浮世UKIYO

浮世 U K I Y O

Юнги нравился дом его бабушки и дедушки. Он был там всего один раз и помнит, как ему там нравилось. Особняк был массивным и древним, окружённый высокими белыми стенами, которые скрывали его от внешней дороги. Он находился в тихой части старого и красивого района Токио, и Юнги помнит, что слышал только щебетание птиц и шум деревьев, ни машин, ни голосов незнакомых людей. Здесь было безопасно, как обычно думал Юнги. Снаружи особняк выглядел величественно, а внутри него пахло тёплым деревом и рисовой бумагой. Юнги нравилось всё в этом доме, даже то, как солнечный свет просачивался сквозь окна. И Юнги также любил своих бабушку и дедушку. Они всегда были так добры к нему. Когда они улыбались, в уголках их глаз и рта появлялись забавные морщинки. Каждый раз, когда они приезжали в Сеул, чтобы навестить его, они приносили ему всевозможные подарки и хвалили Юнги. — Посмотри-ка на себя, совсем взрослый. Таким красивым молодым человеком ты становишься. Юнги очень любил своих бабушку и дедушку. Сад особняка был даже больше, чем сам дом. Для Юнги, который был совсем маленьким, сад был почти как лес. Там были высокие бамбуковые тростники и японские клёны, которые имели странные формы. Юнги любил их больше всего. И цветы тоже были такие красивые и яркие, ему всегда хотелось сорвать их, чтобы подарить матери, но он знал, что у него будут неприятности, если он это сделает. Однако пруд был его любимой частью сада. Он сидел там, кормил карпов хлебными крошками, которые дала ему бабушка, и не мог удержаться от смеха, когда рыбы собиралась вокруг куска мокрого хлеба, который плавал в воде, отчаянно двигаясь, чтобы поймать его прежде, чем это сделает другой карп. Они были хорошенькие, с красивыми оттенками: оранжевыми, белыми и чёрными плавниками и чешуёй. У некоторых из них даже были усы, и те были любимыми у Юнги. Юнги бросил в воду ещё один кусок хлеба и вздохнул. Он почесал колено и сосредоточенно надул губы, думая о том, что, как бы он ни был рад наконец увидеть дом своих бабушки и дедушки, он также был смущён. В каком-то смысле он знал, что они с матерью не должны были здесь находиться. Именно его бабушка и дедушка всегда прилетали в Сеул, чтобы навестить их, а не наоборот. Кроме того, то, как они покинули Сеул, было странно само по себе: мать разбудила его посреди ночи, уже приготовив багаж, и просто сказала, что они ненадолго уезжают в Токио. Только на некоторое время. Это было странно, не так ли? Юнги скормил карпам ещё один кусочек хлеба, и вздох вырвался из его лёгких, когда он услышал, как его дед кричит из дома. Юнги никогда не слышал, чтобы этот человек так кричал. Он всегда был тихим и спокойным, но также нежно гладил Юнги по волосам и иногда сжимал его плечо так, как это делают взрослые. Но на этот раз он кричал так громко, что Юнги мог слышать его даже из сада. — Твоя мать должна поговорить со своим отцом, Юнги, — сказала его бабушка час назад или около того. — Ты не можешь войти в эту комнату. Почему бы тебе не выйти наружу, м-м? Поиграй с карпами, я дам тебе немного хлеба для них. Тебе же это нравится? И да, Юнги это очень нравилось. Но когда дедушка кричал, его голос звучал страшно, и Юнги знал, что его мать была в комнате вместе с ним, поэтому… Была ли она в безопасности? Ах, это была глупая мысль. Конечно же, она была в безопасности. Его дед был хорошим человеком. Она была в безопасности. — С ней всё в порядке, — пробормотал Юнги себе под нос. — Я просто поиграю с рыбками. Снова раздались крики. Юнги раздражённо надул щёки. Он немного знал японский: его учила мать, но он не очень хорошо слышал, что кричал его дед, и не мог распознать некоторые слова. — О чём ты думала, когда ехала сюда?! О чём ты только думала, ты… Ах, он не мог понять этого последнего слова. Один из карпов уставился на Юнги, вероятно, потому, что понял, что у него есть еда. Поэтому Юнги ухмыльнулся, взял ломоть хлеба побольше и наклонился вперёд, опустив руку в воду пруда. Карпы тут же собрались вокруг его маленького кулачка и принялись есть хлеб с ладони. Юнги хихикнул, поджав пальцы в ботинках, потому что там, где усы касались его кожи, было щекотно. Таким образом Юнги смог даже погладить одну из рыб по спинке, так как та была очень занята, пытаясь откусить большой кусок хлеба. Внезапно крики и вопли прекратились. Юнги бросил один взгляд на дом позади себя, а затем снова сосредоточился на животных. Он не знал, сколько прошло времени, но в какой-то момент услышал тихие шаги, приближающиеся к нему, а затем его мать присела рядом. — Тебе весело, малыш? Юнги повернулся к ней и широко улыбнулся. — Да, мама. Она что-то промычала себе под нос. Она прекрасно выглядела в тот день, Юнги очень хорошо это помнит. Её кожа сияла на солнце, а улыбка почти касалась глаз. — Тогда дай мне немного хлеба. Юнги кивнул и протянул ей несколько хлебных крошек, и она начала кормить карпов вместе с ним. — А почему дедушка кричал, мама? — спросил Юнги. — Вы что, поругались? — Нет, — она покачала головой. — Иногда взрослые спорят, но мы не ссорились. Юнги надул губы. — Взрослые люди очень странные. — М-м… они такие, — она хихикает. — Но тебе же здесь нравится, правда? — Да! — воскликнул Юнги. — Мне нравятся рыбки. — Ах да. Они очень красивые. — И сад тоже. Деревья такие высокие! — Мы останемся здесь ненадолго, хорошо? Ещё немного, и мы вернёмся в Сеул через несколько дней. Юнги повернулся к ней, и его взгляд упал на её колени. Ему нравилось, как её юбка складывалась вокруг согнутых коленей, ткань выглядела блестящей и мягкой, и Юнги захотелось протянуть руку и потрогать её, провести ладонью по складкам. Он посмотрел на лицо матери, чтобы сказать ей об этом, но нахмурился, заметив, как покраснела и распухла её щека. — Мама? — Да, мой малыш? — Дедушка плохо с тобой обращался? Его мать застыла, подняв руку, как будто собиралась бросить хлеб в пруд. Она тяжело сглотнула и закрыла глаза. Глубоко вздохнула, её плечи на секунду затряслись, а когда она снова посмотрела на Юнги, то её глаза были полны слёз, но губы растянулись в улыбке. — Мне очень жаль, малыш, — пробормотала она, прежде чем обхватить ладонью щёку Юнги и провести большим пальцем по его скуле. — Мне очень жаль. — Мама? — Видишь ли, я действительно думала, что на этот раз у меня всё получится, — она тяжело вздохнула. — Я действительно думала, что смогу увести тебя далеко-далеко от этого человека. Юнги время от времени вспоминает об этих карпах. Он думает о том саде, о клёнах и высоких бамбуковых деревьях. Он думает, что эти карпы, пойманные в ловушку в том пруду, имели больше свободы, чем его мать могла когда-либо мечтать.

_______________________________

В комнате приятно пахнет. На самом деле это Чимин хорошо пахнет, но разум Юнги ещё слишком затуманен сном, чтобы по-настоящему разобраться в происходящем вокруг. Но это очень хорошо. Он чувствует себя комфортно, его лёгкие наполняет приятный слабый цветочный аромат, и ему тепло. Он такой тёплый. Юнги медленно открывает глаза и несколько раз моргает, чтобы зрение сфокусировалось и приспособилось к яркому освещению комнаты. Должно быть, уже позднее утро, судя по тому, как сильно солнечный свет проникает сквозь занавески. Юнги не двигается с того места, где он лежит, прижавшись к груди Чимина. Какая-то лёгкая тяжесть лежит на его макушке, может быть, подбородок или щека Чимина, руки крепко обхватывают его, а ноги стоят по обе стороны от него. Юнги почти чувствует себя в клетке. Но ему это нравится. Ему нравится, какой Чимин тёплый, и мягкость простыней вокруг его голых рук немного успокаивает, особенно там, где они складываются у него на плече и касаются чуть ниже скулы. Юнги слышит тихий шорох, и его взгляд скользит вниз. Над коленями Юнги Чимин складывает простой белый лист бумаги. Она квадратная, но края выглядят потёртыми, как будто они были разорваны; это не та красивая бумага, которую Сокджин принёс Чимину. Тем не менее короткие пальцы Чимина двигаются осторожно, складывая бумагу в аккуратные линии, которые уже сформировались перед глазами Юнги. Юнги делает глубокий вдох. Вот так он слышит сердцебиение Чимина. Юнги слышит их не в первый раз. Мягкие ритмичные удары в груди Чимина. Это уже не в первый раз, поэтому Юнги задаётся вопросом, почему на этот раз сердцебиение Чимина звучит столь по-другому. Как удары хорошей песни. — Я знаю, что ты не спишь. Юнги закатывает глаза. — Если ты знаешь, то какой смысл говорить мне об этом? — Перестань притворяться спящим, — говорит Чимин, складывая бумагу. — Ты такой грубый. А что, если я захочу ещё немного притвориться? — Очевидно, ты бы этого захотел. Но ты достаточно выспался, — Чимин прищёлкивает языком. — Мне даже пришлось использовать медицинскую бумагу, которую оставил мне Джин-хён, чтобы сделать оригами, потому что я не мог дотянуться до своей. Юнги хмурится. — Погоди, ты пользуешься моими медицинскими инструкциями? — Они лежали на прикроватном столике. — Ты… — Я не хотел тебя будить, поэтому воспользовался ими. Всё в порядке, я знаю всё, что там написано. Наизусть. Юнги хмурится. — Нет, для тебя это нормально. А что, если ты забудешь, сколько таблеток мне нужно принять, и убьёшь меня на хрен? Чимин вздыхает. — Ты казался безмятежным, я не хотел тебя будить. Кроме того, может быть, выучишь свои чёртовы назначения сам. Справедливо. — А что ты делаешь? — Кошку, — отвечает Чимин. — Но бумага не та, что надо, она получается не так, как я хочу, — он делает паузу. — В следующий раз я сделаю пингвина. — Но почему же? — Он мне напоминает тебя. Услышав это, Юнги немного отстраняется от Чимина и поворачивается, чтобы посмотреть на него. Глаза Чимина метнулись к нему, и он нахмурился. — Что? — Я напоминаю тебе пингвина? — Да. — Что за… почему? Чимин ухмыляется. — Ты ковыляешь как пингвин. — Что?! — Да. Ты не ходишь, а ковыляешь. Юнги фыркает. Он не ковыляет. Чёрт возьми, он правит этим чёртовым городом, неужели Чимин думает, что он ковыляет по улицам Сеула? — У меня крутая походка, — бормочет Юнги. Пальцы Чимина перестают складывать бумагу. — Что ты сказал? Юнги придвигается чуть ближе к Чимину, прижимаясь щекой к мягкому материалу толстовки, которую носит Суккуб. Он слегка пахнет смягчителем ткани, лавандой. — У меня крутая походка, — повторяет Юнги. — Я репетировал её много лет. — О боже. — Прямо перед зеркалом. Я сделал себе правильный угол плеч. Я понял, как высоко должен быть мой подбородок, — Юнги ухмыляется. — Хосок осудил бы меня. Мне было… Чёрт, кажется, лет четырнадцать или пятнадцать. Чимин беззаботно хихикает и снова начинает складывать бумажного кота. — Господи, как это мило. — Нет. — Ну, когда ты не выходишь на улицу, то ходишь вразвалку. Когда ты дома, ходишь вразвалку. Он так и делает. Чёрт возьми, он так и делает. — Что тебе снилось? Юнги делает глубокий вдох. Ему никогда по-настоящему не нравился запах этого конкретного смягчителя ткани, но сейчас он так хорошо сливается с запахом Чимина. — Я же тебе говорил, — Юнги закрывает глаза. — Что-то страшное. Юнги слышит звук складывания бумаги, а затем её прижимают друг к другу и трут по краям. — Что же так пугает человека, которому принадлежит всё? Ты. Ты меня пугаешь. — Много чего, — бормочет Юнги. — Но ты не слишком об этом переживай. Это был просто кошмар. — Ты беспокоишься, когда мне снятся кошмары. — Да, но я всё время беспокоюсь о всякой ерунде. Это вроде как моя работа. — Я думал, что твоя работа — убивать людей, получать бабки и трахать шлюх. Юнги хмурится и открывает глаза, быстро бросая взгляд на Чимина. — Ты видел, чтобы я в последнее время трахал шлюх? Чимин пожимает плечами, не сводя глаз с оригами. — Ты меня трахаешь. — Ты вовсе не шлюха. — Разве нет? — Чимин… — Я просто прикалываюсь над тобой, — губы Чимина кривятся в едва заметной улыбке. — Ты действительно слишком много волнуешься. Да, это так. Юнги снова расслабляется, прижимаясь к груди Чимина, и думает, что, может быть, Чимину тоже позволено беспокоиться о нём. С другой стороны, Чимин уже довольно давно беспокоится. — Ладно. Юнги бросает быстрый взгляд на оригами, слегка улыбаясь маленькому бумажному коту, сидящему на ладони Чимина. — Голова у него кривая. — Я работал с ужасным материалом, дай мне передохнуть, — он осторожно кладёт бумажного котёнка на матрас, а затем снова обнимает Юнги, откидывая голову назад и тяжело вздыхая. — А мы так и будем сидеть? Юнги хмыкает, снова закрывая трепещущие глаза. Он не очень устал, но положение настолько удобное, что он не прочь поспать ещё немного, даже если уже поздно. Он чувствует себя в тепле и безопасности. Такое случается нечасто. Может быть, он хочет ещё немного насладиться этим чувством. После нескольких минут молчания, нарушаемых только их дыханием, Юнги чувствует, как рука Чимина медленно опускается ему на колени. Осторожно, возможно, неуверенно Чимин обхватывает пальцами левую ладонь Юнги, слегка сжимая её, а затем просто мягко удерживает. Как напоминание. Это работает. Это напоминает Юнги, что он влюблён. И это ужасно. Потому что Чимин очень добрый. Потому что Чимин хороший, добрый и… и сильный, сильнее, чем Юнги, сильнее, чем большинство людей. Потому что Чимин не хочет держать его правую руку из-за… страха? Потому что Чимин тёплый, и его сердцебиение звучит совсем по-другому теперь, когда Юнги любит его… Любит его. Потому что любовь к нему подобна приливу, и Юнги хочет держать его за руку. Юнги стискивает зубы и пытается пошевелить рукой. Он хочет взять Чимина за руку. Его пальцы остаются неподвижными, но это неправильно, это просто чертовски подло. Юнги делает глубокий вдох и сосредотачивается, он пытается. «Держи его за руку, — думает он. — Держи его за руку, держи. Двигайся, чёрт возьми». Чимин шумно вздыхает, и Юнги открывает глаза. Он смотрит на свои колени, и глупая широкая улыбка растягивает его губы, как только он видит, что его собственные пальцы сомкнулись вокруг руки Чимина. Это не так уж сильно. Чёрт возьми, они даже не сомкнуты полностью, Юнги очень сомневается, что мог бы сжать руку Чимина прямо сейчас. Но этого вполне достаточно. — Ну, — говорит Юнги, глядя на Чимина снизу вверх. — Теперь у тебя не осталось никаких оправданий. Чимин продолжает смотреть на их руки широко раскрытыми глазами в течение такого количества времени, что почти заставляет Юнги извиваться. Но тут на лице Чимина появляется едва заметная улыбка, и Суккуб хмыкает. — Да. Больше никаких оправданий, — он крепче сжимает руку Юнги. — Ну и дерьмо.

