Музыка в крови

Всё начинается в тот день, когда Дазая окончательно выгоняют из группы. Ни для кого это не становится сюрпризом – просто в какой-то момент последняя капля переполнила чашу терпения. Поведение Дазая уже давно раздражало Акутагаву. Парень – отличный гитарист, но не очень ответственный человек: последнее время на него совершенно нельзя было положиться ни в чём – он перестал приходить на репетиции, а в последнее время стал пропускать и выступления. Когда тяжёлая дверь репетиционного зала с грохотом захлопывается за Дазаем, Акутагава глубоко вздыхает: и от волнения, и от облегчения. От волнения о том, что ж теперь будет.. От облегчения – они избавились от Дазая.. И всё же глухая боль селится в груди. Чуя, испуская громкий стон, позволяет себе упасть на старый диван в углу. – Господи, я реально ненавижу этого чувака, скатертью дорожка. – Он проводит рукой по огненным кудрям. – Но теперь нам придется искать замену. Какая-то неразбериха.. Тачихара вопросительно смотрит на Акутагаву: – Ты можешь переделать песни так, чтобы можно было играть только с одним гитаристом? Акутагава на секунду задумывается и кивает: – В принципе, да, но звучать они будут не так здорово. Неужели никто из вас не знает кого-нибудь, кто мог бы заменить его на выступлении в следующие выходные? Чуя фыркает: – Акутагава, ты позаботился о том, чтобы наши гитарные партии были слишком сложными, чтобы выучить их за несколько дней. Акутагава отворачивается от скрытой похвалы. Но это правда. Дазай никогда не привносил в песни ничего своего, просто играл то, что Акутагава писал для него, учитывая сильные стороны Осаму. Чёрт, Дазай действительно был хорош, чтоб его! Он мог быстро научиться играть всё, что бы ни придумал Акутагава. Но ему не хватало чувства – он играл без настоящей страсти, а в тех редких случаях, когда он позволял проблеску эмоции просочиться сквозь него в мелодию, казалось, что что-то нечестивое скользило по коже вместе с нотами, которые выводил Осаму. И от этого у Акутагавы всегда мурашки бежали по коже. – Что ж, надо срочно кого-нибудь найти, – деловито говорит Куникида. Нахмурившись, он перебирает свою коллекцию барабанных палочек. – Чуя, почему бы тебе не написать парочку объявлений и не развесить их в местных барах и музыкальных магазинах? Чуя пожимает плечами: – Попробовать стоит, Дазай – не первый гитарист, который от нас уходит. Будем надеяться, что на этот раз мы сможем найти кого-то, кто действительно подойдёт нам, и чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Акутагава чувствует, как при этой мысли его пробирает дрожь – дикое существо внутри него щелкает зубами, настаивая, что ему никто не нужен. Но Рюноске знает, что это неправда. Какая-то часть его, которая очень хотела подружиться с Дазаем, дёргается в сознании и Акутагава хочет, чтобы эта часть продолжала находиться где-то глубоко, потому что каждый раз, когда она поднимает голову, он чувствует необъяснимую пустоту в сердце.

***

Ацуши, запыхавшись, снимает фартук, меняет рубашку и захлопывает сильнее, чем нужно, дверцу шкафчика. Часы в раздевалке для сотрудников подсказывают ему, что у него есть десять минут, чтобы выбраться из кафе и успеть добраться на вторую работу. Чёрт, ему придется бежать, если он не хочет снова опоздать. Он залетает в музыкальный магазин с красным лицом и вспотевшими волосами. – О, Накаджима! Как раз вовремя, – вздохнув с облегчением, говорит Танидзаки. Когда взгляд Ацуши перемещается чуть правее, он понимает почему: Наоми расплылась грудью по всей стойке, рядом с кассовым аппаратом. – Я уже думала, что ты заставишь моего дорогого братца работать допоздна, Ацуши, – тянет она, хотя ему кажется, что взгляд, брошенный в сторону чуть не опоздавшего, кажется угрожающим из-за того, как намеренно она пытается казаться невозмутимой. Ацуши сглатывает. Он действительно предпочел бы не знать, что происходит между этими двумя. – Извини, что задержал, Танидзаки. – Ацуши заставляет себя улыбнуться, достает из ящика за регистрационной стойкой бирку с именем и прикрепляет ее к рубашке. Слава богу, Фукудзава не настаивает на том, чтобы в его магазине была какая-нибудь дурацкая униформа или что-то в этом роде. – Босс в задней комнате, все ещё возится с ремонтом Gibson 61-го