Спи со мной. Грёзы

«Во сколько ты прилетаешь? Я вернулся из Лос-Анджелеса. Встречу в аэропорту :)» Еще раз перечитываю сообщение Яна. После того, что произошло ночью, нет смысла откладывать разговор. Уверена, он будет неприятным для нас обоих, но лучше резать без промедления и по живому, чем продолжать бессмысленную агонию. Скидываю ему информацию о рейсе и иду на посадку. Самолет взлетает. Задумчиво смотрю в иллюминатор. Второй раз за пару месяцев улетаю из Италии, а ощущение такое, будто прошла целая жизнь. Касаюсь пальцами стекла, словно пытаясь потрогать образовавшийся с другой стороны иней, нащупать исчезнувшее время. Покидая Неаполь, я без приглашения заявилась в сон к Зейну ради спонтанного секса без обязательств, но вместо того, чтобы получить головокружительный оргазм, запустила цепочку странных событий. Могла ли я представить, что буду скучать по джинну, столкнувшись с невозможностью вновь увидеться с ним во сне? Усмехаюсь. Если бог существует, у него отличное чувство юмора. Полет проходит быстро. А может, мне так кажется, ведь время всегда ускоряется, когда ты очень чего-то не хочешь. Или боишься. В моем случае это предстоящее объяснение с Яном — единственным человеком, который настойчиво пробует сблизиться со мной, несмотря на мои странности. Далеко не единственным человеком, которого я оттолкну, как неоднократно делала с другими. Самолет попадает в зону турбулентности. Тяжело вздыхаю. Сидящий рядом мужчина понимающе улыбается. Наверное, решил, что у меня аэрофобия. Криво улыбаюсь в ответ и отворачиваюсь к иллюминатору. На секунду в голове возникает искаженное злобой лицо Асафа. Знал бы мой попутчик, чего я боюсь на самом деле… В здании аэропорта, как всегда, многолюдно, и я не сразу нахожу Яна. Он без шляпы и накладных усов — сегодня скрываться от папарацци ему помогает старый журнал для домохозяек. Интересно, он понимает, что попытка замаскироваться подобным образом вызывает еще больше косых взглядов? — Всерьез пытаешься убедить окружающих в том, что не прячешься, а планируешь связать модный свитер с оленями по выкройкам середины восьмидесятых? Веселость в голосе звучит так наигранно, что мне становится тошно от самой себя, но, кажется, Ян ничего не замечает. Он обезоруживающе улыбается и разводит руками. — Схватил первый попавшийся журнал из маминой коллекции. — Ты живешь с родителями? — Вырывается у меня. Образ успешного рок-музыканта прочно ассоциируется с гастролями, поклонницами и полными залами, но никак не с мамой, которая готовит завтрак любимому сыну, пока степенный отец семейства листает воскресную газету. — У тебя на лице написано все, о чем ты сейчас подумала. — Ян шутливо щелкает меня по кончику носа. — Не переживай, я не маменькин сынок. Живу отдельно уже пять лет, но в квартире, которую купил недавно, идет ремонт, поэтому мне пришлось на время переехать к семье. К счастью, места достаточно и для меня, и для сестер. Пойдем? Он кивает в сторону парковки, и мы спешим к машине, пока на нас не начали обращать внимание. За окном мелькают знакомые пейзажи, и я старательно изображаю заинтересованность в растущих у шоссе кустах, не отрывая взгляда от дороги. Судя по всему, получается у меня хреново, потому что Ян спрашивает, первым нарушив молчание: — Ли, с тобой все в порядке? Вот и он, момент истины. Дальше только неловкий разговор и неизбежное чувство вины. Впрочем, с последним я уже смирилась. — Послушай, мне стоило сказать тебе сразу, но я ужасная трусиха… — Замолкаю, не решаясь продолжить, а затем собираюсь с духом и выдаю все, что мысленно повторяла с момента, когда вернулась