______________________________________

— Взгляни на себя, ты используешь обе руки. Юнги закатывает глаза от тона Сокджина и просто подносит сигарету к губам, используя левую руку. Когда он поджигает её, старший мужчина бросает на него свирепый взгляд, но он остаётся спокойным. Юнги чувствует, что Сокджин стал добрее, с тех пор как Юнги подстрелили. Ещё месяц назад Сокджин надирал ему задницу за то, что он закуривал сигарету в его присутствии, когда они находились в замкнутом пространстве. — Ты говоришь как гордый родитель, — говорит Юнги. Он делает затяжку дыма и смотрит на Сокджина. — Ты чувствуешь себя таким образом? — О, пожалуйста, — усмехается мужчина. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу детей. — А что, если Намджун вдруг скажет тебе, что хочет усыновить ребёнка? — В Корее? — Просто подыграй мне. Сокджин бурчит: — Я бы вышвырнул его из дома. Юнги гримасничает. — Ты бессердечный. Пожав плечами, Сокджин откидывается на спинку сиденья и кивает на руку Юнги. — Ну и как тебе это удаётся, если не считать очевидного улучшения? Юнги усмехается и выдыхает облако дыма. — Чёрт возьми, ты называешь это улучшением, но я едва могу согнуть эту руку, чтобы не закричать во всё горло. — Болит? — Адски. — Впрочем, этого и следовало ожидать. — На самом деле от этого боль не становится меньше. — Ты слишком много жалуешься. Юнги моргает. — Меня подстрелили. — Да, а я ударил Намджуна ножом, ты же не видишь, что он жалуется. — Иди на хрен. — Как бы мне этого ни хотелось, я не могу, — вздыхает Сокджин. — Я пришёл сюда не ради удовольствия, нам нужно поговорить. Юнги хмурится. — Что-то случилось? — Ну, давай начнём с менее волнующего вопроса, — Сокджин потирает рукой затылок. — Завтра Керы устраивают похороны своих сестёр. Или, ну, они не называют это похоронами, но в конце концов это похороны, даже если они дают им причудливое название. Юнги кивает. — И мы тоже приглашены, я полагаю. — Приглашены все семьи, но я не думаю, что многие придут. Но Сыльги недвусмысленно сказала нам, что хочет видеть тебя там, — он улыбается. — Я думаю, что она хочет поблагодарить тебя за то, что ты разобрался с трупами этих детей и привёз их к Керам. Образ этих детей на мгновение вспыхивает в голове Юнги, и, может быть, на секунду его кошмар затмевает и их тоже, но Юнги быстро отбрасывает их прочь. Он загоняет их в тёмный и узкий угол и знает, что вернётся к ним позже. — Ну, тогда мы пойдём. — Намджун, Хосок и я завтра заняты, — говорит Сокджин. — Намджун и я будем искать холодильную камеру, где Гону мог бы спрятать трупы этих Кер. — У вас есть какие-нибудь зацепки? — Боже, как бы я хотел этого, — Сокджин отрицательно качает головой. — Но нам нужно начать кое-что искать. Так что мы это сделаем. Юнги кивает. — А как же Хосок? Сокджин выгибает бровь. — Хосок должен найти того чёртова крота, который над нами издевался. Ах да, это действительно неотложенный вопрос. — Гону всегда охотился за маленькими собачками. Низкий уровень, — Юнги щёлкает сигаретой над пепельницей. — Да, Хосок собирается начать с курьеров, а потом перейти к тем, кто торгует в более дорогих районах, — Сокджин делает паузу. — Я чувствую, что он ничего не найдёт. В любом случае Чонгуку придётся отвезти тебя на похороны и быть там вместе с тобой. — А как насчёт самого волнующего вопроса? Сокджин заметно напрягается в кресле. Он прочищает горло, а затем расправляет плечи, глядя на Юнги долгие секунды. — Сеул меняется. Юнги по-прежнему молчит. — Ты чувствуешь это, я знаю. Воздух пахнет по-другому. Даже земля кажется другой. — Да, — бормочет Юнги. — В Сеуле сейчас темнее. — Скоро Сеул может оказаться на грани войны. — Войны? — Происходят перемены, Юнги, — Сокджин постукивает пальцами по колену, а затем кладёт одну ногу на другую. — Власть и её динамика меняются. Банды неугомонны, от самых грязных собак до самых мощных золотых ложек. По крайней мере, так говорят нам наши собственные кроты. — Почему? — Это хороший вопрос, — Сокджин облизывает губы. — Один из наших инсайдеров, Бёнджун, опасается, что скоро произойдёт смена власти. И не из-за твоего несчастного случая, хотя тот и вызвал некоторое напряжение между бандами, которые работают на нас в наших районах. Но проблемы начались в основном после смерти Джансика. — Этот ублюдок доставляет нам проблемы, даже когда гниёт, — стонет Юнги. — По-видимому, новый глава Ногсэг Чонгал жадничает, — объясняет тогда Сокджин. — С тех пор как Джансик умер и Скорпионы выбрали себе нового главу, они слишком часто переступают черту. — В смысле? — Новый глава моложе Джансика, намного моложе. Его зовут Мён Киджун, и всего два дня назад он решил сделать всё возможное, чтобы убить главу небольшой, но старой банды в грёбаном нейтральном районе. Ну, дерьмо. — Очевидно, в этом районе возник спор о том, кто будет торговать их дешёвой травкой и кокаином, и Киджун повёл себя как избалованный мальчишка и убил главу другой банды на глазах у целой толпы людей, — Сокджин наклоняет голову набок. — Скажем так: некоторым бандам это не понравилось, а другим понравилось. — Дай угадаю, — Юнги подносит сигарету ко рту, — молодые банды считают, что Киджун поступил правильно и что им следует позволить получить в свои грязные лапы больше денег, в то время как старшие банды злятся, что сопляк так поступил. Сокджин кивает. — Ты же знаешь, как это бывает между бандами. У них больше гордости, чем у других кланов. — Ну и что? — Итак, кое-где случались инциденты с этими низкими собаками. Наши бегуны нашли случайных членов банды в наших районах, которые либо торговали, либо пытались это сделать. Им не потребуется много времени, чтобы стать ещё более жадными и начать фактически открывать подпольную деятельность на нашей территории. Юнги кивает. — И меня это должно волновать, потому что? Уголок рта Сокджина дёрнулся вниз. — Тебе должно быть не всё равно, потому что рано или поздно банды, которых мы контролировали, могут начать чувствовать, что мы не очень щедры с ними. И когда они начнут это делать, тогда ты их потеряешь. Как только ты потеряешь их, ты также потеряешь свою силу. А мы этого не хотим, Юнги. Твоя репутация уже под поездом после того, как тебя подстрелили. — Как будто это моя вина. — Не говоря уже о том, что о тебе и Чимине до сих пор ходят разные слухи. Юнги бросает на него свирепый взгляд. — Не впутывай его в это дело. — Именно это я и пытаюсь сделать, — отвечает Сокджин. — Я же сказал, что мне нравится этот ребёнок. — Это до сих пор пугает меня. Сокджин машет рукой. — Всё равно. У тебя есть два варианта: ты либо находишь новых собак, либо просишь о помощи. — Помощи? — Юнги хмурится. — Что? Кто мне поможет и кого я вообще попрошу? — Тогда найди новых собак, — Сокджин слегка пожимает плечами. — Потому что, давай посмотрим правде в глаза, кое-кто в этой семье больше не предан тебе и уже давно не был предан. Неважно, насколько низко в большой схеме вещей стоит крот, он всё равно остаётся кротом. Угроза, — после этого он делает паузу, несколько секунд сосредоточенно щуря глаза. Затем Сокджин облизывает губы и наклоняется вперёд, балансируя локтем на краю стола между ними. — Новые собаки гораздо больше стремятся угодить, чем избалованные дворняги. — Ты предлагаешь провести чистку? — Только когда у нас будет новое мясо, — спокойно отвечает он. — Избавиться от них сейчас, когда у нас нет подкрепления, было бы глупо, это только сделало бы тебя слабее. И хотя они, похоже, думают по-другому, ты не слаб. Так что да, на данный момент я считаю, что мы должны найти новых щенков. Мы избавляемся от тех, кому не можем доверять или не хотим больше доверять, и тогда ты будешь очень щедр со своими новыми собаками. Юнги постукивает пальцем по столу. Он затягивается дымом, задерживает его в лёгких на мгновение, прежде чем выдохнуть. Он бросает взгляд на Сокджина, который выглядит спокойным так, что это почти нервирует Юнги. — Щенки, говоришь. Сокджин улыбается. — Мощные щенки. — Ты хочешь, чтобы я начал заключать сделки с новыми бандами? — Да, я думаю, что было бы разумно найти какое-нибудь подкрепление, а потом избавиться от дворняг. — Но начинать сделки с буквальными щенками — чертовски плохая идея. Банды, которые имеют значение в Сеуле, либо уже работают на меня, либо работают на других людей, так что… — А кто говорит о сеульских бандах? О. Юнги фыркает и качает головой. Он начинает почёсывать нижнюю часть фильтра сигареты, глядя на Сокджина и чувствуя, как его собственная улыбка становится шире. — Внешние силы. Сокджин кивает. — Ты наполовину Якудза, нравится тебе это или нет, Юнги. — Нет, это не имеет значения, — Юнги прищёлкивает языком. — Они хороши для бизнеса там, но они не могут войти в Сеул, это всё испортит. Баланс уже лежит на тонком слое льда, и мы не можем рисковать его расколоть. — Хорошо, — соглашается Сокджин. — Ты знаешь эту сторону своей семьи лучше, чем я. Но всё равно — чужаки. — Американцы? — Доллары — это всегда хорошо. — Они бесклассовые. — С каких это пор ты заботишься о классе? — Я нет, а Сеул да. Ах, — Юнги моргает. — Нам не хватает оружия. Сокджин хмурится. — И? — В Сеуле мы одерживаем верх над наркотиками, проституцией, но оружием не занимаемся, — Юнги делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пепельнице. — Может быть, это и изменится. Сокджин медленно кивает, по-видимому, сосредоточенный и глубоко погружённый в свои мысли. — Да. Да, это может сработать. В конце концов, раньше монополией на это обладал Джансик, а теперь вот Киджун, который должен измениться. Представь себе, что ты даёшь ребёнку К9, кошмарный сон. — А Джунмён будет завтра на похоронах? — Да, будет. — Хорошо, — Юнги кивает сам себе. — Тогда мне придётся поговорить с ним. Он знает людей, и у него есть связи. — Это звучит как хорошее решение. — А потом я хочу поговорить с этим Мён Киджуном. Громкий стон срывается с губ Сокджина, и он снова падает на своё место. — Не зря, но в прошлый раз, когда ты решил поговорить с главой Ногсэг Чонгал, мы все знаем, чем это закончилось. — На этот раз я никому не наступлю на горло, — бормочет Юнги, слегка раздражённый реакцией Сокджина. — Я поговорю с Хёной, она единственная, кто может организовать нам встречу, в конце концов. Губы Сокджина дёргаются в недолгой гримасе, но напоследок он тяжело вздыхает и выпрямляется. — Ладно. Только не испорти всё. — Я не даю никаких обещаний. Юнги не упускает из виду очевидный взгляд, который бросает ему Сокджин, но чувствует, что может позволить тому уйти, потому что он вроде как заслужил это. — Ну, тогда на этом закончим, — говорит Сокджин, прежде чем встать. Он застёгивает среднюю пуговицу пиджака и разглаживает ткань на бёдрах. — А Чимин у себя в комнате? Юнги хмурится. — Наверное. Либо там, либо в моей. Если его там нет, значит на балконе. — Хорошо. Я купил ему ещё бумаги, — Сокджин улыбается. — Она из Японии. Хорошая бумага приятно пахнет, знаешь? — А что там с оригами? — спрашивает Юнги. — М-м? При этих словах выражение лица Сокджина заметно трезвеет. Мужчина облизывает губы, а затем натянуто улыбается Юнги. — Ему нужно было отвлечься, — отвечает он. — Я имею в виду, когда ты лежал в больнице. Он упомянул, что делал оригами, когда был младше, поэтому я просто дал ему немного бумаги. — Но ведь я больше не в больнице. И всё же ты здесь с большим количеством бумаги. — Да, — выдыхает Сокджин. — Ему всё ещё нужно отвлечься. Чимин всегда так делает. Он всегда в поисках отвлекающих факторов. Когда ему не нравится тема разговора, когда что-то его расстраивает, когда его собственные мысли не укладываются в голове, тогда он находит способ отвлечься. Он сосредотачивается на чём-нибудь другом. Может быть, на запястье. Или на одном из его браслетов, на рукавах свитера. — Джин, что он тебе говорил? Пока меня не было? — спрашивает Юнги. В каком-то смысле он боится спрашивать об этом. Его сердце тяжело стучит в груди, почти скованно. Чопорное сердце не может быть хорошим, полагает Юнги. Сокджин медленно вдыхает. — Он мне ничего не говорил. В этом не было необходимости, — пауза, его взгляд скользит по лицу Юнги, как будто он готов уловить какую-то реакцию. — Он был напуган. Юнги сглатывает. — Почему? — Он думал, что ты умер, — говорит Сокджин. — Я был первым, кто пришёл в пентхаус, когда тебя прооперировали. По-моему, он ждал тебя. На диване, с котом на коленях. Он только взглянул на меня и просто спросил: «Он мёртв?», — Сокджин улыбается. — Он чертовски быстро разбирается в людях, надо отдать ему должное. — И что же ты ему ответил? — Что мы не знаем, выживешь ли ты. А потом он заплакал. Ни воплей, ни рыданий. Он просто тихо плакал, — Сокджин смотрит в пол и наклоняет голову набок. — Грустные люди — это страшно, понимаешь? Юнги думает, что Чимин ненавидит плакать. — Да, — говорит он в конце концов. — Я знаю, Сокджин.