года, - добавляет Танидзаки. – Он весь день не делал перерывов и ничего не ел. Я недавно отнёс ему чаю, так что, может быть, он хотя бы его выпьет. – Я прослежу за этим, – говорит Ацуши, его улыбка теперь искренняя. Он восхищается преданностью Фукудзавы делу. Когда появилась эта гитара, Ацуши пришел в ужас (будто кто-то грубыми рывками разрезал холст драгоценной картины). Эта гитара просто красавица – Les Paul Custom(1), гладкий черный корпус, три золотых хамбакера(2). К тому же, как небрежно упомянул вчера босс, она стоит около пяти миллионов йен, и Ацуши решает на всякий случай никогда к ней не прикасаться. Танидзаки и его... сестра?… уходят, и Ацуши проводит инвентаризацию магазина во время полуденного затишья. На заднем плане тихо играет какой-то олдскульный рок, в окна проникает солнечный свет, рисуя замысловатые узоры на потертом деревянном полу и слегка выцветшем ковре. Ацуши удовлетворенно вздыхает: с тех пор как он впервые ступил сюда, он чувствует себя как дома. На стенах развешены инструменты: гитары, скрипки, несколько перкуссий. Часть инструментов помещены в футляры, которые расположены на низких столиках или стоят на полу. Свободные места стены заполнены фотографиями и плакатами известных музыкантов разных жанров, многие из них подписаны. Это необычная подборка воспоминаний Фукудзавы, свидетельствующих о его путешествиях и связях, установленных по всему миру. Танидзаки, как они и договаривались, прибрал полку с нотами – кто-то всегда устраивает там беспорядок в выходные. Завтра Ацуши придется вытирать пыль с витрин. Он бросает взгляд на Фукудзаву в задней комнате: седовласый мужчина спокойно потягивает чай, не сводя глаз с Gibson, очевидно, глубоко задумавшись. Ацуши уходит. Видя, что делать особо нечего, он плюхается на табурет в секции гитар и принимается настраивать их все. Сейчас в магазине есть только две модели гитар для левшей – акустическая и электрическая. Ацуши хорошо знает: быть гитаристом-левшой – хреново, потому что выбор моделей, доступных от производителей и поставщиков, намного, очень намного меньше. Тем не менее, он научился играть левой, и теперь попытка переучиться была бы гораздо большей занозой в заднице. Однако настройка праворучной гитары и игра нескольких основных аккордов – для него не проблема. Когда Ацуши заканчивает настраивать другие гитары и берет красивую левую Gibson Les Paul Standard – более простую представительницу той, с которой возится Фукудзава – он не может устоять. Он подключает его к ближайшему усилителю и убавляет громкость, очищает свой разум и касается струн пальцами. Они начинают двигаться: меняются узоры, наносимые подушечками на гриф, меняются темпы. Он играет мелодию чувствуя её, проходящую сквозь нутро; музыка меняется от одной эмоции к другой, от радости к отчаянию, от гнева к надежде. Ацуши держит своё сердце на подушечках пальцев, слышит, как оно льётся из усилителя, нарушая тишину магазина и покой полудня. Его глаза закрыты, он лишь смутно осознает окружающее. Образы и истории проходят перед его внутренним взором, пока он играет, играет, играет… полностью теряя счет времени. Всё напряжение прошедшего дня покидает его, когда он, наконец, заканчивая на высокой звенящей ноте, открывает глаза и выдыхает. – Срань господня, – раздаётся голос, благоговейный, почти шокированный. Ацуши вздрагивает и поднимает глаза. Он встречает взгляд стальных голубых глаз, расширенных от удивления. У мужчины, смотрящего на него, рыжие волосы и красивое лицо, он невысокого роста, худой, но поза его излучает уверенность. Он держит в руке стопку бумаг, не обращая внимания, как крепкой хваткой мнёт их. Ацуши осторожно кладет гитару обратно на подставку и выключает усилитель. – Хм, простите, чем я могу вам помочь? – Он показывает на бумаги, какие-то объявления. – Хотите повесить их на нашу доску? – Что? О! – Взгляд мужчины на мгновение опускается на его руку, прежде чем снова сфокусироваться на Ацуши. – Ага, именно за этим я и пришел, но теперь думаю, что они вряд ли мне понадобятся. Он расправляет плечи и подходит к Ацуши, протягивая руку: – Меня зовут Накахара Чуя. Мы с моими товарищами по группе ищем нового гитариста. Я хочу, чтобы ты пришел на пробы. Ацуши удивлённо моргает и молча пожимает Накахаре руку.

