимин отрицательно качает головой. — Нет-нет. Такой чертовски упрямый. Всегда такой чертовски упрямый. Вся эта гордость в его крошечном теле. Чимин делает ещё одну попытку, ему удаётся приподняться, пока его грудь не оказывается на кровати. Он проглатывает то, что должно быть всхлипом, затем его ноги слабо подталкивают его вверх. Он цепляется за простыни свободной рукой, использует локти и колени, чтобы взобраться на кровать, а затем ему удаётся добраться до середины матраса, прежде чем упасть на него. Он отпускает руку Юнги, когда лежит без костей и истощённый, его грудь тяжело вздымается. Юнги закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытается собраться с мыслями и тоже забирается на кровать. Он хватает одну из подушек и подсовывает её под голову Чимина. Суккубу удаётся немного приподнять её, чтобы помочь ему сделать это. Тогда Юнги ложится на бок перед Чимином. Он поднимает правую руку и начинает гладить его волосы, левая рука бесполезно лежит между ними. Они не разговаривают. Чимин смотрит на него налитыми кровью глазами, его дыхание медленно выравнивается. Его кожа стала пепельной, и Юнги кажется, что его тошнит, потому что здесь нет цветов. Он вообще ничего не чувствует. Чимин вздыхает, а затем обхватывает пальцами левую руку Юнги и наклоняется вперёд. Он начинает очень слабо тыкаться носом в шею Юнги. Почти бесполезно. Сейчас от него вообще ничем не пахнет. Зачем Чимин вообще это делает, если он не может его учуять? У Юнги чертовски болит грудь. — М… — Чимин громко сглатывает. — Я снова заставляю тебя грустить. Это чертовски больно. — Да, — отвечает Юнги. Он ненавидит, как звучит его голос. Как будто ему больно. — Мне очень жаль. — Это не твоя вина. — Мне чертовски жаль, Чимин, — Юнги зарывается носом в волосы Чимина. — Очень жаль. Чимин продолжает молча тыкаться в него носом. В какой-то момент он должен понять, что это бесполезно, что он никак не может направить свой запах на Юнги, поэтому он отстраняется. Некоторое время он пристально смотрит на Юнги, медленно моргая. — Теперь, — начинает говорить шёпотом Чимин. — Теперь это кажется реальным, дорогой. Это было бы похоже на прилив. Приливы и отливы пугают. Не говоря ни слова, Юнги наклоняется вперёд, пока его губы не прижимаются к губам Чимина. Он чувствует, как Чимин вдыхает, его рука сжимается вокруг руки Юнги. Юнги закрывает глаза и позволяет себе почувствовать эту боль. Но только сейчас. Он знает, что когда они проснутся, то будут делать вид, что ничего этого не было. И этот кошмар, и этот поцелуй будут вещами, которые они оба похоронят. Так что пока он позволяет себе чувствовать, губы Чимина медленно двигаются по его губам, прижимаясь осторожно, как будто они оба сломаются, если будут давить слишком сильно. Юнги думает, что, даже если он не может позволить себе роскошь грустить за кого-то другого, он должен грустить за Чимина. И никто другой этого не сделает. Чимин первым прерывает поцелуй. Он едва отстраняется, его губы всё ещё касаются губ Юнги, но его хватка на руке мужчины немного ослабевает. Юнги открывает глаза и видит, что Чимин пристально смотрит на него с чем-то глубоким во взгляде. С чем-то, что обжигает. С чем-то громким. — Ты тоже заставляешь меня грустить, — шепчет Чимин. Они забудут об этом утром. Притворись, что этого никогда не было. Спрячь это под слоем лжи и уловок, пока эта ночь не превратится в иллюзию. Пока они не начнут верить, что этого действительно никогда не было и что они всё это выдумали. Но до тех пор это будет реальным. Всё это реально. — Лепесток, — губы Юнги на мгновение начинают дрожать. — Я убью его.