_____________________________

Как бы это ни было похоже на прилив, что значит любить Чимина? Это происходит гораздо позже, ночью, когда они снова остаются одни. Чимин сидит рядом с ним, скрестив ноги, и очищает его рану, прежде чем сменить повязку. Его губы сосредоточенно надуты, когда он протирает рану дезинфицирующим средством, глаза прищурены. Юнги чувствует усталость и сонливость, которые немного чужды ему и по большей части неестественны. Он знает, что это из-за лекарств, и всё же не может привыкнуть к тяжести конечностей и век. — Она очень хорошо зажила, — говорит Чимин. Его голос звучит тихо, как будто он знает, что Юнги вот-вот заснёт. — Скоро тебе придётся удалять швы. Юнги может только мычать в ответ на это, трепеща закрытыми глазами. Однако он борется с тягой сна, прогоняя онемение в голове. Он хочет ещё немного побыть в сознании. Сейчас от Чимина приятно пахнет, и его руки на плече кажутся тёплыми. Так что да, он должен ещё немного бодрствовать. — Завтра мне надо идти на похороны, — бормочет Юнги. — Что? — Чимин убирает вату и начинает собирать чистые бинты. — Я никогда не был на похоронах. Это, мягко говоря, удивительно. — Ты не так уж много теряешь, — говорит Юнги. Он открывает глаза, но зрение у него расплывается. — Тэхён придёт сюда, ты не против? — Да, конечно. Я уже почти закончил. Может быть, есть какая-то ответственность, которая приходит с любовью к Чимину. Чёрт возьми, любовь к кому-то подразумевает именно это. Но как же Чимин? Юнги уверен, что это больше, чем просто ответственность. Чимин, кажется, закончил закреплять чистые бинты и начинает убирать весь материал, который использовал. Юнги снова закрывает глаза и ждёт, что тот, как обычно, ляжет рядом с ним. Вместо этого Чимин остаётся сидеть на краю кровати, его рука задерживаются на плече Юнги. Довольно скоро пальцы Чимина перемещаются к его груди и начинают обводить линии колибри. — Это странно, — бормочет Чимин. — Я имею в виду чернила. Они ощущаются. Юнги смотрит на него сквозь затуманенные глаза. — Ощущаются? — Я чувствую их под своими пальцами. Твоя кожа грубее, неровная в некоторых местах. Как здесь, — указательный палец Чимина останавливается там, где раскрываются крылья колибри. — Здесь есть шишка. Как будто под кожей слишком много чернил. Глаза Юнги снова закрываются, и на этот раз он не в состоянии остановить это. — Я думал, ты её ненавидишь, — с трудом выговаривает он. — Я ненавижу колибри, а не эту татуировку, — пауза. — Но ты же ненавидишь татуировку. Почему? — Есть причины. — Ты очень напряжён. Ты хочешь, чтобы я перестал её трогать? Юнги отрицательно качает головой. — Делай что хочешь. У Чимина тёплые руки, и у Юнги не хватает духу сказать ему, чтобы он остановился. — А кто сделал эту татуировку? — Друг. — Я тебя раздражаю, да? Ты устал, а я продолжаю говорить. — Всё нормально, — невнятно произносит Юнги. — Мне всё нравится. Раздаётся весёлый смешок, воздушный и такой лёгкий. — Тебе нравится, когда я тебя раздражаю? — Нет. Нет, ты меня не раздражаешь, это приятно. Рука Чимина отодвигается от татуировки, и, честно говоря, Юнги не знает, как ему удаётся держать рот на замке и не попросить Чимина ещё немного прикоснуться к нему. — Что тут приятного? — Голос, — Юнги слегка шевелится, устраиваясь поудобнее на подушках за спиной. — У тебя очень приятный голос. Раздаётся шорох простыней, матрас прогибается под тяжестью Чимина, когда он устраивается на другой стороне кровати, уже лёжа и осторожно уткнувшись носом в изгиб шеи Юнги. Губы Юнги вытягиваются в улыбке, когда он начинает вдыхать всё более интенсивный аромат цветов. Только слегка, ни в коем случае не ошеломляющий. Успокаивающий. И тёплый, потому что Чимин тоже тёплый. — Как прилив, — шепчет Юнги. Чимин на секунду замирает, а потом снова прижимает нос и губы в то же место. — Что как прилив? — спрашивает он. Юнги ещё немного обнажает шею, его грудь поднимается, когда он глубоко вдыхает. Разве не хорошо, что он знает, каково это — любить Чимина? В конце концов, он мало кого любил в своей жизни. По крайней мере, не так, как сейчас. Его мать была бы счастлива, думает Юнги, она всегда хотела, чтобы он любил. Но какую ответственность это подразумевает? Юнги заботится о Чимине, не так ли? Он оберегает его. Он помогает ему кормиться. Он там, если Чимину нужно, чтобы он был, он хороший. Он хорош для Чимина. Так ли это? Стоп, а он хорош для Чимина? — Что ты сказал? — Юнги спрашивает потом, его слова звучат неразборчиво. Чимин издаёт вопросительный звук с того места, где он прижимается к нему. — Ты сказал, что я заставляю тебя грустить. Ты однажды это сказал, — рука Юнги ложится на бедро Чимина. — Почему ты это сказал? После короткого молчания Чимин вздыхает и отстраняется от его шеи. Он кладёт голову на грудь Юнги, это действие начинает казаться поразительно знакомым. — Меня многое печалит, — тихо говорит Чимин. — Так уж случилось, что ты одна из причин. — Ах, — выдыхает Юнги. — Это значит, что я никуда не гожусь. Он должен быть хорош для Чимина. А может быть и нет. — Спи, дорогой, — бормочет Чимин. — И не говори ничего такого, о чём потом пожалеешь. Он мог бы быть хорошим. Может быть, ему стоит попытаться быть хорошим для Чимина. Сеул звучит тихо в те моменты, когда человек засыпает. И именно в этот момент Юнги думает, что, возможно, ответственность, которая приходит с любовью к Чимину, пытается сделать его менее грустным. Счастье — это такая слабая вещь, и всё же оно кажется таким тяжёлым, когда речь заходит о Чимине. А Юнги не хочет, чтобы Чимин связывал печаль с той любовью, которую он мог бы предложить.