***

Акутагава немного отключается от голоса Чуи, записывая ноты и табы(3) для новой песни. Как только они все встретились сегодня вечером, певец сразу рассказал о парне, игру которого он подслушал в музыкальном магазине Фукудзавы. – Я никогда в жизни подобного не испытывал, – слышит он, как Чуя рассказывает, повернувшись корпусом к Тачихаре и Куникиде. – Его пальцы просто летали над ладами, я на сто процентов уверен, что у него не будет проблем с технической составляющей наших песен. Но удивительнее всего было выражение его лица – он играл так эмоционально. Как раз то, чего не хватало идиоту Дазаю. Пальцы Акутагавы сжимают ручку. Он ненавидел отчужденную холодность Дазая. Ничто не могло тронуть этого парня. Что бы ни делал или ни говорил Акутагава, всё встречалось той же непроницаемой улыбкой, тем же снисходительным взглядом (по крайней мере, именно так Акутагава истолковывал это выражение). На сцене в зависимости от песни они оба поочередно играли на ритм-гитаре и соло-гитаре, но всё равно всегда ощущалось какое-то соревнование, всегда чувствовалось, что Акутагава должен доказывать свою состоятельность. Как будто им манипулировали, заставляя желать одобрения другого, и Акутагаву это всегда возмущало, ему было слишком очевидно, что Дазай никогда не удостоит его такого одобрения. И он оставил попытки угодить Дазаю. Так что к чёрту его! Акутагава ни в ком не нуждается. Кроме нового гитариста, потому что песни, которые он пишет, всегда лучше звучат двумя гитарами. – В общем, я смог уговорить его зайти завтра на пробы, – говорит Чуя, выпутывая Акутагаву из цепких объятий воспоминаний. – Ты, правда, думаешь, что он придёт? Что он подойдет нам? – Акутагава изучает лицо Чуи. Их солист легко заводится, но у него есть навыки общения с людьми, которых порой не хватает самому Акутагаве. Чуя усмехается: – О, если честно, я думаю, он тебе сразу же не понравится. Но ты профессионал, и его игра тебя покорит! – Тц.. – Акутагава отворачивается. Чёрт! Ещё одно партнерство по необходимости. Тачихара смеётся: – О, мне кажется, это будет интересно! – Если он будет играть хорошо и не пропускать выступления, как Дазай, я не против, – Куникида ставит точку в обсуждении. Ночью, лежа на кровати, Рюноске выпускает свои мысли блуждать: он думает о Дазае и чувствует глухой гнев: никогда, никогда больше ему не хочется играть с кем-то вроде него. С тем, кто будет внешне подчиняться ему, но держать себя так, чтобы было ясно, что он просто потакает, что он не видит в Рю равного и чувствует себя выше него по неизвестным никому причинам. От этого что-то неизбежно поднималось внутри Рюноске и заставляло конкурировать, и он люто ненавидел себя за это чувство. Он мог говорить себе всё, что угодно – что ему наплевать на одобрение Дазая, но отношение этого человека до сих пор безмерно бесило его, призывая доказать – Дазай не прав! Акутагава недоумевает: Чуя сказал, что новый парень ему не понравится с первого взгляда, и этому заявлению, скорее всего, есть целый ряд причин. Но сейчас для себя он решает, что если новый парень не похож на Дазая, он, по крайней мере, даст ему шанс. Чуя был прав. Достаточно одного взгляда на парня, чтобы Акутагава почувствовал, как у него волосы встают дыбом на затылке. «Твою ж мать, надо было выкурить ещё одну сигарету», – расстроенно думает он. У парня молодое мальчишеское лицо и растрепанные серебристые волосы. Он сгибается под тяжестью гитарного футляра на спине, отчего его поза кажется неуверенной. Чуя кладет руку на плечо мальчишки, и Акутагава видит, как тот старается подавить рывок. – Это Накаджима Ацуши. Накаджима, это Тачихара, Куникида и Акутагава. – П-привет. Приятно познакомиться, – негромко отвечает Накаджима с поклоном. Его пальцы в волнении крепко сжимают ремни гитарного футляра. Пока остальные участники группы приветствуют парня, Акутагава молчит, скрестив руки на груди. Накаджима немного расслабляется, когда Тачихара и Чуя втягивают его в шутливый разговор. Он снимает с плеча гитару и осторожно прислоняет её к дивану. – Как давно ты играешь? – не меняя позы, спрашивает Акутагава. Вся компания дружно поворачивается к нему, и странное чувство охватывает Акутагаву, когда он встречается взглядом с Накаджимой. Глаза у мальчишки необычного цвета, точнее двух цветов: мёд и пурпур. Акутагава чувствует, как эти глаза скользят по нему, анализируя выражение его лица. Лицо Накаджимы внезапно застывает, становясь более замкнутым, но при этом и менее нервным. Интересненько... – Почти два года, – отвечает он – сейчас его голос звучит ровнее: ни капли неуверенности не остаётся от его невнятного приветствия. Акутагава приподнимает бровь и поворачивается к Чуе: – Ты уверен, что он сможет выучить наши песни? Чуя усмехается: – Просто дай ему сыграть и посмотри сам, Рю. – Не зови меня так, – морщится Акутагава. – О-о-о, но