в отель: — Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Ты хороший, нет, ты идеальный, однако я не чувствую того, что должна чувствовать. Я пыталась, правда… Не могу. — Я знаю, — спокойно отвечает Ян, и я с удивлением смотрю на него, наконец отвернувшись от окна. — Знаешь? — Ли, я вижу, что с тобой что-то происходит. Вижу, как ты мучаешься. Не надо. Ты ничего мне не обещала. Я не собираюсь тебя осуждать. Гора падает с плеч, погребая под камнями страх перед честным признанием. Гора рассыпается, оставляя в легких разреженный воздух, от которого кружится голова. — И… ты не злишься? — Нет. Более того, я готов сам произнести сакраментальную фразу, которая так тебя пугает. — Он грустно улыбается. — Давай останемся друзьями? Пораженно смотрю на Яна, не веря, что он принял мое решение — вот так просто, без обвинений и вопросов. Киваю и выдыхаю с облегчением, но потом вспоминаю, что должна сказать еще кое-что. — Спасибо. За все. И за пластинку тоже. Это потрясающий, однако… слишком дорогой подарок. Я не могу его принять. — Оставь ее у себя… — Начинает Ян, но я не даю ему договорить. — Пожалуйста. Я настаиваю. — Хорошо. Он не спорит со мной, и я благодарна ему за это. Когда мы подъезжаем к дому, появившееся между нами напряжение почти не ощущается. Тем не менее, мы оба понимаем: для того, чтобы оно исчезло окончательно, понадобится время. Вместе поднимаемся в квартиру за пластинкой, но, оказавшись на лестничной клетке, я не спешу доставать ключи. Что-то не так. Не сразу, но я замечаю, что именно. Ян в недоумении глядит на меня. Жестом показываю на приоткрытую дверь, и его взгляд моментально меняется. Осторожно оглядываясь, он первым входит внутрь. Захожу следом и теряю дар речи. Моя небольшая аккуратная квартира перевернута вверх дном. Создается впечатление, будто два дня без перерыва кто-то проводил здесь бои без правил. Вспоротый матрас валяется на полу, обнажив деревянный каркас кровати. Постельное белье разбросано рядом, подушки выпотрошены. У пустых полок шкафов — горы рваной одежды. На подоконнике и на столе лежит пух. Жалюзи сорваны с окон. Компьютер разбит. А совершенно не пострадавший портрет Мика Джаггера насмешливо глядит на меня со стены: «Мы знатно повеселились без тебя, крошка. Как в старые добрые времена, да, в точности так. А ты пропустила всю вечеринку…» — Тебя ограбили. — Хмурится Ян. — Надо проверить, что пропало. — Непохоже. — Я качаю головой и беру в руки пластинку Queen. — Если бы того, кто вломился ко мне, интересовали деньги, вряд ли он бы прошел мимо раритета с автографом Меркьюри. — Возможно, не понял, какое сокровище лежит на твоей тумбочке? — Сомневается Ян. — Скорее, искал что-то другое… «Например, кольцо отца», — мысленно добавляю я, но вслух ничего не говорю. Не хватало еще вмешивать Яна в мои проблемы с Асафом. Пока мы ждем полицию, я разливаю по чудом уцелевшим кружкам чай и, смахнув пух, сажусь на подоконник. Задумчиво разглядываю устроенный беспорядок и неожиданно вспоминаю, что двадцать лет назад уже видела нечто подобное. — Ма-а-ам, что случилось? — Голос дрожит, и даже теплая мамина рука, сжимающая мою ладонь, не помогает успокоиться. Наш обставленный с такой любовью дом превратился в грязную свалку. Горшки с цветами разбиты, мебель сломана, картины вырваны из рам. Уцелели, кажется, только стекла в окнах, и это еще больше усиливает контраст между тем, что было раньше, и тем, что есть сейчас. Мама опускается на пол и перебирает сломанные стебли гортензии. Почему-то именно они, а не разрезанные ножом сидушки кресел и упавший шкаф, расстраивают ее больше всего. Наконец она