____________________________________

Углы дороги покрыты тонким слоем льда, а также скопился грязный снег, после того как улицы были очищены. Когда Чонгук постукивает пальцами по рулю, не сводя глаз с красного огонька, ожидая, когда тот загорится зелёным, Юнги слегка хмурится, с отвращением глядя на кучку коричневатого снега. Он скоро растает, день кажется солнечным. В Сеуле пахнет дерьмово, когда тает снег, и эта грязная вода собирается на углах каждой дороги в коричневые лужи. Загорается зелёный свет, и машина снова трогается с места. Чонгук вздыхает, одна рука рассеянно почёсывает подбородок, другая — лежит на руле, указательный палец настойчиво постукивает по нему. Юнги бросает на него быстрый взгляд и прислоняется головой к окну машины. — Похоже, ты нервничаешь. — Я? — Чонгук хмурится. — Нет, я в порядке. — Ты нервничаешь из-за Тэхёна или… — Тэ в полном порядке, — Чонгук пожимает плечами. — С чего бы мне беспокоиться о нём? Тэхён определённо выглядел хорошо, когда они с Чонгуком прибыли в пентхаус. Вид у Благого был всё ещё полусонный, за что Юнги не мог его винить, так как было довольно раннее утро, но он искренне улыбался Юнги, а затем обнял его. Конечно, Юнги был немного шокирован, поняв, что его обнимает Тэхён, но Чонгук, казалось, только забавлялся этим зрелищем. — Я что-то пропустил? — спросил Юнги. — Я рад тебя видеть, — пробормотал Тэхён, дойдя до того, что потёрся лицом о щёку Юнги. — Потому что, знаешь ли, ты спас мне жизнь и всё такое. — Не обращай на него внимания, он хочет спать, — добавил Чонгук. — Он становится прилипчивым, когда хочет спать. — А ещё он чуть не потерял руку. Герой. — Ладно, — Юнги похлопал Тэхёна по плечу. — Ну, добро пожаловать. — В этом доме у нас есть кумир. — Чонгук, убери его от меня. Тем не менее Юнги чувствует, что Чонгук нервничает. Всё дело в скованности его плеч и в маленьких действиях, которые он не может остановить: постукивание по рулю, ёрзание на сиденье, прикосновение к шее и подбородку. Юнги облизывает губы, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на три букета цветов, которые были бережно сложены там. Один из них — большой букет белых лилий и алых маков с красивой бумагой вокруг стеблей, аккуратно и близко расположенных друг к другу и перевязанных красным бантом. Второй на вид такой же, за исключением того, что лепестки лилий бледно-розовые. И напоследок, в третьем букете есть лилии обоих цветов, расположенные так, что белые лилии посередине, а три линии розовых лилий окружают их. — А почему у нас три букета? — спрашивает Юнги. — Джин-хён не знал, какой из них красивее, поэтому он взял все три. — Мы возьмём тот, что с маками и белыми лилиями, — говорит Юнги и выпрямляется. Чонгук ведёт машину по району Бальг-эн Бэм, улицы пусты, многие клубы закрыты, неоновые вывески выключены, а окна опущены. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Юнги видел Бальг-эн Бэм днём, и он выглядит таким несчастным, как можно было бы себе представить. С другой стороны, ночью он выглядит ещё более мрачным. Когда они проезжают мимо «Libellula», Чонгук прочищает свой голос. — Я не люблю похороны. Дыхание Юнги прерывается на секунду. Он смотрит на Чонгука, а затем снова сосредотачивается на дороге перед ними, сохраняя спокойствие. — Но я слышал, что похороны у Кер проходят по-другому, — добавляет Чонгук с лёгкой надеждой в голосе. — Что они очень красивые. — Да, я слышал то же самое. — Похороны ведь не должны нравиться, верно? — Тебе не нужно извиняться, никто не любит похороны, — говорит Юнги. — Но эти… ну, они не будут похожи на те похороны, которые ты видел в последний раз. Я обещаю. Чонгук поджимает губы, слегка отрывисто кивает, но выглядит более уверенным, менее напряжённым. Юнги позволяет себе глубоко вздохнуть, глядя на пустые улицы района Бальг-эн Бэм, небо быстро становится серым. Юнги тоже не любит похороны. Снаружи берлоги выглядят почти как обычные здания, может быть, даже немного старее и обшарпаннее. Но как только Юнги входит внутрь, он чувствует, как его глаза расширяются от оцепенения, а дыхание застревает в горле. Комната огромная и величественная, с высокими стенами и мраморным полом. Комната круглая и уже переполнена людьми, все сидят на холодном полу на коленях, согласно обычаям. Юнги никогда не ходил ни на один праздник Кер, но он знает, как всё происходит, ему пришлось учиться на случай, если что-то подобное случится. Он кивает в сторону Чонгука, который следует за ним по пятам с букетом цветов в руках. Юнги идёт позади двух рядов людей, сидящих полукругом, все смотрят в центр комнаты, но он слышит, как они шепчутся между собой, когда он проходит мимо них. Затем он находит свободное место в первом ряду и направляется к нему, потом опускается на колени на пол. Чонгук следует его примеру и садится рядом с ним, оглядываясь вокруг с любопытством, горящим в его глазах. Юнги вздыхает, как только ему удаётся лучше рассмотреть интерьер комнаты: повсюду цветы. Почти каждый человек в комнате держит букет, но в каждом углу стоят вазы с цветами, на стенах висят горшки. Запах, сладкий и сильный, ошеломляет. Керы находятся в другом конце комнаты. Они сидят на бархатных подушках, одетые в красные шелка, с красивыми золотыми заколками в волосах. Юнги видит Сыльги и её сестёр, которые, как и все остальные, смотрят в центр комнаты, но вскоре его внимание привлекает кто-то другой. Юнги никогда не видел их Матери. Чёрт, может быть, даже Сеул никогда её не видел. Она сидит посередине, между своими дочерьми, и, даже если её лицо полностью закрыто красной вуалью, Юнги не может сдержать дрожь, пробегающую по его спине. Эта женщина очень древняя. Бледный солнечный свет, просачивающийся сквозь цветные стёкла высоких окон и стеклянных дверей позади Кер, отбрасывает продолговатые оттенки синего, красного и жёлтого на нетронутый мраморный пол. А в центре комнаты стоит большая овальная золотая ваза, в которой находится прах молодых Кер. Юнги знает, что Керы кремируют тела своих погибших и что никому не позволено видеть этот процесс. Они никогда не почтили бы покойника: этот праздник существует не для этого. Он для их душ, всё ещё томящихся возле их праха, ожидающих освобождения. Юнги оглядывается вокруг и замечает Джунмёна, сидящего в левой части комнаты между Чонином и Кёнсу. Юнги также может узнать другие лица, банды, которые работают в районах Сыльги, влиятельных людей, которые находятся в непосредственном контакте с семьёй, и ещё больше нелюдей. Юнги знает, что есть также семьи Кер, которые живут далеко от Сеула, скорее всего, в уединённых и скрытых частях мира, но они настороженно сидят по углам комнат, их лица скрыты разноцветными вуалями. — А когда всё начнётся? — Чонгук бормочет ему в ухо. — Всё уже началось, — так же тихо отвечает Юнги. — Но это скоро закончится. Чонгук хмурится, поэтому Юнги облизывает губы и наклоняется ближе к нему. — Керы сейчас в трауре, мы ждём, когда они закончат. Поскольку здесь уже так много людей, это не займёт много времени. Они молятся за души сестёр, которые находятся рядом с вазой. Их прах находится там, смешанный вместе, чтобы они не потеряли друг друга, когда пойдут дальше. Чонгук моргает. — Пойдут дальше? Куда же? — Мы называем это раем, а они — Элизиумом. Чонгук кивает, и он, кажется, в восторге, а на его лице появляется румянец удивления. Да, Юнги тоже считает, что это хороший способ почтить память своих покойников. Затем в комнате воцаряется совершенная тишина, тихий шёпот затихает так внезапно, что Юнги вздрагивает. Мать опустила голову и теперь смотрит на свои переплетённые пальцы. Траур закончился. Первая встаёт молодая Пикси, лет двадцати или чуть моложе, с длинными голубыми волосами, заплетёнными в замысловатую косу. В руке у неё лилия, и она медленно идёт к вазе. Она несколько секунд смотрит на пепел внутри, а потом роняет туда лилию. Она возвращается на своё место и снова опускается на колени. Кто-то ещё встаёт и делает то же самое, но на этот раз он бросает в вазу ярко-красный мак. И так далее. Юнги смотрит на людей, которые встают и приносят свой цветок к пеплу Кер. Медленный, но устойчивый поток уважения. В какой-то момент Джунмён тоже встаёт, поднося к вазе белую лилию. Когда он бросает цветок, его глаза встречаются с глазами Юнги, и на мгновение он кажется удивлённым, но вскоре отворачивается, возвращаясь к Чонину и Кёнсу, которые являются следующими, кто выражает своё почтение. Юнги не торопится, но, в конце концов, он решает встать после того, как последний гость опустит в вазу цветок. Он смотрит на них, когда они уходят, стараясь обратить внимание на их количество и на то, какие цветы они приносят. — Дай мне мак, — шепчет Юнги в конце концов Чонгуку. — Ты понёсешь лилию сразу после меня. Чонгук кивает и берёт один из красных маков из букета, протягивая его Юнги. Когда последняя из Кер снова садится, Юнги встаёт и подходит к вазе. Он чувствует на себе взгляды всех присутствующих, когда делает шаг вперёд, и то, как приглушённые голоса шепчут его имя. Конечно же, это его первое публичное появление, с тех пор как его подстрелили. А Сеул, как всегда, внимательно наблюдает. Он демонстративно поднимает левую руку над вазой, как только роняет свой мак, а затем медленно опускает её обратно к бедру, не обращая внимания на острую и жгучую боль, исходящую от плеча. Юнги смотрит на пепел, теперь почти весь покрытый белыми и красными цветами. Это не его вина, что они мертвы. Именно это ему и твердил Хосок. И всё же он не может справиться с печалью, которая скручивается у него в груди. Юнги бросает взгляд на Сыльги, их глаза на мгновение встречаются, и он возвращается на своё место. Когда Юнги опускается на колени, Чонгук идёт к вазе с белыми лилиями, расправив плечи и высоко подняв голову, как учил его Юнги. Он делает это быстро, потому что, как бы он ни был хорош в поддержании атмосферы уверенности, Чонгук всё равно не любит, когда на него смотрят слишком много незнакомых людей. Он возвращается и опускается на колени рядом с Юнги, глубоко вздыхая, как только поудобнее устраивается. Юнги сжимает запястье Чонгука, и тот кивает ему. — Теперь мы ждём. Требуется достаточно много времени, чтобы каждый кинул цветок, ноги Юнги начали болеть, они почти онемели под ним. Чаша теперь наполнена цветами, да так сильно, что они образовали кучу, которая начала превосходить золотой край металла. Мать встаёт, она худая, но плечи у неё широкие, а конечности длинные. Она подходит к вазе, останавливается и поднимает над ней правую руку. После нескольких секунд молчания Мать двигает рукой влево, и пламя вспыхивает в вазе, следуя направлению её руки. — Огонь будет гореть ещё семь ночей, — шёпотом объясняет Юнги Чонгуку. — После этого узы, которые удерживали души Кер рядом с их прахом, будут сожжены, и они будут свободны. — О, — выдыхает Чонгук. Юнги похлопывает его по ноге, а затем, как только все начинают вставать, быстро начинает идти. Комната снова наполняется болтовнёй, всё ещё приглушённой из уважения, но им позволено говорить свободно. — Теперь мы должны поклониться Кер и передать им нашу скорбь, — говорит Юнги Чонгуку, когда они идут, чтобы встать в очередь за людьми, которые встали раньше. — Пусть всё будет просто. Как бы то ни было, сочувствуем их потере. Мы уже выразили своё уважение цветком, это просто для того, чтобы они знали, что их горе не игнорируется. Как только мы закончим, мы оставим букет у их ног. Чонгук кивает. — А потом? — Ах, после этого мы должны пойти в сад, — Юнги кивает в сторону высоких стеклянных дверей, за которыми стоят Керы. — Мы должны выпить хотя бы один стакан медовухи. Чонгук вздыхает. — А что такое, чёрт возьми, медовуха? — Чёрт его знает, никогда раньше не пил. Я знаю, что она приготовлена из мёда и что то, что мы должны выпить, чертовски крепкое, так что да. Так что держи ухо востро. Очередь движется быстро, люди кланяются и выражают своё сочувствие, а затем перемещаются в сад, стеклянная стена открывается и закрывается несколько раз. — Керы будут оставаться здесь, — добавляет Юнги. — На всю оставшуюся ночь. Они будут проводить здесь каждую ночь, чтобы присматривать за душами своих сестёр и убедиться, что никакая тёмная энергия или дух не приблизятся к ним. Чонгук урчит: — Звучит утомительно. — Звучит древне. Но это именно то, кем они являются, так что… — Юнги вздыхает. — Я думаю, что надо уважать такие чистые традиции. Теперь они уже совсем близко, и Юнги наконец-то хорошо их видит. Он узнаёт четырёх молодых Кер из собравшихся семей: Джису, Лису, Чеён и Дженни. Они выглядят ужасно, ни одна из их прелестных юных черт не видна на их лице, теперь застывшем и напряжённом, бледном от того, что, по мнению Юнги, должно быть также болью и яростью. Сыльги и Джухён сидят рядом, их пальцы переплетены крепко, почти болезненно, кожа на костяшках пальцев побелела. — Ты иди первым, — говорит Юнги. — Не волнуйся, сделай всё просто и быстро, они не ожидают ничего серьёзного. Чонгук кивает, хотя и выглядит немного напряжённым. Как только человек перед ними поклонился Кер и встал, Чонгук подошёл к ним, опустился на колени и низко поклонился, коснувшись лбом пола. Он выпрямляется, смотрит на мать и что-то шепчет ей. Мать кивает, Чонгук встаёт и бросает быстрый взгляд на Юнги, прежде чем выйти из комнаты в сад. Юнги вздыхает и делает шаг вперёд. Он опускается на колени и кланяется, держа руки чуть выше головы на полу, как только его лоб касается холодного мрамора. Он выпрямляется и смотрит на мать, черты её лица не видны из-за толстого материала её вуали. — Я сожалею о вашей потере, — говорит он. Мать кивает на несколько секунд дольше, чем это необходимо, но в конце концов всё же делает это. Юнги пытается встать, но внезапно чья-то рука сжимает его запястье. Он смотрит на Сыльги широко раскрытыми глазами, Кер смотрит на него в ответ, слегка сжимая его запястье. Она наклоняется вперёд, и Юнги делает то же самое, позволяя ей приблизить свои губы к его уху. — Ты вернул их нам, — шепчет она. — Они были накрыты белыми простынями, и ваши люди положили на них свежие цветы, чтобы мы не почувствовали их запаха. Юнги сглатывает. По правде говоря, это была идея Намджуна. — Я велел им проявить некоторое уважение. — Я понимаю, — она делает паузу. — Я в долгу перед тобой, Мин Юнги. И я всегда плачу свои долги. Сыльги отпускает его запястье и отстраняется. Юнги смотрит на неё, и в её чёрных глазах появляется что-то огненное и дикое. Он кивает, а затем встаёт, быстро распахивает стеклянную дверь и выходит в сад. Чонгук, который ждал у двери, подходит к нему. — Значит, теперь мы выпьем? — Да. — Это место просто огромное. Несмотря на то что сад переполнен людьми, он всё ещё выглядит очень большим и богатым растениями и цветами. Юнги воображает, что Керы должны использовать часть своей силы, чтобы сохранить его таким зелёным и пышным, когда зима в Сеуле настолько суровая. Он замечает столы, на которых стоят несколько стаканов, уже наполненных медовухой, прямо перед высоким деревом, и идёт к нему, сопровождаемый Чонгуком. В конце концов, они единственные, кто не пьёт, и было бы плохо не следовать традициям. Он берёт стакан для Чонгука и протягивает его ему, прежде чем взять ещё один для себя. Юнги быстро проглатывает, возможно, слишком большое количество алкоголя и не может сдержать гримасу, которая кривит его губы. На вкус она странно сладкая и цветочная, медовый оттенок явно чувствуется, но эта чёртова штука обжигает, как только попадает в желудок. Чонгуку, похоже, тоже не очень-то она нравится, он смотрит на свой стакан и причмокивает губами. — Нам обязательно это допивать? — К сожалению, — отвечает Юнги. Дверь снова открывается, и Юнги смотрит на неё. Он видит, как Джунмён входит в сад и останавливается у двери, вероятно, поджидая Чонина и Кёнсу. — Мне нужно поговорить с ним, — говорит Юнги. Он кладёт руку на поясницу Чонгука и отводит его немного подальше от столов. — Подожди меня, не ходи никуда, не разговаривай с людьми. Чонгук закатывает глаза. — Конечно, пап. — Я вышибу твои грёбаные зубы. Чонин и Кёнсу подходят к Джунмёну, и теперь они направляются к столикам, чтобы взять свои напитки. Юнги ждёт, пока они сделают свой первый глоток алкоголя, а затем идёт к ним. Чонин первый замечает это. Его красивые черты лица абсолютно спокойны, когда он следит за движениями Юнги, улыбка уже растягивает его губы. — А, — говорит он, когда Юнги останавливается перед ними. — В воздухе всегда так сильно пахнет цветами, когда Мин Юнги проходит мимо? Юнги чувствует, как его собственный глаз дёргается и какое-то особенное неприятное раздражение просачивается в грудь. — Я вижу, что быть грёбаными мудаками — это качество, которым владеете все вы, Суккубы, — отвечает он, поднося стакан медовухи к губам. Улыбка Чонина только расширяется, если это возможно, в его глазах плывёт веселье. — О, ты так хорошо знаешь наш род, не правда ли? Проклятое отродье. Кёнсу, который стоит рядом с ним, почти ничего не делает, чтобы скрыть своё удивление. Юнги надерёт ему задницу тоже. — Ребята, — легкомысленно упрекает их Джунмён, — ведите себя прилично. При этих словах Чонин театрально распахивает глаза, напускает на себя серьёзное выражение и прижимает руку к груди. — Но я просто беспокоюсь о другом Суккубе. Наша жизнь не из лёгких, — он смотрит на Юнги, и губы его складываются в безупречную улыбку. — Так он нормально питается? — Джунмён, держи его подальше от меня, пока я не выстрелил ему в шею и не начал настоящую войну. — Да ну тебя к чёрту! — Джунмён машет рукой своим людям. — Идите поиграйте где-нибудь в другом месте, дети. И, клянусь богом, будьте почтительны, это всё-таки чёртовы похороны. Кёнсу закатывает глаза и немедленно уходит, а за ним следует Чонин, который всё ещё ухмыляется Юнги, прежде чем наконец уходит. — Извини за них, — говорит Джунмён. Хотя, похоже, он вовсе не извиняется. Он делает глоток своего напитка. — Они считают меня ужасно скучным, так что всё остальное кажется им очень весёлым днём в парке. Юнги поднимает брови. — Я хочу сказать, что ты ужасно скучный. Вежливая улыбка Джунмёна дёргается. — Итак, тебе понравились цветы, которые я тебе прислал? — Конечно, — отвечает Юнги. — Как любезно с твоей стороны послать мне цветы. — Как твоё плечо? — Болит дико, выглядит как кошмар. — Так что, по сути, это выглядит и ощущается как ты. — Я ненавижу тебя. — Взаимно, — Джунмён наклоняет стакан в сторону Юнги. Они чокаются друг с другом, а потом делают ещё один глоток спиртного. Юнги оглядывает сад и видит, что сейчас здесь почти все собрались вокруг стола, чтобы взять свои стаканы. — Мне нужно с тобой поговорить, — говорит Юнги. В глазах Джунмёна вспыхивает любопытство. Он одним глотком допивает остатки своей медовухи, слегка морщится, когда заканчивает, и ставит его на стол. — Неужели? Юнги кивает, а затем начинает уходить от стола. Джунмён легко следует за ним, они идут бок о бок в саду, подальше от большей части толпы, опасаясь того, что люди могут услышать. — Я уверен, ты слышал о том, что происходит с бандами. Джунмён хмыкает. Он достаёт из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет и наклоняет её в сторону Юнги.Тот берёт одну из сигарет, подносит к губам и быстро закуривает. — Видишь ли, вот что происходит, когда ты кормишь муравьёв хорошей пищей, а не сухарями, — Джунмён закуривает свою сигарету, а затем кладёт зажигалку и пачку обратно в карман. — Они превращаются в древесных червей. Ты когда-нибудь видел их? Юнги отрицательно качает головой. Они продолжают идти, доходя до середины сада. — Маленькие мерзкие твари, — Джунмён глубоко вдыхает дым. — У меня был комод из красного дерева, очень красивый предмет мебели. Он принадлежал моему прадеду и пережил чёртову войну. И всё же, как только эти древоточцы нашли его, этот комод был похож на гнилое яблоко. Юнги причмокивает губами. — Не просто так, но если это метафора, то я хотел бы перейти к той части, где ты мне её объясняешь. Если это не метафора, то извини за грубость, но я не могу сказать меньше двух грёбаных слов о твоём чёртовом комоде. Джунмён испускает очень долгий и болезненный вздох, на мгновение закрыв глаза. Юнги уже довольно давно знаком с Джунмёном и, несмотря на распространённые убеждения, на самом деле ничего не имеет против этого парня. Но он слишком серьёзен. А возиться с ним весело. — Да, это была метафора, чёртова скотина, — Джунмён щёлкает сигаретой, когда они добираются до угла сада. Они останавливаются там: место достаточно изолированное, чтобы они могли спокойно говорить. — Муравьи или древесные черви, эти банды — букашки. Какими бы большими или хорошо организованными они ни были, как бы сильно им ни нравилось играть в богачей, они не что иное как букашки. И всё же мы дали им лобстеров вместо объедков. Поэтому, конечно, они стали жадными. Они хотят есть ещё больше. И даже насекомые, наподобие этих грязных древесных червей, могут разрушить империю, если их достаточно много, чтобы питаться в здании. Юнги делает затяжку дыма, и его глаза задерживаются на окружающем. Он замечает Чонгука в нескольких футах от себя, пойманного в ловушку между Кёнсу и Чонином, которые разговаривают друг с другом, пока Чонгук пьёт свою медовуху и, вероятно, мечтает оказаться где угодно, только не здесь. — Эти насекомые становятся ещё более опасными, когда у них есть лидер, не так ли? — спрашивает Юнги, выгибая бровь. — Ах да, — бормочет Джунмён. — Новый глава семьи Ногсэг Чонгал, — он делает паузу. — Он просто чёртов ребёнок. — Я слышал. — Он ещё хуже, чем Джансик. — Нет, никто не может превзойти эту грёбаную мразь, — усмехается Юнги. — Новый глава Скорпионов, Мён Киджун, чёртов молокосос, который думает, что может взять на себя подпольный бизнес только потому, что его папа дал ему игрушечный пистолет. Чёртов высокомерный придурок. Юнги пожимает плечами, мысленно проклиная себя, когда его плечо начинает болеть в знак протеста. — Насекомым, похоже, всё равно на возраст. — Он ничего не добьётся. Со смертью Джансика это только вопрос времени, когда Ногсэг Чонгал встретит свою гибель, — Джунмён подносит сигарету ко рту, вдыхает дым и выпускает его из ноздрей. — Он может убить всех стариков, которых захочет, и начать торговать травой в любом нейтральном районе, который ему нравится, но он всё равно не сможет сохранить жизнь этой банде. В тот момент, когда Джансик умер, большинство их клиентов также отступили. По крайней мере, так говорит Лухан, а он никогда не ошибается. Юнги на мгновение задумывается. — Но дело в том, что беспокоит нас не один муравей, а целое гнездо. Джунмён вздыхает. — Да. Да, я всё понимаю, — затем он смотрит на Юнги понимающим взглядом. — Ты ведь хочешь встретиться с ним, не так ли? Юнги кивает. — Я попрошу Хёну организовать встречу. — Почему ты хочешь с ним встретиться? — А вот это действительно не твоё грёбаное дело. — Отлично, — стонет Джунмён. — Делай как знаешь. — И последнее, — говорит Юнги. — Насколько хороши ваши связи с иностранными бандами? Джунмён наклоняет голову набок, глаза быстро скользят по лицу Юнги, губы слегка приоткрыты. Он выглядит заинтересованным, это точно, хотя и немного настороженным. — Хороши, — отвечает он в конце концов. — А что такое? — Просто любопытно, — Юнги ухмыляется. — Я думал, может быть, расширить свой кругозор. — В каком направлении? — Оружейном. Губы Джунмёна кривятся в ухмылке. — Я понимаю. — Так что? — Что? — Ты кого-то знаешь? — Я знаю достаточно, — Джунмён вздыхает. — Я не знаю точно, что ты хочешь сделать, но… я недавно слышал, что у итальянцев есть несколько хороших пушек, которыми они могут поделиться. Юнги кивает. — У тебя есть имя? Джунмён ухмыляется. — Если тебе нужно имя, то ты уже просишь об одолжении. А если ты просишь об одолжении, то… — Забудь, — Юнги выдыхает облако дыма. — Никаких одолжений. — Да ладно тебе. — Нет, — губы Юнги растягиваются в ухмылке. — Мне нравится, когда люди мне должны, Джунмён. И ты так легко не отдашь свой долг. Джунмён цокает, закатывая глаза и постукивая пяткой по земле. — Ты чертовски страшный, — говорит он. — Вот ты здесь, похожий на хорошенькую фарфоровую куклу, хотя на самом деле ты сделан из осколков стекла. Юнги хмурится. — Во-первых, твои метафоры продолжают лизать задницу. Во-вторых, почему в последнее время все меня так называют? — Что? — Джунмён ухмыляется. — Кто-то считает тебя красивым? Чёрт. — Интересно, кто? — И на этом наш разговор окончен, — бормочет Юнги. Он допивает остатки медовухи, шипя от её ощущения, а затем тушит сигарету в пустом стакане, роняя её туда и глядя на то, как маленькие капли алкоголя оставляют пятна на фильтре сигареты. — В любом случае спасибо за помощь, увидимся позже. Джунмён кивает. Они оба направляются обратно к Чонгуку и остальным. — А почему бы тебе не прийти как-нибудь на ужин? Юнги вздыхает. — Это просьба или требование? — Это просьба, я же не ты. Но в последнее время Ифань увлёкся кулинарией. Он хорош, если честно, но я могу съесть не так много, прежде чем меня стошнит прямо ему в лицо. — Очень по-домашнему. — Приводи и своего Суккуба тоже, — Джунмён ухмыляется. — Знаешь, я бы с удовольствием с ним познакомился. Юнги прищёлкивает языком. — Этого никогда не случится. — Как скажешь. Хотя я просто подумал, что он, возможно, захочет хоть раз выбраться из твоего дома. Юнги останавливается как вкопанный, ошеломлённо глядя на Джунмёна. Мужчина тоже останавливается, и на его губах появляется ослепительная улыбка. — Ты откуда… — Я же говорил тебе, Мин. Лухан никогда не ошибается, — отвечает Джунмён. — Но всё в порядке. Я знаю, когда какую-то информацию нужно оставить в покое. Но эту я не оставлю. И Лухан тоже, — он делает паузу. — И всё же всегда приятно иметь что-то против тебя. Это такое редкое явление. — А ещё я страшный, — ворчит Юнги. Он снова начинает идти, на этот раз быстрее, и, оказавшись достаточно близко, кладёт руку на плечо Чонгука. — Пойдём, мы здесь закончили. — О, слава богу, — вздыхает Чонгук, прежде чем одним глотком допить медовуху. Он пихает пустой стакан в грудь Чонина и поворачивается к Юнги. — Они чертовски сумасшедшие, я их ненавижу. — Это так грубо, — говорит Чонин с лёгким раздражением в голосе, глядя на стакан, который ему дал Чонгук. Юнги просто протягивает свой пустой стакан Джунмёну, который легко берёт его с улыбкой. — Тогда мы уходим, — говорит Юнги. — Спасибо за помощь. — Всегда пожалуйста. И не забудь о моём приглашении. — Оно уже забыто, я ничего не знаю, никогда о нём не слышал. Он не остаётся, чтобы выслушать оскорбительные протесты Джунмёна. Он мягко предлагает Чонгуку уйти, а затем направляется к заднему входу в сад, прекрасно понимая, что не может вернуться в комнату скорби, особенно когда там находятся Керы. Как только они оказались снаружи, Юнги смотрит на небо и видит, что облака полностью закрыли солнце. Они бледно-серые, почти белые, что означает, что скоро пойдёт снег, если свежий и морозный воздух будет хоть немного заметен. — Отвези меня домой, — говорит Юнги. — Я не хочу быть на улице, когда начнёт идти снег. Моё плечо болит ещё сильнее на холоде. Чонгук кивает, и они начинают обходить здание, чтобы добраться до места, где припаркована машина. — Ты такой старик, — бормочет Чонгук. — Да. — Я уже страдаю ревматизмом. — Меня подстрелили, почему все забывают, что я чуть не умер, мать твою? Невероятно довольная, дерьмовая ухмылка озаряет лицо Чонгука, и, по правде говоря, Юнги надрал бы ему задницу, если бы только не был так чертовски мягок к ребёнку. Когда они попадают в машину, Чонгук направляет на него свой взгляд. — О чём вы говорили с Джунмёном? — О полной скукоте. Отныне в основном это будет работой Сокджина, — Юнги пожимает плечами. — Следующие дни будут чертовски невыносимы. Чонгук отпирает машину и усмехается. — А когда их вообще можно было выносить? Он делает чертовски хороший вывод.