так тебя называет твоя сестра, Рю, – надувается дурашливо Чуя. – Да, – тон Акутагавы ледяной. – Потому что она моя сестра. Накаджима откашливается и, когда Акутагава снова поворачивается к нему, золото в его глазах искрится, взгляд становится вызывающим. Спина Акутагавы напрягается. – Я пришел сюда не для того, чтобы меня критиковали, даже не послушав, – спокойно говорит Накаджима. У него довольно приятный голос, но Акутагава слышит сталь в его тоне. Он реально впечатлен трансформацией, и это немного смущает. – Да, я играл недолго, – продолжает парень, решительно сжав челюсти. – Но я тренируюсь каждый день. Фукудзава много рассказывал мне о гитарах, о том, как они устроены и как на них играть. Я могу быстро схватывать новую музыку, поэтому я уверен, что смогу выучить ваши песни. Если, конечно, я решу присоединиться к вашей группе. – Если? – Рюноске не может сдержать недоверия, которое проскальзывает в его голосе. Накаджима пожимает плечами с загадочной улыбкой: – Я ещё не слышал, что вы играете. Может быть, мне не понравится ваша музыка, тогда зачем мне присоединятся к вам? Акутагава делает глубокий вдох – Накаджима прав. – Прекрасно. Мы сыграем несколько песен, а потом послушаем, настолько ли хорош ты. Пока Накаджима устраивается на краешке дивана, все готовят инструменты. Они решают сыграть три песни, Куникида бьет палочками, считает, и они начинают. Первая песня – относительно простой панк-номер, быстрый и агрессивный. Основной мотив передается голосом и энергией Чуи, и, несмотря на то, что это просто репетиция, Чуя не может не прыгать и не устраивать шоу. Акутагава ухмыляется и расслабляется, забыв, что Накаджима смотрит на него. Эта песня прекрасна и с одним гитаристом. Следующую песню Акутагава начинает соло. Его пальцы летают по ладам, уверенно, безупречно, и он чувствует, как мелодия, поднимаясь, проходит через всё его существо. Но вот в ней чувствуется недостаток, чего-то не хватает, чтобы полностью раскрыть потенциала и красоту музыки. И он знает – тут требуется вторая гитара – звучание, переплетающееся с его собственным инструментом. Присоединяются остальные – бас Тачихары тёмным глубоким тоном гремит в животе и груди Акутагавы, в то время как идеальный ритм палочек Куникиды держит их всех вместе. Голос Чуи чередуется выкриками и чистейшим пением, иногда к нему присоединяется и сам Акутагава. Песня поёт, просто не так хорошо, как может, и Акутагава это чувствует. Третья песня – одна из самых тяжелых. Акутагава меняет настройку своей гитары на Drop D(4). Барабанная дробь Куникиды во вступлении сложна, быстра и неумолима. Тачихара и Акутагава врываются в песню одновременно, создавая мрачную атмосферу. Сейчас Чуя уже не поёт, а злобно рычит – Акутагава всегда поражается, как столько необузданной ярости может умещаться в таком маленьком обычно весёлом человеке. Акутагава начинает потеть. Гитарная часть этой песни, в отличие от предыдущей, не предназначена для исполнения только одним человеком. Он переписал её несколько дней назад, но сейчас понимает, что снова и снова возвращается к старой игре, к той игре, когда рядом был Дазай, поддерживающий его. Он стискивает зубы, пытаясь зацепиться за настоящее, за ритм Куникиды. Он чувствует на себе взгляд Накаджимы, и будь он проклят, если уступит этому странному парню с незаконченными татуировками. Акутагава как-то справляется, но исполнение оставляет его разочарованным и неудовлетворённым, каким он очень редко бывает после игры. Он почти не обращает внимания на реакцию Накаджимы, когда они заканчивают. Это реально хорошо и этого достаточно, и Акутагава опускается на диван между Чуей и Куникидой. Накаджима распаковывает гитару, и Акутагава на мгновение растерянно смотрит на инструмент, прежде чем до него доходит! – Ты играешь левой рукой? – Да, – парень отвечает быстро, но смотрит сердито. – Это проблема? – Нет. Просто необычно. Накаджима пожимает плечами: – Я купил свою первую гитару в ломбарде. Одна из них по неведомой тогда для меня причине была намного дешевле остальных, поэтому я купил её и начал учиться сам. Я и не подозревал о последствиях. Акутагава ухмыляется при мысли о ростовщике, пытающемся избавиться от гитары, на которой большинство людей не могут сыграть, пока не появляется какой-нибудь парень, с широко раскрытыми глазами, думающий, что это его счастливый день и он вытащил выигрышный билет. Впрочем, неважно. Акутагава не из тех, кто жалуется или осуждает, ведь есть много способов играть на гитаре, как и натягивать струны. Накаджима проверяет и исправляет настройку своей гитары. Он смотрит на Чую, который ободряюще кивает. Тогда Накаджима закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он начинает медленно, как будто проверяя ноты, затем связывает их вместе. Акутагава хмурится, глядя на его странные неуклюжие движения, но звучит гитара