вспоминает о том, что я стою рядом, и притягивает меня к себе. — Извини, детка, это моя вина. Но я обещаю, все будет хорошо. Всхлипываю и поднимаю глаза на высокого полицейского с сединой в висках, который осматривает гостиную, а затем проходит на кухню. — Нора, я правильно понимаю, что ничего из ценных вещей не пропало? Драгоценности, деньги, ценные бумаги — все на месте? — Да, — тихо отвечает мама, не отводя взгляда от гортензий. Полицейский сдвигает брови и в раздумьях трет переносицу. — Вы подозреваете кого-то? — Да, — уже уверенней повторяет мама. — Последние полгода я регулярно организую митинги против вырубки леса под строительство торгового центра. Мы с волонтерами неоднократно получали анонимные угрозы, но никто не думал, что они решатся воплотить их в жизнь. Вторжение в мой дом — это демонстрация силы, направленная на то, чтобы мы прекратили бастовать. — Кого вы имеете в виду, говоря «они», Нора? — Полицейский подается вперед, стараясь не упустить ни слова. — Людей, которые приобрели права на владение землей. Полицейский обдумывает полученную информацию. — У вас есть доказательства? — Нет, — устало бормочет мама, и я понимаю, что она вот-вот расплачется. Мне хочется защитить ее, хочется, чтобы все скорее закончилось, и ее единственной заботой снова стала пересадка растений в новые красивые горшки. Изо всех сил вцепившись в плюшевого щенка, выхожу вперед и кричу большому взрослому мужчине: — Она не знает, ничего не знает! Вы не видите?! Оставьте ее в покое! Полицейский озадаченно глядит на меня, а мама обнимает и с нежностью гладит по голове: — Моя маленькая отважная Лелия, все наладится, все непременно наладится и будет, как прежде… Допиваю последний глоток чая. Виновных тогда так и не нашли. Парадоксальным образом ближайшие уличные камеры в тот день сломались, и все, что смогли сделать доблестные служители закона – лишь беспомощно развести руками. Хмыкаю. Теперь мне известно имя того, кто мастерски выводит технику из строя… И ругающиеся с экоактивистами застройщики тут совсем не причем. Ян вопросительно смотрит на меня, и я объясняю: — Можешь считать меня пессимисткой, но я уверена — они не найдут того, кто это сделал. Он тянется за наполовину выпотрошенной подушкой и облокачивается на нее, вытянув ноги. — Почему ты так думаешь? — Шестое чувство. — Усмехаюсь я. Мик Джаггер насмешливо шепчет: «Эй, крошка, претендуешь на славу Нострадамуса? «Шестое чувство»! Большего бреда в жизни не слышал!» К счастью, Ян больше не задает вопросов, только уточняет: — Тебе нельзя здесь оставаться, пока полиция не выяснит, что произошло.  Прежде чем я успеваю возразить, он примирительно добавляет: — Окей, я хотел сказать, попытается выяснить. Хоть я и не понимаю, почему ты настроена столь категорично. Воображение тут же рисует лицо Яна, когда я признаюсь ему в том, что мой отец — джинн, за кольцом которого охотится обманывающий камеры слежения полоумный маньяк с лебедкой наперевес, а сама я умею контролировать сны. Для закрепления эффекта не помешает сообщить, что с недавних пор я кручу роман с похожим на сутенера тысячелетним мужиком в леопардовой шубе. — Просто поверь мне, — прошу я. В одном Ян прав — оставаться в квартире опасно. Поехать к маме я тоже не могу — вдруг Асаф последует за мной? Злая, неприятная мысль внезапно царапает изнутри: «А что, если он уже там?» Моментально набираю номер мамы и расслабляюсь, лишь услышав ее радостный голос: — Детка, как дела? Вернулась домой? — Мам, у меня еще одна съемка, пока не могу забрать Тыкву. У тебя все в порядке? Черт, в последнее время я вру так часто, что начинаю