___________________________________

ЮНГИ: итальянцы ДЖИН: что прости? ЮНГИ: Джунмён сказал мне, что было бы разумно поговорить с некоторыми итальянцами, если бы мы хотели иметь дело с оружием ДЖИН: понятно ДЖИН: он прав. в этом направлении они сильны. ДЖИН: итак, что же я ищу? ЮНГИ: никаких новичков, нам нужен кто-то с каким-то грёбаным опытом. но всё же менее могущественный, чем мы. ДЖИН: конечно. ЮНГИ: и посмотри, есть ли какая-нибудь итальянская банда или семья, которая хотела расшириться в Азии, мы начнём с неё ДЖИН: мне следует немедленно связаться с ними? ЮНГИ: нет, сначала мы должны поговорить с Киджуном. я скоро поговорю с Хёной. ДЖИН: хорошо. ДЖИН: как прошли похороны? ЮНГИ: красочно ДЖИН: какого хрена? ЮНГИ: цветы повсюду, цветные стеклянные окна. вроде как симпатично. ЮНГИ: ну, кроме чаши с пеплом. ДЖИН: господи. ЮНГИ: и ещё, что это за чёртовы букеты? ДЖИН: ах, я сошёл с ума в том магазине, когда купил их. принеси домой один из этих букетов. ЮНГИ: нахрена? ДЖИН: потому что твой пентхаус выглядит так, будто он прямо из каталога. а это значит, что он выглядит как чёртова стерильная больничная палата. ЮНГИ: это называется минимализм ДЖИН: это называется не иметь характера и быть ленивым ЮНГИ: … ЮНГИ: я привезу один букет. ДЖИН: хороший мальчик. ЮНГИ: [ЗАБЛОКИРОВАНО] ДЖИН: ты такой ребёнок. ЮНГИ: [ПОДАНА ЖАЛОБА] ДЖИН: поцелуй меня в задницу, Юнги.

______________________________________

Юнги помнит, что был под кайфом, когда делал татуировку. В его организме было слишком много валиума, и бутылка виски рядом с ним была почти пуста. Ынсан готовил иглу и чернила, сидя рядом, изящно скрестив ноги. Он был так прекрасен, что это казалось нереальным. Юнги помнит, как ему хотелось тянуть руку и трогать пальцами длинные белые волосы Ынсана, он хотел знать, такие ли они мягкие на ощупь, как кажутся. Но он знал, что лучше не трогать их без согласия, особенно у такого могущественного и великого, как Ынсан. Он слегка повернул лицо влево, позволив Юнги взглянуть на жутко бледную кожу, которая казалась тонкой, как бумага, и всё же Юнги знал, что если бы он прикоснулся к ней, то это было бы всё равно, что задеть лепесток розы. — Ты уверен в этом, милый? — спросил Ынсан, и его серые глаза остановились на лице Юнги. — Как только это будет сделано, ты уже не сможешь от этого избавиться. Голос Ынсана был глубоким и грубым. В нём была какая-то энергия, которую Юнги не мог точно определить, но она ему нравилась. — Конечно, — пробормотал Юнги. — Я… я хочу этого. Они поднялись с пола и подошли к кушетке, на которой лежал Юнги, опустившись перед ним на колени. Ынсан был высоким и худым, его конечности были почти похожи на тонкие стебли цветка. Но то, как двигался Ынсан, было так прекрасно, он шёл так, словно его ноги не касались земли. Ынсан тяжело вздохнул, мягкие и изящные черты его лица исказились от беспокойства. — Я чувствую, что ты ещё пожалеешь об этом, милый. — Ничего страшного, если я это сделаю. — М-м. Неужели? — А тебе какое дело? — Юнги безмолвно фыркнул. — Ты просто хочешь… хочешь получить свою еду. Просто возьми её. Сделай мне татуировку, и я тебе заплачу. Ынсана это задело. Он не любил, когда о нём так говорили, Юнги знал это, но он также знал, что был любимым клиентом. По многим причинам. Со вздохом Ынсан включил аппарат, в который уже была вставлена трубка с чёрными чернилами. Он издал громкий жужжащий звук, который эхом отозвался в затуманенном сознании Юнги. Ынсан положил свободную руку на грудь Юнги, вытянутые и тонкие пальцы с длинными ногтями ласкали то место, которое он выбрал ранее. — Колибри? — пробормотали он. — И она летит? — Сейчас начнётся полёт, — ответил Юнги. Юнги почувствовал, как игла пронзила его кожу, но лишь слегка. Со всем валиумом, который плавал в нём, боль от татуировки уменьшилась до простого жара прямо под его кожей, как будто нежное пламя плескалось в ней, не желая обжечь его. Ынсан работал спокойно, серые глаза сосредоточенно сузились, когда он наносил чернила на кожу Юнги. Юнги закрыл глаза и на мгновение увидел свою мать. Вот только это была не совсем она. Это была колибри. С чёрными перьями и яркими глазами. Она пыталась взлететь, издавая при этом пронзительный крик. Под колибри росла большая, почти бесконечная колючая ежевика. Крылья колибри застряли в кустах ежевики, длинные шипы пробивали плоть, а чёрные перья птицы казались тёмными от крови там, где они были проколоты. Колибри кричала и извивалась, пытаясь освободиться от шипов. Глаза Юнги открылись, он моргнул. — Пусть она кровоточит. Ынсан на мгновение перестал делать ему татуировку. Он настороженно посмотрел на Юнги. — Кровоточит? — Сделай так, чтобы всё выглядело так, будто татуировка вся в крови. — Но почему, милый? Юнги задумался. — По-моему, птица тоже истекает кровью. Всю оставшуюся часть процесса Ынсан не задавал других вопросов, он работал молча, его рука, покоившаяся на груди Юнги, была холодной. Когда они закончили, Ынсан убрал иглу и вздохнул. — Ты хочешь посмотреть на неё? — спросил он. — Нет. Я уверен, что ты хорошо поработал, — Юнги почесал щёку. — Хорошо. Бери свою еду. Ынсан улыбнулся и сел на край дивана. Он нежно обхватил ладонями лицо Юнги и закрыл глаза в ожидании. Юнги попытался вспомнить, что ему снилось прошлой ночью, так как знал, что это был самый ужасный сон. Да. Да, это был кошмар о его отце. Ынсан ахнул, его руки на мгновение задрожали, а затем он застонал. Юнги позволил Ынсану питаться этим кошмаром, почувствовал, как он был вырван из него и просочился в вены Ынсана. — Ты мой любимый клиент, милый, — сказал ему однажды Ынсан. — Твои кошмары так хороши на вкус.