неплохо. И тут происходит нечто странное – мальчишка, кажется, расслабляется, но тут же начинает дрожать – в нём появляется и начинает потрескивать энергия, которой ещё мгновение назад не было. Его пальцы обретают уверенность и скорость, соло становится узорчатым, стремительным, парящим. Акутагава видит радость на лице Накаджимы, чувствует боль и борьбу, из которых она родилась. Накаджима сейчас отдает себя игре так, как Акутагава никогда не смог бы. И все же ... Рюноске чувствует, что что-то не так, не понимает, что и как выдаёт парня. Возможно, какое-то незначительное выражение лица или какая-то нервозность, которую он излучает. Когда Накаджима заканчивает, тяжело дыша, Чуя и Тачихара быстро поздравляют его и хвалят его игру. Мальчишка переводит взгляд на Акутагаву, словно ожидая его осуждения. Акутагава сжимает пальцы. – Почему ты сдерживался? – единственное, что спрашивает он у парня. В глазах Накаджимы вспыхивает гнев: – А я и не сдерживался. И вообще, тебе-то какое дело? Акутагава, ощетинившись, не сводит с него глаз, скрипя зубами. Тачихара и Чуя благоразумно отступают: – Какое мне дело? Какое дело?? Я могу сказать, какое: мне не нужен ещё один товарищ по группе, который будет делать свою работу в половину возможных неуклюжих усилий. – Неуклюжих?! – Мальчишка делает шаг к Акутагаве, сжимая кулаки. – Ты самонадеянный.. – Достаточно. – Рука Куникиды сжимает плечи Накаджимы, обрывая его. – В другой раз попробуем вместе джемиться(5). Накаджима отмахивается от него, но, перебарывая себя, успокаивается. – Ты молодец, – говорит Акутагава, сдерживая свой гнев и пытаясь беспристрастно оценить ситуацию. – Было неплохо. Но на этот раз «неплохо» не подойдёт. Его товарищи по группе смотрят на него, но он продолжает: – У нас и раньше было «неплохо», и ничего не вышло. Мы выступаем в субботу, – он смотрит на своих коллег, оценивая на ходу их мнение. – Как насчет того, чтобы прийти послезавтра, и мы научим тебя одной из самых простых песен. Ты выйдешь с нами на сцену, и тогда мы решим? Остальные согласно кивают. Накаджима глубоко вздыхает и пожимает плечами: – Хорошо. Не вижу ни одной объективной причины желать находиться с тобой в одной комнате и на сцене, но всё равно. Мне нравится эта музыка. Давайте попробуем. Они договариваются о времени, Накаджима упаковывает свой инструмент и уходит. И как только за гитаристом захлопывается дверь, Акутагава остается один на один со своими смешанными чувствами.

***

Ацуши топает вниз по улице, расчищая себе путь, кажется, только взглядом. Ох, как же он зол.. Вот же заносчивый засранец! Так несправедливо, что кто-то типа него, такой холодный и грубый, и одарён таким талантом. Да хрен он уступит этому человеку! Акутагава. Глаза чёрные, как бездонные ямы. Голос грубый, но мелодичный. Он видел Ацуши насквозь. Ацуши знает, что он играл хорошо, но ведь правда – он сдерживался. Может, из-за того, как они все уставились на него, плюс комментарии Акутагавы о его недостатке опыта и о том, что он левша. Ну и что с того, что ему не хватает опыта? Он ушел из приемной семьи только два года назад и до этого…Музыки не было. Но сейчас ему двадцать. У него своя жизнь. Да! С этой группой или без неё, он найдет свой путь. Рано или поздно, он найдет место, где он будет нужен. Ацуши замедляет шаг, оглядываясь, чтобы сориентироваться. Ноги сами понесли его к музыкальному магазину Фукудзавы. Чуть дальше по улице, из одного из многочисленных баров в этом районе доносятся звуки металла, и Ацуши вспоминает, что по вторникам в юаре не берут плату за вход. Идеально. Ему нужно только найти безопасное место, чтобы оставить свою гитару, и он спешит к магазину Фукудзавы. Его босс все еще внутри, пьет чай с темноволосым мужчиной, которого Ацуши не узнает. Парень стучит и кланяется, когда Фукудзава открывает дверь. – Накаджима? В чём дело? – Простите, Фукудзава-сан, ничего, если я оставлю свою гитару здесь на ночь? Босс удивлённо моргает, но впускает его, Ацуши проходит в заднюю комнату, кладет свой инструмент и снова извиняется за вторжение. Выйдя на улицу, он пружинистым шагом спешит по улице – к черту Акутагаву и его мнение. Давненько Ацуши не позволял себе гулять по ночам, но он много работал, так что может позволить себе пару кружек пива. Завтра у него поздняя смена, так что ему всё равно не нужно быть в кафе раньше одиннадцати. Внутри бара пахнет сигаретным дымом и дешёвой едой, но Ацуши не обращает на это внимание. Он протискивается сквозь толпу к бару и берет пиво, затем, маневрируя, продвигается ближе к сцене. Музыка звучит громко, резонируя в его груди и подошвах кроссовок. Голос певца окутывает его, как ласка. Гитарная игра – это лабиринт, в котором он может с большим удовольствием затеряться. Через несколько песен толпа становится еще больше, и открывается мошпит(6). Ацуши допивает пиво, сминает