к этому привыкать. — Конечно. Но мы очень-очень скучаем по нашей любимой девочке! Из динамика раздается громкое кошачье мяуканье, и я невольно улыбаюсь. — Я тоже скучаю. Закончив разговор, пару секунд смотрю на телефон. — Я сниму номер в отеле. Ян подходит ко мне и мягко берет за плечи. — Ли, успокойся. Я помогу тебе. Ты не одна. Мой дом открыт для тебя — можешь оставаться в нем столько, сколько потребуется. С благодарностью поднимаю на него глаза. — Ян, спасибо, но я справлюсь сама. — Не самый подходящий момент для знакомства с родителями, согласен. — Он улыбается, пытаясь разрядить обстановку, но сосредоточенный взгляд выдает напряжение. — Однако пока полиция будет собирать улики и опрашивать свидетелей, безопаснее находиться с тем, кто сможет тебя защитить. Я собираюсь возразить, но Ян меня опережает: — Ты никого не стеснишь. У нас большой дом, и мы легко сможем выделить тебе гостевую спальню. Переждешь какое-то время, а когда все уляжется, вернешься в свою квартиру. Соглашайся. Это разумное предложение. «Разумное предложение» — не аргумент для меня с учетом того, сколько глупостей я совершаю, поддавшись порыву, однако Яну об этом знать необязательно. Возможно, мне действительно следует прислушаться к тому, что он говорит — так я выиграю время и пойму, что делать дальше. — Ладно. — Тяну ладонь для рукопожатия, и человек-идеальная-улыбка охотно протягивает свою в ответ. Забрав кружки из-под чая, иду на кухню и по пути поднимаю с пола майку с Микки Маусом: — Пижаму я нашла, это главное. Так что поговорим с полицейскими — и можем ехать.

***

К тому времени, как полицейские заканчивают меня опрашивать, часы показывают полночь. — Мы точно никого не разбудим? — обеспокоенно спрашиваю я, когда мы подходим к двери особняка. — Точно. Я предупредил, что приведу гостью. Нас ждут. Ключ поворачивается в замке, и в следующую секунду на меня прыгает что-то большое и мягкое. Вскрикиваю, инстинктивно подняв руки в попытке защититься, и чувствую, как теплый шершавый язык касается щеки. Собака? Поставив лапы мне на плечи, дружелюбный белый лабрадор поскуливает от счастья и виляет хвостом. — Чейз! — с укором обращается к нему Ян, и пес с виноватым видом отходит к полке для обуви. — Ну же, будь хорошим мальчиком. — Как твой хозяин. — Усмехаюсь я, поправляя футболку, а Ян насмешливо поднимает бровь. — Я могу быть и плохим мальчиком, Ли. На мгновение теряюсь, не зная, как реагировать на этот неожиданный флирт. От необходимости отвечать меня избавляет мама Яна, которая выходит в коридор узнать причину шума. Она тепло улыбается, и я понимаю, от кого ему достались эти невероятные ямочки на щеках. За столом уже сидит отец Яна и обе сестры. Принюхиваясь к аппетитно пахнущему жаркому, в столовую вбегает пес. Он устраивается у горящего камина, дополняя картину идеального вечера в кругу друзей и близких. Мне наливают вино и приветствуют с искренней радостью, но вместо того, чтобы расслабиться и насладиться едой и приятной компанией, я вдруг тону в сосущей пустоте — настолько холодной, что хочется отодвинуть тарелку и убежать из этого дома, от этой прекрасной семьи, так не похожей на мою. У меня не было ни собаки, ни отца, ни сестер, ни совместных ужинов, ни обсуждения выпускного, ни семейных праздников по случаю удачно сданных экзаменов. Их заменили одинокие вечера, наркотики, алкоголь, бегущая от реальности с помощью гаданий мама и случайные связи. Винить в том, что все сложилось так, как сложилось, некого. Однако я испытываю невыносимую горечь от того, что вижу нормальную жизнь лишь в рекламе стирального порошка, а когда оказываюсь