_______________________________

В доме тихо, даже не наступило время обеда. На улице идёт снег, он начался несколько минут назад, и Юнги смотрит на потемневшее небо из окна. Чонгук поднялся наверх с одним из этих проклятых букетов цветов, чтобы забрать Тэхёна, и он не торопится. Юнги вздыхает, а затем достаёт свой телефон из кармана брюк, быстро просматривая контакты, прежде чем находит Хёну. Он звонит ей, а затем подносит телефон к уху, прислонившись к окну. — Юни! — воскликнула Хёна. — О, милый, я уже целую вечность ничего о тебе не слышала! Юнги облизывает губы. — Да, извини, я был занят тем, что меня подстрелили. — А, ну да. Ты злишься, потому что твоя милая нуна не пришла навестить тебя в больнице? — Ты даже не прислала мне сообщения. — Я отправила цветы. — И даже не это: «Эй, Юнги, как там пуля? Всё ещё в твоём плече?» Хёна сладко хихикнула, что заставило Юнги улыбнуться. — О, ты же знаешь, я ненавижу больницы. Ещё больше, когда они находятся в районе Хани и Хичоля. — Да знаю я, знаю. — В любом случае я попросила Чонгук-и проинформировать меня о твоём самочувствии. — Да, нуна, не волнуйся, — Юнги принюхивается. — Как Сонми-нуна? — Она в порядке. Немного злится из-за пулевых отверстий в стенах «Libellula», но она справится с этим. — Мне нужна твоя услуга. Хёна раздражённо выдыхает воздух. Юнги может себе представить, как она надулась. — Ты никогда не звонишь нуне только потому, что тебе так хочется, — хнычет она. — Лишь тогда, когда тебе нужна помощь от нуны. Юнги ухмыляется. — Мне очень жаль. Но это очень важно, так что… — Я уже знаю, что тебе нужно, мне сообщил Джинни. Он сказал, что ты хочешь поговорить с Мён Киджуном. — Да. — Я уже организовала встречу. Через два дня я буду у него дома, — она усмехается. — Грёбаный молодой сопляк думает, что он достаточно силён, чтобы заставить нас пошевелиться. У него нет никаких чёртовых манер. — Так ты тоже идёшь? — Мне нужно с ним поговорить. Он был плохим мальчиком, Юни, и Север всё ещё принадлежит мне, нравится это Скорпионам или нет. Так что да, я иду с тобой. Нам придётся принести ему немного денег, если ты собираешься купить его. — Я в курсе. Я об этом позабочусь, — Юнги делает паузу. — Я думал, что увижу тебя сегодня на похоронах. — Ах, — вздыхает Хёна. — Я уже встречалась вчера с Сыльги. Я хотела поговорить с ней и Матерью наедине, мой приход сегодня был бы пустой тратой времени, — она делает паузу. — Сыльги невероятно благодарна тебе за то, что ты сделал для неё, Юни. — Я знаю, она мне так и сказала. — Всегда приятно, когда люди у тебя в долгу. — Это действительно так. Хёна напевает: — Ну, тогда увидимся через два дня. Оденься красиво. — Я одеваюсь так, как хочу. — И пошли поцелуй Чимин-и. — Нет. — Пока, Юни. Юнги закатывает глаза и заканчивает разговор, бросив телефон на диван. Чонгук начинает спускаться по лестнице, Юнги чуть не давится собственной слюной, когда видит, что Чонгук несёт Тэхёна, как проклятый мешок картошки через плечо. — Какого чёрта? Чонгук тяжело вздыхает и опускается на пол. — Они дремали. — Что? — Чимин и Тэхён провели утро, дремля. Юнги подходит к ним, нахмурившись. — И что? — Тэхёну требуется почти три часа, чтобы полностью проснуться после целой ночи сна. Два, чтобы очнуться от дремоты, — Чонгук обнимает Тэхёна за талию, но Благой шевелится: — Нет. — Что нет? — спрашивает Чонгук. — Мне не нравится плечо. Оно костлявое. У меня болит животик. О боже. Чонгук стонет и плавно маневрирует телом Тэхёна так, что держит его под ногами, прижимая к груди. Тэхён одобрительно напевает, обхватывая руками шею Чонгука и крепко обхватив ногами талию молодого человека. — Он же чёртов ребёнок, — ворчит Чонгук. Юнги выгибает бровь, глядя на него, потому что у него на лице такое глупое влюблённое выражение, но он больше ничего не комментирует. — Чимин? — спрашивает он. — Ах, он всё ещё наполовину спит. — Минни скучал по тебе, — бормочет Тэхён, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чонгука. — Он очень скучал по тебе. Ну вот, чёрт возьми, теперь Юнги чувствует себя глупо удовлетворённым. — Неужели? Тэхён поворачивает лицо так, чтобы он мог видеть Юнги, сонно моргая. — Он боится, потому что теперь не знает, как спать в одиночестве, — бормочет Тэхён, закрывая глаза. — Потому что ты всегда спишь с ним, поэтому, когда ему придётся покинуть это место, он не знает, как будет спать. Это грустно. О. Юнги бросает взгляд на Чонгука и видит, что тот смотрит на него понимающим взглядом, слегка приоткрыв губы. Однако быстро приходит в себя и откашливается. — Тогда я отвезу его домой. Чимин в твоей комнате, я оставил там цветы. — Господи, эти чёртовы цветы. — Просто поставь их в вазу или ещё куда-нибудь. Юнги машет рукой. — Ладно. Просто отвези его домой, он выглядит так, будто в любой момент может пустить слюни тебе на плечо. — Это будет не в первый раз, — бормочет Чонгук, прежде чем повернуться и направиться к лифту. Тэхён слегка улыбается Юнги, и тот машет ему на прощание рукой. Юнги поймал себя на том, что делает то же самое. Он ждёт, пока закроются двери лифта, прежде чем подняться по лестнице, расстёгивая первые пуговицы рубашки и желая только одного: надеть что-нибудь более удобное. Он медленно открывает дверь своей комнаты и тихо входит внутрь, разглядывая спящую фигуру Чимина на кровати. Он медленно дышит, крепко зажав подушку между руками и ногами, обнимая. Юнги закрывает дверь и садится на край кровати. Как только матрас прогибается под его весом, Чимин открывает глаза и быстро моргает. — Ты вернулся. — Да. — Это заняло у тебя слишком много времени. — Кто-то чертовски капризничает. Не то чтобы я там развлекался. Чимин закатывает глаза, а затем тянется к запястью Юнги, дёргая его до тех пор, пока Юнги не сдаётся, и он ложится рядом с Суккубом, который быстро убирает подушку и вместо этого сворачивается калачиком у бока Юнги, напевая, как только обустраивается. Юнги вздыхает и видит, что Чонгук оставил букет цветов, тот самый с розовыми лилиями, в углу комнаты. Внезапно Чимин прижимается носом к шее Юнги, глубоко вдыхает и издаёт недовольный звук. Он начинает тереть там нос и губы, и запах его цветов тревожно быстро усиливается. Юнги хмурится. — Всё в порядке? — Нет, — бормочет Чимин. Он медленно поднимается, чтобы забраться на колени Юнги, всё ещё обнюхивая. — Мне это не нравится. — Не нравится что? — спрашивает он, положив одну руку на бедро Чимина и чувствуя, как тот вздрагивает от этого прикосновения. — Ты пахнешь цветами, — отвечает Чимин. — Но они пахнут дымом. Как будто их сожгли. — Да, цветы были сожжены, — Юнги просовывает руку под большую рубашку Чимина. Его кожа тёплая, теплее, чем обычно. — Мне не нравится, — Чимин трётся щекой о ключицу Юнги, его руки неуклюже расстёгивают пуговицы рубашки, чтобы добраться до большего участка кожи. — Это не то… не так ты должен пахнуть. Юнги сглатывает, бессознательно ещё больше обнажая шею. Его рука скользит по широким плечам Чимина, спускаясь к талии, прежде чем опуститься на поясницу. Чимин слегка выгибается под его рукой. — А как же тогда я должен пахнуть? — спрашивает Юнги. Чимин замирает. Он отстраняется от шеи Юнги, чтобы посмотреть на него, его лицо так близко к лицу Юнги. — Ты же знаешь как, — шёпотом отвечает он. Юнги облизывает губы, кончиками пальцев рисуя круги вокруг ямочек на спине Чимина. — Я думал, ты меня не метишь. Чимин ухмыляется, и что-то озорное мелькает в его глазах. — Может быть, я передумал. Он медленно наклоняется к шее Юнги снова, губы всё ещё растянуты в этой улыбке, когда он начинает тереться носом об него. Помечая его. Юнги сглатывает. Ему вдруг стало не по себе. Любовь к Чимину подобна приливу, и Юнги смирился с этим. Но ведь Чимин его не любит, правда? И всё же он здесь прямо сейчас, позволяет Юнги прикасаться к себе. Он здесь, нюхает его, помечает, как будто Юнги принадлежит ему, хотя на самом деле Чимин никогда бы не позволил себе так сильно привязаться к кому-то. Только не тогда, когда он думает, что однажды Юнги действительно оставит его. И он не сможет заснуть. Боже, что делает Юнги? Чимин снова останавливается и озабоченно хмурится, глядя на Юнги. — Что случилось? — А? — Юнги выдыхает. — Ты странно пахнешь, что случилось? — Сожжённые… сожжённые цветы. — Нет, дело не в этом, — черты лица Чимина смягчаются. — Эй, дорогой, что случилось? Любить кого-то, кто не ответит тебе взаимностью, — это страшно, а он этого не знал, понятия не имел. Может быть, от этой мысли его отчаяние пахнет ещё сильнее, потому что Чимин внезапно обхватывает его лицо ладонями, его прикосновение слишком нежное, слишком осторожное. — Это был долгий день, — в конце концов лжёт Юнги. — Только… только это. — О, — Чимин слегка улыбается ему. — Ты хочешь, чтобы я отвлёк тебя? Он должен сказать нет. Чимин не будет давить на него, он оставит его в покое. Чимин добрый и тёплый, он не будет давить на него. — Да, — бормочет Юнги. — Пожалуйста. Даже если Юнги знает, что Чимин собирается поцеловать его, и, что самое главное, уже знает, как вкусны поцелуи Чимина, это не меняет того, насколько ошеломляюще это — чувствовать на себе его губы. Чимин целует его медленно, красивые руки обхватывают его лицо, большие пальцы слегка прижимаются, успокаивая. Его губы так легко соприкасаются с его губами, язык вырывается наружу, чтобы глубоко лизнуть его в рот. Юнги вздыхает, чувствуя, как его тело тает, а под кожей нарастает знакомый жар. Боже, любовь к приливу просто ошеломляет. И всё же руки Юнги двигаются сами по себе, обвивая талию Чимина, жадно ощупывая его изгибы. — Хорошо? — тихо спрашивает Чимин. — Да, — выдыхает Юнги. Чимин кивает, перед тем как снова поцеловать его, на этот раз с большей настойчивостью, на этот раз страстно желая этого. Руки Юнги движутся вдоль позвоночника Чимина, чувствуя, как тот проваливается под его пальцами, при каждом вздохе Чимина его захлёстывает волна адреналина. — Вот так, — хрипло произносит Чимин. — Теперь ты пахнешь теплом. Чёрт. Юнги вдыхает, цветы наполняют его, и он кладёт свою руку на затылок Чимина и толкает его вниз, захватывая его губы в другом поцелуе, на этот раз достаточно грубом, чтобы Чимин задрожал и прижался своим пахом к животу Юнги. Он становится твёрдым, дёргается в трусах. Юнги хочет попробовать всё, каждый кусочек кожи, каждый изгиб, всё. Он подталкивает себя вверх, увлекая за собой Чимина и позволяя ему ещё больше устроиться у себя на коленях, а рука медленно двигает бёдра Чимина. — Сделай так, чтобы я чувствовал себя красивым, — шепчет тогда Чимин. — Я хочу почувствовать это снова, сделай… сделай меня красивым. Руки Юнги ещё крепче сжимают бёдра Чимина. — Что? — Ты знаешь, что я имею в виду, — Чимин тычется носом в челюсть Юнги. — А мы не можем сделать это снова? Я хочу почувствовать это снова. — Не знаю, хорошая ли это идея. — В прошлый раз ты сказал то же самое, но мне это очень понравилось, — Чимин снова двигает бёдрами, Юнги напрягается. — Тебе это так понравилось. Неужели у него действительно есть силы остановить прилив? Просто Юнги так много хочет. Юнги осторожно отодвигает от себя Чимина, и тот встаёт. — Тогда снимай одежду. Он идёт к комоду и изо всех сил старается не обращать внимания на то, как бешено колотится его сердце в груди при мысли о том, что сейчас произойдёт, о том, что он снова увидит. Он присаживается на корточки и открывает нижний ящик, несколько секунд разглядывая верёвки. Он проводит пальцами по ним, пока не останавливается и не задевает два пучка пеньковой верёвки. Они подойдут: он всё ещё не доверяет себе использовать джут на Чимине. Он хватает их и идёт обратно к кровати. Чимин уже раздет, его одежда брошена на пол, и он стоит на коленях на матрасе, следя за движениями Юнги с ожиданием в глазах. Юнги бросает один из пучков верёвки на матрас, другой — начинает распутывать. — Что я тебе говорил в прошлый раз? — Если слишком туго, я должен тебе сказать, — говорит Чимин. — Если… если будет больно или я захочу остановиться. — Хорошо, — Юнги вздыхает. — Подними руки. Это более медленный процесс, чем предполагал Юнги. Несмотря на то что он может двигать левую руку, его плечо болит и он не может приложить достаточно сил: ему приходится помогать себе, используя зубы, чтобы закрепить узлы. Но оно того стоит. Боже, Чимин того стоит. Чимин перестаёт дышать, когда Юнги дёргает за верёвку. При каждом новом узле Юнги видит, как дёргается член Чимина, уже твёрдый. Красивый румянец разливается по груди Чимина, он издаёт тихий стон, когда верёвка прижимается к его соскам. Он не отрываясь смотрит на Юнги, глаза тёмные и блестящие, губы приоткрыты, когда он следит за движениями рук Юнги. — Руки, — говорит Юнги. — За спину. Чимин быстро подчиняется, руки согнуты за спиной, ладони прижаты к локтям. Юнги протягивает верёвку за спину Чимина и начинает связывать ему руки, убедившись, что верёвка достаточно длинная, чтобы обвязать ею от локтей до запястей. Когда протягивает верёвку обратно, Юнги на секунду смотрит на Чимина. Он замечает, что тот уже тяжело дышит, на редкость до предела взвинченный. Это заставляет Юнги чувствовать себя ещё более жадным, и по какой-то причине это оставляет кислое ощущение в его желудке. Юнги сглатывает и закрепляет последний узел спереди, затем берёт второй пучок верёвки на этот раз покороче, но толще. — На живот. Чимин моргает, а затем двигается, легко принимая нужную позу, и инстинктивно приподнимает бёдра, раздвигает колени и выгибает спину. Юнги вынужден сдержать стон при виде тела Чимина, смазки, стекающей вниз по его бёдрам, трепещущей дырочки и тяжелого члена между ног. — Боже, ты такой мокрый, — рука Юнги скользит по внутренней стороне бедра Чимина, собирая ладонью смазку. Чимин ничего не говорит, он просто вздрагивает от ощущения руки Юнги, бёдра на мгновение дрожат. Юнги складывает верёвку пополам, а затем присоединяет её к стержню в середине спины Чимина. Он дважды обматывает верёвку вокруг его живота, прежде чем завязать её по обе стороны бёдер Чимина. Затем Юнги подкладывает верёвки под промежность Чимина, тыльная сторона его ладони касается члена Чимина, и он чувствует, как он дёргается от внезапного прикосновения. Он обматывает верёвку вокруг бёдер Чимина, сначала левое, потом правое, а затем вплетает её в те, что у него на груди. Он снова опускает их вниз, засовывает под верёвки, которые уже висят на груди Чимина, и вплетает их внизу. Наконец, Юнги обматывает верёвки вокруг бёдер Чимина прямо под его ягодицами, а затем резко дёргает. Чимин задыхается, пальцы дёргаются, а руки на мгновение извиваются под натиском ограничений. Юнги связывает их, убеждается, что они достаточно крепкие, и снова тянет за верёвку. — На спину. Чимин медленно переворачивается, пока не оказывается лежащим на спине. Глаза его закрыты, грудь тяжело вздымается. Юнги глубоко вдыхает, на секунду закрывая глаза, когда до него доносится сильный запах цветов. Он смотрит на тело Чимина, на то, как верёвки впиваются в его кожу, особенно вокруг бёдер. Он садится между раздвинутыми ногами Чимина и подносит правую руку к его груди, медленно двигает её вниз, ощупывая узор и узлы кончиками пальцев, Чимин тянется к слабому прикосновению и резко втягивает воздух. — Как ты? — спрашивает Юнги. Чимин на мгновение закрывает глаза, его грудь слегка краснеет, прежде чем он снова смотрит на Юнги. — Прекрасно, — отвечает он шёпотом, почти застенчиво. — Да, — вздыхает Юнги. — Ты прекрасно выглядишь. Щёки Чимина порозовели, и на губах мелькнула короткая довольная улыбка. Юнги откидывается назад, его руки бездумно поглаживают внутреннюю поверхность бёдер Чимина, и он пристально смотрит на него, вбирая в себя всё. То, как верёвки крест-накрест пересекают грудь Чимина в замысловатом узоре, как они слегка впиваются в его кожу, уже оставляя слабые следы, как сжимают плоть его бёдер и как выглядит поражённый Чимин с капающей на кровать естественной смазкой. Это ошеломляет. — Тебе это действительно нравится, да? — спрашивает он. Юнги проводит костяшками пальцев по изгибу твёрдого члена Чимина и видит, как на его головке уже собирается капля предэякулята. Чимин кивает и издаёт тихий хриплый звук. — Чего же ты хочешь? — Всё что угодно, — выдыхает Чимин, — пожалуйста. Юнги считает, что просить об этом опасно. Но Чимин ему доверяет. Боже, Юнги может видеть доверие, которое Чимин испытал, несмотря на оцепенение возбуждения в глазах Суккуба, может видеть это в том, как его тело так легко реагирует на слабые прикосновения и внимание. Чимин доверяет ему так естественно, верит, что Юнги сделает всё хорошо. Даже это… Боже, даже это ошеломляет, и оно лижет кожу Юнги, как огонь. Юнги встряхивается и выходит из этого состояния. Он хочет и поэтому возьмёт, потому что этого хочет Чимин, верно? Вот что они делают. Но любовь к нему ощущается как прилив, как он может просто взять и принять, когда… — Господин, — шепчет Чимин. Он извивается на матрасе, его член болезненно твёрдый. — Пожалуйста. — Если ты уже сейчас умоляешь, то долго не протянешь, — наконец умудряется сказать Юнги. — А я хочу, чтобы ты продержался дольше. Чимин открывает рот, чтобы что-то сказать, но