пластиковый стаканчик и бросается в толпу танцующих тел. Через час он выходит на улицу, сворачивает за угол у входа в бар, чтобы подышать свежим воздухом. В переулке темно, одинокая, с потухшими местами буквами синяя неоновая вывеска даёт слабый непостоянный свет. Он приваливается к стене. Тело его всё потное, во время танца он получил удар ногой в бедро, но чувствует он себя невероятно лёгким. Лёгким и счастливым. – Эй, ты!.. Ацуши выпрямляется, поворачиваясь к выходу из переулка. Какой-то мужчина загораживает вход. Он выше Ацуши, но не очень хорошо сложен, и всё же Ацуши напрягается – приближение проблем нетрудно заметить. – Сколько? – спрашивает парень, делая шаг вперед и пытаясь прижать Ацуши к стене. *** Акутагава, задержавшийся на затянувшейся репетиции, лениво идет по улице, засунув руки в карманы. Вокруг него бурлит ночная жизнь Йокогамы, неоновые вывески привлекают внимание, тут и там раздаются пьяные крики. Акутагава останавливается напротив бара, в котором они иногда играют, и слушает басы – они тихо урчат у него в животе. Он уже собирается отвернуться и пойти дальше, когда видит возню в переулке рядом с баром – двое парней дерутся, один из них был намного выше другого. Желание помочь борется с мыслью, что это не его дело и вмешательство может только навлечь неприятности, когда синий неоновый свет отражается на серебристых волосах. Накаджима. Акутагава бросает беглый взгляд на проезжающие машины, когда перебегает улицу с колотящимся сердцем, однако к тому времени, как он достигает тротуара, мальчишка-гитарист вырывается из хватки нападавшего и бьёт его прямо в челюсть. Брови Акутагавы поднимаются. Ого! Кто бы мог подумать – он сильнее, чем кажется. Накаджима громко отчитывает соперника, и Акутагава чувствует: какая-то животная ярость владеет сейчас парнем. Мужчина отшвыривает его, поднимается, потирая челюсть, и, прихрамывая, уходит. Акутагава разрывается между желанием развернуться и уйти и приблизиться к Накаджиме, когда тот поворачивается. – Что?! Тоже хочешь получить? – Его лицо всё ещё искажено гневом. Акутагава подходит ближе, позволяя неоновому свету осветить его лицо. У Накаджимы комично отвисает челюсть. – Ох.. Привет.. – Привет. – Акутагава неловко кашляет в ладонь. – Ты в порядке? – Да, конечно, – говорит уверенно Накаджима и тут же начинает трястись всем телом. – Или нет... – Он пытался...? Накаджима, кивая, закусывает губу и обхватывает себя за локти, чтобы унять дрожь. Рюноске даже не пытается дотронуться до него. – Ладно, – говорит он, голос его грубый, но добрый, ну, насколько только он может таким сделать его. – Пойдём, я провожу тебя домой. Ты не должен быть сейчас один. Накаджима сглатывает: – Я живу недалеко. – Какая разница. – Акутагаве может и не нравится этот парень, но никто не заслуживает такого опыта, и он не позволит, чтобы на него напали дважды за одну ночь, только потому, что он выглядит слабым и уязвимым. Накаджима резко выдыхает: – Хорошо. Сюда. Они некоторое время молчат, но когда входят в захудалый жилой район, Акутагава видит, как немного расправляются ссутулившиеся плечи Накаджимы, а через несколько минут прекращается и дрожь. – Могу я кое-что узнать? – спрашивает Акутагава, не поворачиваясь к немного пришедшему в себя парню. – Смотря что.. Акутагава колеблется. Это не его дело, но... – С тобой такое происходит впервые? Накаджима, качая головой, продолжает идти. – Нет, к сожалению, нет. Наверное, они думают, что я маленький и слабый. Но мне всегда удавалось отбиваться от них. Акутагава почти уверен, что Накаджима не маленький и не слабый, но держит это мнение при себе. Ацуши издает короткий, самоуничижительный смешок: – Готов поспорить, что к тебе никогда не пристают, учитывая, какой у тебя задумчивый вид. Рюноске приподнимает бровь при слове «задумчивый»: – Вообще-то ко мне пристают мужчины. Когда Накаджима, остановившись, резко поворачивает голову и смотрит на него широко раскрытыми глазами, губы Рюноске дергаются, скручиваясь в ухмылку: – И я не всегда им отказываю. Накаджима моргает: – Ох... ох ... – Он смеётся, потирая затылок. – Думаю, мне не следовало так торопиться с выводами. - Лёгкий румянец заливает его лицо. – И если меня не загоняет в угол какой-нибудь придурок, то я тоже… Я не всегда говорю "нет". Они обмениваются быстрыми улыбками, и Акутагава снова начинает шагать: – Просто будь осторожен, ладно? Если ты когда-нибудь окажешься в сложной ситуации, просто позвони Чуе. Несмотря на то, как он выглядит, он может надрать задницу кому угодно. – Чуя? – Удивление Накаджимы очевидно. – Но он такой... невысокий, – шепчет он. Рюноске фыркает: – Будет лучше, если он никогда не услышит это. Но я серьёзно. Он опытный боец и самый преданный друг, какого только можно себе представить. Накаджима останавливается перед старым зданием, со стен которого слезла почти вся