среди обычных людей, ощущаю себя вором, укравшим право быть здесь у кого-то другого. Вино помогает отвлечься. Между вторым и третьим бокалом я вспоминаю, что не рассказала о случившемся Зейну, и открываю мессенджер. «Привет, мистер джинн. Придумал план, как вытащить меня из задницы? Надеюсь, что да, потому что Асаф в Осло, и он был в моей квартире». Жду пару минут, но сообщение по-прежнему отмечено непрочитанным, и я убираю телефон в карман. Удивительно: ничего не изменилось, но мне лучше. Чокаюсь с протянутым бокалом, и улыбаюсь. Пусть я и не принадлежу нормальному миру, но есть и другие миры, в которых я не чувствую себя чужой. После ужина Ян провожает меня в спальню для гостей. — Если тебе что-то понадобится, моя комната здесь. — Проходя по коридору, он показывает на дверь с шутливой табличкой «Пещера вождя». Мне становится интересно, где живет самый популярный певец Скандинавии. — Прозвучит очень навязчиво, если я попрошу об индивидуальной экскурсии в святая святых Яна Свенссена? — Для тебя — все что угодно. Главное, не утаскивай мои футболки, чтобы продать фанаткам. — Смеется он. Недоверчиво поднимаю бровь. — Такое случалось? — Были прецеденты, — уклончиво отвечает Ян и приглашает меня внутрь. Свет зажигается, и я моментально понимаю, что комната принадлежит ему. Все здесь отражает характер хозяина. Все здесь — музыка. Царство, заполненное нотами, пластинками, исписанными строчками из песен тетрадями. Рядом с электрогитарой стоит акустическая, на столе лежат большие наушники. На стенах висят плакаты с изображением Queen, Pink Floyd, Deep Purple, Uriah Heep. — Здесь немногое изменилось за последние пять лет, — говорит Ян, с нежностью гладя гитарный гриф. — Я специально ничего не выкидывал — каждая вещь что-то значит. На этой гитаре я учился играть, когда мне было тринадцать. А тот старый выцветший плакат купил на первые заработанные деньги. — Не комната, а коллекция экспонатов. — Шучу я. — Кто знает, вдруг однажды из этого дома сделают мемориал и начнут продавать билеты, как в «Грейсленд» Элвиса Пресли? — Надеюсь, это никогда не произойдет, — серьёзно отвечает Ян. Похоже, он действительно не хочет, чтобы фанаты создали музей его имени. — Что с тобой не так, Ян Свенссен? — спрашиваю я, испытующе глядя в его лицо. — Ты не зазвездился, став кумиром всей Европы, общаешься так, будто это не твои альбомы занимают первые места в чартах. Не суперзвезда, а парень с соседней улицы. Так не бывает. Ян подходит к зеркалу, раму которого украшают полароидные снимки. Он берет один и, не оборачиваясь, спрашивает: — Помнишь песню на концерте, единственную, которую я сыграл на акустике? По коже бегут мурашки, стоит мысленно вернуться в тот вечер, когда Ян пел, а я ощущала себя бессовестно живой. Запах талого снега весной, залитый солнцем город, переплетающиеся пальцы, северное море на неотправленной открытке, стекающий по подбородку сок грейпфрута, стоящий в бухте парусник, женский смех, украденный поцелуй, букет белых хризантем, случайная встреча на мосту, замерший в уголках губ смех, надежда на то, что однажды двое найдут друг друга, повернув время вспять. — Конечно, я помню. Ян протягивает мне фотографию, на которой запечатлен он, совсем юный, обнимающий худую девушку в белом платье. Девушка придерживает поля широкополой шляпы и смеется. — Ее звали Оливия. Мы были друг у друга первыми. Во всех смыслах. — Печальная улыбка застывает в уголках его губ. — Разделили вместе первый поцелуй, первую ночь, первый концерт, на который сбежали, прогуляв факультативные занятия в школе. Молчу. Яну тяжело говорить об этом, и я