его слова обрываются, когда Юнги наклоняется к его груди и прижимает язык к соску Чимина. Тот тихо вздыхает, слегка выгибаясь дугой. Юнги облизывает затвердевший бугорок, губы смыкаются вокруг него, посасывая, когда он двигает рукой между ног Чимина, подушечки его пальцев кружат вокруг его дырочки, чувствуя, как он трепещет и сжимается, быстро покрывая его пальцы скользкой смазкой. — Ох, — выдыхает Чимин, как только Юнги вдавливает один палец внутрь. Юнги стонет на коже Чимина, продолжая лизать и сосать. Чимин, кажется, уже глубоко погрузился в удовольствие, уже тонет в ощущениях и головокружении от всего этого. Это требует доверия, думает Юнги. Чёрт возьми, это требует доверия только со стороны Юнги, чтобы иметь возможность прикоснуться к Чимину вот так, чтобы он был так уязвим, так… Так что это всё ещё ошеломляет. Юнги добавляет ещё один палец, нежно покусывает сосок Чимина, и от этого у Суккуба вырывается стон. Он чувствителен более чем обычно, Юнги помнит, что он был таким же отзывчивым, когда впервые связал Чимина. Он медленно и глубоко просовывает пальцы внутрь, ощупывая стенки Чимина, слегка прижимаясь к простате, чтобы почувствовать, как дрожат его бёдра, и услышать, как его дыхание прерывается сдавленными стонами. Аромат цветов Чимина окутывает его медленными и неторопливыми волнами, заставляя задерживать дыхание в некоторое мгновение. Чимин начинает дрожать, пытаясь освободиться от губ Юнги и языка на его соске; он, вероятно, становится слишком чувствительным. И всё же ему удаётся выгнуться в ней, чтобы привлечь внимание и почувствовать немного больше, даже если это заставляет его резко сжаться вокруг пальцев Юнги. Юнги дёргает за узлы вокруг бёдер Чимина, когда сгибает пальцы внутри него, и Чимин всхлипывает, крик вскоре тает в высоком стоне. — Я сейчас кончу, — выдыхает Чимин. — Я сейчас кончу, господин. Тогда Юнги отодвигается от него, он вытягивает пальцы и глубоко вдыхает, когда скулёж срывается с губ Чимина, его тело содрогается, бёдра опускаются, чтобы попытаться поймать его руку. — Ты сегодня такой чертовски чувствительный, — говорит Юнги, но его голос кажется слабым. — Я едва прикоснулся к тебе. Чимин сглатывает, он немного ёрзает на кровати, обнажая горло, как будто пытается снова привлечь внимание Юнги. — Мне так хорошо, — отвечает он. — Это… это просто так приятно. Юнги напевает, его взгляд падает на грудь Чимина. Он раскраснелся и уже покрылся тонким слоем пота, его сосок покраснел и затвердел, после того как Юнги так долго дразнил его. Юнги медленно двигает туда рукой, поднимает одну из тонких верёвок, пока она не касается чувствительного бугорка. Чимин задерживает дыхание, его тело напрягается, Юнги прижимает верёвку к соску Чимина. — О, чёрт! — кричит Чимин, брыкаясь. — Тебе больно? — спрашивает Юнги. Кажется, у него перехватило дыхание. — Э… это хорошо! Больно, очень больно, господин. Юнги перекатывает верёвку через сосок снова и снова, вздрагивая от того, как Чимин корчится на кровати, изо всех сил стараясь не уходить от этого ощущения, всхлипывая и задыхаясь. — Боже, лепесток, посмотри на себя, — бормочет Юнги почти с благоговением. Ошеломлённый. — Тебе это так чертовски нравится. Чимин закрывает глаза, скулит и краснеет, как будто это замечание смущает его. Юнги убирает руку с груди и обхватывает бёдра Чимина, раздвигая их ещё больше, когда наклоняется и обхватывает губами головку его члена. — Чёрт! — шипит Чимин, его ноги дрожат. Юнги хмыкает, он обхватывает рукой ствол Чимина, удерживая губы вокруг его головки, посасывая и лакая её. Он двигает свободной рукой, чтобы ухватиться за два круга верёвки вокруг бедра Чимина, хватая его и дёргая, чувствуя, как она все глубже вонзается в его кожу. Чимин может только издавать заикающиеся стоны, его дыхание неровное и сдавленное, когда он выгибается и тает в матрасе, его запах соблазнительный и сильный, заставляя жар свернуться кольцом в животе Юнги. Внезапно Чимин приподнимает бёдра, нерезко, но достаточно, чтобы заставить Юнги вздрогнуть от удивления. Он отстраняется, бросает на Чимина свирепый взгляд и видит, как тот дрожит. — Что я говорил в прошлый раз насчёт таких манипуляций? — говорит Юнги, прежде чем шлёпнуть тыльной стороной ладони по члену Чимина. Это не резкий удар, совсем наоборот, просто предупреждение. Но Чимин — боже, ноги Чимина внезапно смыкаются вокруг бёдер Юнги, его член дёргается, и удивлённый и удовлетворённый звук проскальзывает мимо его губ. Юнги застывает, уставившись на Чимина, который смотрит на него из-под опущенных век. — Тебе это понравилось. Чимин прикусывает губу и слегка ёрзает на кровати. Юнги знает, что Чимину нравится, когда он груб с ним, особенно когда дело доходит до члена. Ему нравится эта боль. — Лепесток, — Юнги чувствует, как его сердце быстро бьётся в груди. — Ты хочешь, чтобы я сделал это снова? Чимин отвечает не сразу. Он смотрит на Юнги с чем-то похожим на сомнение в глазах. В конце концов, однако, Чимин сжимает губы вместе и снова раздвигает ноги, широко расставляя их. Опять же в этом действии слишком много доверия. Юнги облизывает губы, не обращая внимания на сухость во рту. Он снова шлёпает по члену Чимина на этот раз намеренно, достаточно сильно, чтобы звук его руки заставил его собственный член пульсировать в штанах. — А! — хнычет Чимин и откидывает голову назад. — О боже. — Опять? — Чёрт, да-да, пожалуйста. Чёрт, почему так хорошо? Юнги снова шлёпает его по члену, костяшки пальцев ударяются о его головку, и всё тело Чимина яростно содрогается, из его дырочки вытекает смазка. — Хорошо? — Так… так хорошо, спасибо, господин. Юнги наносит ещё один шлепок, прежде чем обхватить Чимина рукой, поглаживая его, пальцы смыкаются вокруг головки. — Ты такой чертовски мокрый, — Юнги перемещает свободную руку к отверстию Чимина, проникая внутрь одним пальцем. — Х-хочу кончить, — хнычет Чимин. Юнги видит, что он изо всех сил старается не шевелиться, и воображает, что сейчас ему, должно быть, трудно сдерживаться, учитывая, что всего несколько минут назад он уже был близок к тому, чтобы кончить. — Ты пока не можешь кончить, — говорит Юнги. Чимин вздыхает, нахмурив брови, но, кажется, расслабляется. Юнги вытаскивает палец, не желая, чтобы Чимин действительно кончил слишком рано, и сосредотачивается на игре с членом, поглаживая его быстрыми движениями, иногда только касаясь головки. Это всегда заставляет Чимина стонать высоко, хныкать и трястись, когда Юнги грубо разминает его, большой палец трётся о щель, собирая больше предэякулята, чтобы сделать скольжение ещё более плавным. — Близко, совсем близко. Юнги тут же отдёргивает руку, и бёдра Чимина приподнимаются, пытаясь получить больше. Он скулит из-за отсутствия трения, и этот звук перерастает в тихое разочарованное всхлипывание. Юнги снова хлопает ладонью по члену Чимина, потом ещё раз, и Чимин громко вскрикивает, извиваясь. — П-пожалуйста, дай мне кончить, пожалуйста… — Эй, посмотри на меня, — Юнги нависает над Чимином, приподнимаясь на локте и ударяясь носом о его нос. — Посмотри на меня, лепесток. Чимин делает это, быстро моргая, его глаза блестят. — Я хочу… хочу трахнуться, — бормочет Чимин. — Пожалуйста. Я так сильно хочу кончить, пожалуйста. — Не слишком ли многого ты хочешь? — спрашивает Юнги. — Ты должен сказать мне, если хочешь остановиться, если… если хочешь, чтобы я тебя развязал. — Нет! — восклицает Чимин, широко раскрыв глаза. — Нет, я… пожалуйста, мне так н-нравится. Я просто… мне больно, я хочу кончить. Юнги проглатывает ком беспокойства. Чимин доверяет ему, и он должен сделать то же самое, он это знает. Если Чимин говорит, что можно продолжать, значит он имеет в виду именно это, он бы не стал лгать. — Хорошо, — бормочет Юнги. Он отодвигается в сторону и наклоняется, чтобы обхватить рукой член Чимина, чувствуя, как он пульсирует и влажнеет между его пальцами. Тело Чимина заметно расслабляется, когда Юнги снова начинает гладить его, короткие и высокие стоны срываются с его губ от трения. — Хорошо, лепесток, — Юнги утыкается носом в изгиб шеи Чимина. — Трахни меня, после того как я кончу, — умудряется сказать Чимин. — Хочу трахнуться, я… При этой мысли Юнги застонал. Он сделал это один раз, когда они занимались сексом. После того как Чимин забрался к нему на колени и стал умолять о большем, Юнги прижал его к дивану, трахнул жёстко и быстро. Он понимает, что хочет этого снова, и осознание того, что Чимин хочет этого так же сильно, заставляет член пульсировать в штанах. Но потом… потом есть что-то ещё, что съедает его внутренности, и это длится всего мгновение. Оно быстро исчезает, и всё же Юнги не может перестать думать об этом. Он исключает это. Это всегда так, он всегда хочет Чимина. Чимина, который дрожит и прерывисто стонет, смотрит на него, потом закрывает глаза содрогаясь, и кончает в руку Юнги и на его живот. Даже в этот момент он выглядел слишком красивым. Чимин сглатывает и облизывает губы. — Ещё. Боже, Юнги так сильно хочет его. Юнги встаёт на колени и хватается за верёвки на бедре Чимина, тянет и толкает его, пока тот не оказывается на животе, задыхаясь от внезапной перемены положения. Он встаёт позади него, раздвигает ноги Чимина коленом и расстёгивает штаны, беря свой член в руку и растирая его, шипя от того, что наконец-то дал себе хоть какое-то облегчение. Юнги хватает верёвку, поднимая бёдра Чимина с матраса, тот быстро встаёт на колени. Юнги обхватывает рукой грудь Чимина, а затем начинает входить во всю длину, постанывая в его шею. Он такой тугой и мокрый, больше, чем обычно. Боже, это так хорошо, так хорошо, так тепло, когда он входит до конца и чувствует, как Чимин дрожит. Юнги делает глубокий вдох. Это всё ещё сводит с ума. — Трахни меня, — говорит Чимин, задыхаясь. — Чёрт, господин, пожалуйста. Может быть, в этом и проблема. Что Юнги хочет его слишком сильно. Юнги начинает трахать Чимина, задавая быстрый ритм с самого начала, стонет слишком громко, он хочет его слишком сильно. Чимин, выгибает спину и раздвигает ноги ещё больше, скуля и крича от удовольствия, его цветы взрываются в воздухе. Однажды Чимин сказал что-то о том, как хорошо потерять контроль. Юнги чувствует, что теперь он это понимает. Потому что он сейчас здесь, берёт, берёт и берёт, как жадный мудак, каким он и является, теряя контроль, который он так тщательно скрывал, только потому, что Чимин позволяет ему это делать. Чёрт, потеря контроля звучит привлекательно, когда Чимин такой чертовски послушный. Но Юнги хочет, поэтому берёт. Чимин даёт и берёт столько, сколько ему нравится, как всегда. Потому что он тебя не любит. Он может это сделать, потому что не любит тебя. Юнги толкается в Чимина глубоко и жёстко, вздрагивает от звуков, которые слетают с его губ, чертовски наслаждается дрожью его тела, звуком, который издаёт их кожа, когда их тела соприкасаются. Чимин хнычет что-то, сжимается вокруг члена Юнги, толкает бёдра назад навстречу толчкам, как будто этого недостаточно. Слишком много, чёрт возьми, этого слишком много. — Сейчас кончу, — прохрипел Юнги, его тело напряглось, живот напрягся. — М-м-м, пожалуйста, — Чимин крутит бёдрами. — Пожалуйста. Юнги отпускает его и кончает, прикусывая нижнюю губу, чтобы заглушить стон, который звучит опасно похоже на имя Чимина. Он стоит неподвижно, переводя дыхание, пока руки не начинают болеть, а левое плечо болезненно пульсировать. Он отпускает бёдра Чимина. Чимин же просто лежит на животе в течение нескольких секунд, прежде чем поворачивается немного на бок и подтягивает ноги ближе к груди. Он весь дрожит. Тяжело дыша. Глаза открыты, но не сфокусированы. Юнги смотрит, и до него доходит, что он сделал это. Он сделал это. Это чувство из прошлого возвращается, и на этот раз оно сильнее, оно кислое и горькое одновременно, оно не хочет покидать его. Он сделал это. Его руки дрожат, когда он быстро натягивает штаны обратно, а затем начинает развязывать узлы на теле Чимина. Он делает это быстро, не обращая внимания на боль в плече и онемение левой руки. Сначала он развязывает руки Чимина, потом развязывает другие узлы. Отметины на коже Чимина слегка красные, но завтра они будут немного ярче. Юнги бросает веревки на пол. Он сделал это. Он встаёт с кровати, чтобы взять одеяло. Ему нужно одеяло, Чимин скоро замёрзнет, поэтому ему нужно что-то, чтобы согреть его. Его руки дрожат, когда ему удаётся найти мягкое одеяло в шкафу. Он набрасывает его на тело Чимина, подсовывая под бедро и живот. Чимин моргает. Из-под одеяла высовывается рука и тянется к руке Юнги. Но он всё ещё дрожит, и Юнги никак не может выкинуть из головы, что это он сделал. Юнги отступает на шаг от кровати, глядя на руку Чимина. Чимин хочет, чтобы он держал его за руку. Это его способ найти ещё немного тепла. Хоть какое-то утешение. Чёрт, Юнги не может пошевелиться. Он опускается на колени рядом с кроватью. Единственное, что ему удаётся сделать, — это приблизить свою руку к руке Чимина так, что их пальцы едва соприкасаются. Но этого недостаточно. Юнги знает, что этого недостаточно. Но дело в том, что Юнги любит его. Юнги любит его, а Чимин — нет, и всё в порядке. Воистину, так оно и есть. Он не может насиловать чувства, он не будет насиловать их. Он ни хрена не понимает, на что вообще должны быть похожи эти чувства. Но всё же Юнги любит его, а Чимин — нет. Чимину просто нужно питаться, и всё же Юнги сделал это, но Юнги берёт и ранит, берёт ещё больше, как будто у него есть какое-то грёбаное право даже прикоснуться к кому-то вроде Чимина. Чёрт, он чувствует себя больным. «Что же я делаю? — думает Юнги, несмотря на беспорядок в голове. — Что я делаю с ним?» Он может быть хорош для Чимина. Юнги слышит, как Чимин шевелится на кровати. — Прости, — бормочет Чимин. — Я… я сделал что-то не так? — Что? — Мне очень жаль. Боже, нет. Юнги пытается встать, но ноги его не слушаются ни хрена. Поэтому он тянется к Чимину, зарывается пальцами в его волосы и трясётся, Юнги трясётся так чертовски сильно. — Прости, мне так жаль, — говорит Юнги слишком быстро. — Боже, я… лепесток, мне так жаль, я не… не собирался уходить, ладно? Поверь мне, я не оставлял тебя одного, я был здесь, я был здесь. Я просто… мне так жаль, ты был хорош, ты… ты был так хорош, ты не сделал ничего плохого, это я, это был, я был… был не прав. Я был не прав, мне очень жаль. Юнги чувствует, как слова падают с его губ, как водопад, и он не может остановить ни одно из них. Под одеялом Чимин снова шевелится и начинает поворачиваться. — Я должен был держать тебя за руку. Ты… ты просто хочешь, чтобы я держал тебя за руку, ты ни о чём не просишь, а я даже не могу… сделать это, я должен был быть с тобой. Я должен был… должен был спросить тебя, как ты, я ничего не сделал, я не знаю, что… чёрт. Чёрт! Чёрт, прости меня! Чимин поворачивается к нему лицом. Он выглядит растерянным, немного потерянным, Юнги это сделал, это тоже его вина. — Я тот, кто… кто сказал, что позабочусь о тебе, и я… я этого не сделал. Мне так чертовски жаль! — Юнги думает, что задохнётся от того, что его сердце бьётся слишком громко и сильно в груди. — Извини, потому что я такой грёбаный эгоист, я такой… я такой эгоист и чёрт! Чёрт, я не знаю, почему… почему я это сделал, я не знаю! Я… Он замолкает, когда чувствует руки Чимина на своём лице. Теперь взгляд Чимина резко сфокусирован, что-то твёрдое исчезло в его чертах, взгляд блуждает по лицу Юнги, большие пальцы скользят по его скулам. — Дорогой, — шепчет Чимин, и голос его звучит так печально. — Господи, дорогой, почему ты плачешь? Ах. Первый всхлип пронзает тело Юнги так сильно, что он почти падает на пол. Второй такой же сильный, но Юнги к нему готов. — Прости! — Юнги икнул. — М-м-м… прости, Чимин, прости! Чимин спрашивает его, почему он плачет, но как, чёрт возьми, он должен объяснить ему? Всё это? Что он влюблён в Чимина. Что Чимин не влюблён в него. Что, несмотря на знание этого, Юнги всё равно взял. Что так страшно любить кого-то, кто не отвечает тебе взаимностью, но всё равно воспринимает это так, как будто тебе это позволено. Какой здравомыслящий человек отнимет что-то у того, кто не любит в ответ? Хорошие люди так не поступают. Он плачет всё сильнее, пока не перестаёт дышать, и Чимин отпускает его, крепко хватая одеяло и тоже вставая с кровати на слабых ногах. Он опускается на колени перед Юнги и накрывает их обоих одеялом, его руки снова на лице Юнги. — Послушай, — осторожно бормочет Чимин. Тёплый. — Если… если тебе нужно, чтобы я оставил тебя в покое, я сделаю это, хорошо? Клянусь, я… — Нет! — Юнги кричит, и это звучит нелепо. Он снова звучит эгоистично. Он снова всхлипывает, его живот сжимается, а грудь болит. Чимин отчаянно кивает и обнимает Юнги, крепко прижимая его к себе, шепча слова, которые Юнги не может разобрать, но это не имеет значения, он всё ещё слышит голос Чимина, и это так хорошо. Когда его рыдания прекращаются, когда он только жалко дрожит в объятиях Чимина, только тогда он начинает понимать его слова. — Всё будет хорошо, — говорит он. — Всё будет хорошо, дорогой. Юнги думает, что всё было бы намного проще, если бы только он не заметил, какой Чимин тёплый.