краска. – Спасибо. За то, что не прошёл мимо. – Он улыбается, слабо, но спокойно. – Да ладно, всё нормально, – говорит Рюноске, ковыряя носком ботинка землю. – И несмотря на то, что я сказал, я действительно хочу, чтобы ты снова заглянул к нам на репетицию. Ты молодец. Я просто ... – его пальцы сжимаются в кулак, и он смотрит Накаджиме прямо в лицо. – Я просто хочу знать, что ты реально серьёзно относишься к этому. Ацуши долго смотрит на него: – Я работаю в кофейне. Соёкадзе(7). – Я никогда там не был, но знаю это место, – кивает Акутагава. – Моя смена начинается в одиннадцать. – Металл звенит, когда Накаджима достает ключи. – Приходи, и я угощу тебя чем-нибудь за счёт заведения. Тогда и поговорим. Рюноске открывает рот и молчит несколько секунд – он слишком удивлен приглашением: – Ты не должен этого делать. Но, спасибо. Накаджима кланяется и отпирает дверь: – Спокойной ночи. – Доброй ночи, – бормочет Акутагава. Какой странный парень. Он оборачивается, глубоко вдыхая ночной воздух, и идет к своему дому. Как только Ацуши запирает за собой дверь, он прислоняется спиной к двери и сползает на пол, дрожа, как лист на ветру. «Остановись, успокойся» – приказывает он своему телу. Всё ведь могло обернуться гораздо хуже. Гнев снова застилает сознание, и он сжимает кулаки, морщась – его разбитые костяшки дают о себе знать. Ацуши встаёт, снимает ботинки и быстро идет по истертым татами своей маленькой квартирки: комната на шесть циновок – это всё, что он сейчас может себе позволить. Он медленно идёт к крошечной ванной, скидывая прямо на пол одежду, щелкает выключателем и включает душ. Вода с ужасным рёвом течёт по трубам, но сейчас его не особо волнует, что он может перебудить всех соседей. Вода медленно нагревается, но она не такая тёплая в это время ночи, но Ацуши всё равно встаёт под струю, намереваясь смыть все следы ужасной встречи у клуба. Он выключает быстро остывшую воду и заворачивается в потёртое полотенце, а вторым сушит волосы – сейчас нельзя позволить себе простудиться. Ацуши натягивает свежее бельё и спальную рубашку; используя уличный фонарь как единственное освещение, он разворачивает футон и забирается под одеяло. Ну и денёк! Наверно, ему придется пересмотреть свое мнение об Акутагаве, ведь он не должен был провожать его домой. Возможно, не такой уж он и засранец.

***

Утром Ацуши чувствует себя намного лучше – он немного прибирается в квартире, а потом идет на работу. В кафе как всегда пахнет свежемолотыми кофейными зернами и выпечкой, и это окончательно успокаивает его. Акутагава может появиться, а может, и нет, но Ацуши слишком занят, чтобы думать об этом или о том, что они рассказали друг другу накануне. После того, как суматошный пик обеденного времени заканчивается, Ацуши убирает за прилавком и пополняет запасы чая и пирожных, когда негромкий кашель заставляет его обернуться. Он моргает. Вчера Акутагава был одет в рваные джинсы и старую футболку – грубоватый довольно агрессивный вид, усиленный татуировками, выставленными напоказ. Молодой человек, которого он видит сейчас, одет в синюю рубашку с длинными рукавами, заправленную в обычные тёмные джинсы, даже его волосы, кажется, немного причёсаны. Он не улыбается, но и не хмурится. Единственное, что напоминает Ацуши о вчерашнем талантливом гитаристе, – это серебряный гвоздик, пронзающий его бровь. – О, привет, Акутагава, – спохватывается Ацуши и осторожно улыбается. – Значит, всё-таки пришёл. Что я могу тебе предложить? – Какой чай порекомендуешь? – спрашивает спокойно Акутагава, а Ацуши никак не может привыкнуть к тому, насколько нормально он выглядит. – Хм, у жасминового чая очень необычный вкус. – Ацуши, на самом деле, всё равно, какой пить чай, он обычно не особо обращает внимание на его качества, но он слышал, как некоторые клиенты хвалят именно жасминовый. – Ладно, давай попробуем, – Акутагава сканирует витрину с выпечкой. – И кусочек клубничного пирога. – Отлично, – улыбается Ацуши, начиная готовить чай. – Сядешь тут, за стойкой? Боюсь, иначе у нас не получится поговорить. Ой! То есть если ты вообще хочешь разговаривать? Губы Акутагавы дрогнули в намёке на улыбку: – Ну, я думал, это и есть цель моего визита – немного узнать друг друга? – Ну, конечно, естественно! – Ацуши под предлогом готовки чая отворачивается от посетителя. Господи, ну почему он до сих пор нервничает?! Ему казалось, что наконец-то избавился от этой раздражающей привычки. Ведь это что-то вроде собеседования, вот и всё – он просто должен доказать Акутагаве, что может быть профессионалом. Что даже если между ними возникнет напряжённость или недопонимание, он всё равно может быть надёжным участником группы. Как только Акутагава усаживается за стойкой и Ацуши обслуживает только что вошедшего клиента, он готовит себе кофе с молоком и присоединяется к Акутагаве за разделяющей их