жалею, что мы коснулись его прошлого. — Послушай, мне необязательно знать, можешь не рассказывать, если не хочешь. — Все нормально, Ли, — заметив мое смущение, произносит Ян. — Те, кто ушел, живы, пока мы думаем и говорим о них. Он ненадолго замолкает, повернувшись к окну, а затем продолжает: — Это фото было сделано в день, когда Оливия прошла первый курс химиотерапии. Несмотря на то, как плохо она чувствовала себя физически, настроение у нас обоих было прекрасное — врачи давали хорошие прогнозы. Тогда мы еще не знали, что через год опухоль даст метастазы и станет неоперабельной. — Мне жаль, — тихо говорю я. — Мне тоже, — не глядя на меня, отвечает Ян. — Но, знаешь, тогда, в последние месяцы перед ее смертью, мы много разговаривали. Сначала Оливия не хотела меня видеть, не хотела, чтобы я запомнил ее такой. Но потом сдалась. Почти все время я сидел рядом с ее постелью. Оливия постоянно спала — побочный эффект морфия. К тому моменту он был единственным, что снимало чудовищную боль во всем теле. Проснувшись, она вспоминала прошлое, рассуждала о том, что люди не ценят того, что имеют, мечтают о большем, в то время как жизнь проходит — быстро, как по щелчку пальцев. Поразительно, но в те дни она казалась намного счастливее и спокойнее, чем когда-либо. Словно познала бога. Ян поджимает губы, и я впервые вижу на его лице невыразимую тоску. Тоску по прошлому. По женщине, которую он любил. — Все, что произошло с ней, было нечестно. Несправедливо. Она не заслужила подобных страданий. Никто не заслужил. Но Оливия научила меня тому, что человек может потерять все в один момент. Не имеет значения, сколько денег на твоей банковской карте — рак не умеет считать. Отворачиваюсь, потому что в глазах стоят слезы. И потому, что я, как и его Оливия, не хочу, чтобы он видел меня слабой. Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я засыпаю почти сразу после того, как голова касается подушки.

***

Мягкий утренний свет проникает в комнату сквозь тонкий сетчатый тюль, падает на веки, аккуратно возвращая в реальность. Просыпаюсь без будильника, чувствуя себя по-настоящему отдохнувшей. Провести время с семьей Яна определенно было лучшим решением — ощущение такое, будто я родилась заново. Зеваю и тянусь за телефоном. Одно непрочитанное сообщение. «Никогда не был в Осло. Станешь моим проводником в городе сексуальных блондинок? Самолёт приземлится в Осло в 21.30. Накрась губы красной помадой — уверен, это твой цвет». Потрясенно перечитываю сообщение. Зейн прилетает в Осло? Поверить не могу. Хмурюсь, вдруг вспомнив Эву — не ее ли он имел в виду, когда писал про сексуальных блондинок? Но в голове тут же звучит соблазнительный голос Зейна: «Потому что я хочу спать с тобой». Нет смысла обманывать себя — я скучала по этому безумцу. Улыбаюсь, откинувшись на подушки и фантазируя о том, какой будет наша встреча, но внезапно приятные мысли прерывает душераздирающий крик. Вскакиваю, быстро натягиваю джинсы и выбегаю в коридор, посреди которого испуганно жмется к стене младшая сестра Яна, а на полу с ножом в шее и переломанным лапами лежит мертвый лабрадор. Закрываю руками рот в немом крике и зажмуриваюсь, будто все это — лишь дурной сон, который прекратится, если сделать вид, что кошмар не существует. Но я открываю глаза, а темные пятна засохшей собачьей крови никуда не исчезают. Замечаю лежащую рядом скомканную записку, и поднимаю ее, догадываясь, кому она адресована. На грязном клочке бумаге нацарапано: «Отдай кольцо, Лелия. А если не знаешь, где оно, найди. Или в следующий раз оттирать с пола будут кровь твоего парня, а не собаки».