_______________________________

Однажды Юнги приснился такой сон. В нём был только он. Никаких следов его матери или отца. Он был один, в кои-то веки это был хороший сон. Он сидел в поле. Цветов не было. До встречи с Чимином Юнги никогда особо не любил цветы. Ветер приятно обдувал голую кожу его рук, трава была мягкой, высокой и ярко-зелёной. Она колыхалась при каждом дуновении ветра, щекоча лодыжки Юнги. Небо не было ясным, были редкие серые облака, но солнце стояло высоко и невероятно яркое, разливая тепло по его коже. Юнги улыбался во сне, глядя на зелёную траву и наслаждаясь покоем, который предлагало ему это место. Это был хороший сон. Когда он проснулся, то почувствовал себя страшно одиноким.

_______________________________

Юнги садится за пианино. Когда он проснулся, в комнате уже было темно, рядом спал Чимин, положив руку на живот Юнги и прижавшись щекой к его груди. Теперь Юнги сидит за пианино с закрытыми глазами, и его пальцы двигаются по клавишам, не касаясь их. Парят над ними. Чимин всё ещё спит, и Юнги не хочет, чтобы тот просыпался, поэтому он притворяется, что играет. Он делает это иногда, когда в доме слишком тихо, но не настолько, чтобы захотеть заполнить тишину музыкой. Он чувствует усталость, глаза горят под веками, но он не хочет снова засыпать, даже если сейчас середина ночи. На улице идёт дождь. Не ливень, а очень лёгкий дождь, капли которого мягко стучат по стеклу окон. Юнги думает, что это достаточно хороший звук, чтобы заполнить тишину. Поэтому он продолжает притворяться, что играет, пока не слышит, как шевелятся простыни. Его пальцы застыли на мгновение, но затем он снова начал двигать ими. С кровати доносится тихий вздох, а затем топот босых ног Чимина. Он садится рядом с Юнги на длинный табурет, завернувшись в одеяло. — Что ты тут делаешь? — спрашивает Чимин хриплым ото сна голосом. — Притворяюсь, что играю. — Но почему? — Не хотел тебя будить. — М-м-м. И что ты играешь, притворяясь? Юнги чувствует, как его губы кривятся в короткой улыбке. — Даже не знаю. Чимин кладёт голову на плечо Юнги и некоторое время молчит. Честно говоря, они не разговаривали уже несколько часов. Когда Юнги наконец смог успокоиться, Чимин затащил его в ванную и раздел, прежде чем толкнуть в неё. Он приготовил им обоим ванну, а потом они просто легли спать, лёжа рядом друг с другом, не разговаривая, проспав весь день и большую часть ночи. Юнги вздыхает, убирает руки с пианино и кладёт их на колени. — Чимин? — М-м? — Тебе нравится то, что я с тобой делаю? Чимин на мгновение думает. — Ты имеешь в виду во время секса? Юнги сглатывает. — Ну да. — Да, — быстро отвечает Чимин. — Я прошу тебя сделать это, так что да. Конечно, мне нравится, — пауза. — Я бы сказал тебе, если бы это было не так. Я бы тебя остановил. Ты говорил мне, что я должен остановить тебя, если что-то будет не так, я не забыл об этом. По какой-то причине ему от этого не легче. — Так вот почему ты так отреагировал? — спрашивает Чимин. — Потому что ты думал, что мне это не нравится? Нет, причина не в этом. Он так отреагировал, потому что понял, как сильно ошибался всё это время и как будет ошибаться и дальше, чтобы Чимин не заметил, как глупо влюбился. — Да, — врёт Юнги. — Да, думаю, да. — Думаешь? — Я чувствую, — Юнги облизывает губы. — Я чувствую, что беру слишком много. Да, этот ответ ближе к истине. Чимин вздыхает. — Ничего подобного. Юнги усмехается, он открывает рот, чтобы возразить, что, чёрт возьми, Чимин понятия не имеет, сколько он берёт, но тот опережает его. — Ты единственный, кому позволено брать, — говорит Чимин. Юнги чувствует, как его челюсти сжимаются. — Я когда-то… когда-то я делал это, — начинает говорить Юнги. Он хочет сменить тему. — Я имею в виду, раньше я думал, что способен посмотреть на кого-то и увидеть, какой песней он мог бы быть, — он поглаживает клавиши пианино указательным пальцем, затем хватает откидную доску и толкает её вниз. — Как они будут звучать, основываясь на том, как они выглядят, двигаются и действуют. Чимин хмыкает и выпрямляется. — На какую песню я похож? Юнги поворачивается к нему, и его сердце становится немного спокойнее от улыбки Чимина. — Хорошую, — серьёзно отвечает Юнги. Чимин моргает. — О, — выдыхает он. Юнги не может быть уверен, насколько темно в комнате, но он думает, что Чимин может покраснеть. — Ну, тогда сыграй для меня. Юнги посмеивается, но качает головой. — Нет. Нет, может быть, в другой раз. Это было бы слишком похоже на песню о любви. Юнги знает, что он слишком воинствен со своей музыкой: это выдало бы его, это было бы слишком очевидно. Тогда Чимин шевелится. Он забирается на колени Юнги, одной рукой держа его за правое плечо, а другой обводя линию его носа. Он остаётся спокойным, когда перемещает свои пальцы к бровям Юнги, затем убирает его волосы со лба. — Развлекаешься? — спрашивает Юнги. Чимин не отвечает, но Юнги кажется, что он улыбается. Рука Чимина скользит по его лицу, следуя линии скулы, затем по складке губ. Его пальцы остаются там ещё несколько мгновений, далее Чимин наклоняется, чтобы поцеловать его. Очень медленно. Тем не менее Юнги ловит себя на том, что задыхается. Чимин крепко целует его, а потом бросает одеяло на пол, оставаясь голым сверху. Юнги напрягается, и его руки дрожат, Чимин замечает это. — Подожди, — прохрипел Юнги. — Подожди. — Ты боишься? Чёрт, он в ужасе. Чимин хватает его за запястья, тянет их вперёд, пока руки Юнги не упираются в его бёдра. — Не бойся прикасаться ко мне. Я знаю, что ты был расстроен, но ты не можешь бояться прикасаться ко мне, — Чимин смотрит на него, и даже в темноте Юнги видит свирепость его взгляда. — Я не хочу, чтобы ты боялся. Юнги вздыхает. — Медленно, — говорит тогда Чимин. — Делай это медленно. Это похоже на повторное изучение того, что чувствует тело Чимина. Каждый изгиб, каждый клочок кожи, каждая впадинка его костей. Да, он сделает это медленно. Юнги входит в него неглубокими и медленными толчками, Чимин опирается локтями на пианино, закрыв глаза и приоткрыв губы в тихом вздохе, а руки Юнги, кажется, не могут перестать двигаться на нём, снова привыкая к ощущениям его кожи. Они продолжают целоваться, может быть, даже больше, чем на самом деле двигаются или чувствуют друг друга, и этого, кажется, достаточно. Юнги боится, но на этот раз он осторожен. Он берёт себя в руки. Он всё ещё берёт и берёт, но делает это медленно, как будто срывает лепестки с цветка. Чимин тихо стонет ему в губы, крутит бёдрами, и его дыхание сбивается. — Да… — он закрывает рот, его черты на секунду застывают. — Это хорошо. Как будто… это так… так хорошо. Юнги думает, что хочет слишком многого и берёт больше, чем может удержать. Но он не может не быть эгоистом, когда тот, кого он любит, — это Чимин, он не может. Чимин кончает с тихим звуком, слегка вздрагивая, и Юнги делает то же самое несколько мгновений спустя, прижимаясь губами к шее Чимина. Они оба остаются так, даже когда становится неудобно, спина Чимина, должно быть, болит в месте, где поверхность пианино впивается в его спину, и Юнги чувствует себя слишком чувствительным, но не может заставить себя двигаться, и Чимин не издаёт никаких звуков дискомфорта. Поэтому они и остаются так. Юнги понимает, что влюбился в теплоту Чимина слишком быстро и слепо. Что он позволил приливу утащить себя в океан, который слишком велик. И что ему всё равно. Чёрт, ему всё равно, потому что он не позволит Чимину остаться одному без возможности спокойно спать. Юнги также понимает, что на этот раз Чимин не назвал его «господин». Ни разу.