стойкой. – Итак, ты знаешь, что я работаю здесь и в музыкальном магазине. А где работаешь ты? – Ацуши взглядом указывает на одежду Акутагавы. – Я работаю в книжном магазине на соседней улице. – О, серьёзно?! Я бываю там, – радостно восклицает Ацуши. Парень напротив улыбается, прежде чем быстро спрятаться за чашкой. – Они взяли меня к себе, когда мне... пришлось бросить школу, – говорит Акутагава. – Они обучили меня, и я работаю там уже пять лет. Ацуши хмурится: – Сколько тебе лет? – Двадцать два. Странно. – А почему ты бросил школу в семнадцать? Почему не закончил её, ты ведь почти дошёл до конца? – Обычно ученики бросали школу после средней, то есть в пятнадцать, если не было желания получать высшее образование. Пальцы Акутагавы сжимают чашку. Он на мгновение задумывается, похоже, тщательно подбирая слова. – После смерти родителей нас с сестрой воспитывали дядя и его жена. Однажды дядя застал меня целующимся с мальчиком. Когда я отказался порвать с ним и «изменить свои привычки», он вышвырнул меня вон. После этого мне пришлось пробираться в их дом тайком, если я хотел встретиться с сестрой. – Ох.. Прости, – искренне произносит Ацуши. – Чтобы из-за этого тебя выгнали из дома.. Прежде чем он успевает сказать что-то ещё, Акутагава, пожимая плечами, продолжает: – Это было давно. Конечно, отношения с мальчиком длились недолго. Он слишком боялся реакции собственной семьи. – Голос Акутагавы звучит очень спокойно и обыденно, без горечи и жалости к себе. Ацуши очень впечатлен – вот он всё ещё борется со своим прошлым. – А где ты жил? – спрашивает Ацуши, решив проявить интерес вместо сострадания. Он не думает, что Акутагава хочет жалости, и он уверен, что парень мог бы увидеть разницу между этими двумя эмоциями. Акутагава откусывает кусок пирога: – Я прожил на улице кое-как около месяца, а потом Чуя увидел меня и взял к себе. Он был моим семпаем в средней школе. – Чуя действительно добрый, – улыбается Ацуши. Акутагава фыркает: – У него вспыльчивый характер, но да. У него есть сердце. Ацуши до сих пор в восторге от того, как Акутагава может так легко говорить о своём прошлом, как будто оно ничего не значит. – А как твоя сестра? Там с ней хорошо обращались? – Да, – кивок, – они были строги с ней, но добры. Сейчас она учится в Токио, так что я вижу её только раз в две недели, но дела у неё идут хорошо. – О! Я очень рад. – Ацуши делает глоток чуть теплого кофе, теребя салфетку. Теперь его очередь делиться, полагает он. – А ты? – спрашивает Акутагава. – Ты живёшь отдельно, потому что захотел, или по другой причине? Ацуши, вздыхая, закусывает губу: – У меня нет родителей. Ну, по крайней мере, я их не помню. Я рос в детском доме, а потом в приемных семьях. В некоторых было неплохо, в других… наоборот. Очень много, на самом деле, было в этом «наоборот», но он никому никогда не расскажет об этом. Лицо Акутагавы все равно мрачнеет: – Я слышал кое-что плохое о приёмных семьях, пока жил на улице. Ацуши неловко пожимает плечами, не желая сейчас отдаваться воспоминаниям: – Не везде и не для всех одинаково плохо. Но как только я смог, я ушёл. Моя квартирка крошечная, но она моя, и люди здесь, как и в магазине Фукудзавы, принимают меня таким, какой я есть. Звенит колокольчик над дверью, и Ацуши на минуту отходит, чтобы обслужить молодую пару. – Я хотел кое-что спросить, – говорит он, возвращаясь. – Что? – Акутагава выглядит немного встревоженным, что странно, учитывая личный характер их предыдущего разговора. – Что ж… – Ацуши колеблется. – Сейчас мы нормально разговариваем, но вчера ты был настроен враждебно. Говоря, что я только наполовину выкладывался… Акутагава ёрзает на стуле: – Возможно, я был резок. Но ты ведь сдерживался, да? – Да.. Акутагава вздыхает: – Слушай, наш последний гитарист… он был хорош. Он играл без особого чувства, но его технический уровень был очень высок, поэтому мы держали его при себе. Он мог быть настоящим придурком, но при желании мог быть и очаровательным – это делало нам шоу, но всё закончилось плохо. – Акутагава делает еще глоток чая. – Он перестал появляться на репетициях, начал косячить на сцене, его стал больше интересовать секс, чем музыка. Ацуши не удивлен – он видел много музыкантов, приходящих к Фукудзаве в магазин, и все они любили посплетничать о своих сексуальных победах. – Это всё плохо отразилось на нас. Я много раз пытался с ним поговорить, но он только улыбался мне своей бесящей пустой улыбкой, как будто он не хотел утруждать себя попытками помочь нам, как будто мы должны быть рады, что он продолжает время от времени удостаивать нас своим присутствием. Он издает сухой смешок: – К тому моменту Куникида и Чуя уже ненавидели его. В прошлые выходные владелица заведения, где мы часто играем, рассказала Куникиде, что появился Дазай и попросил её совершить с ним двойное самоубийство. – Он, что??! – Ацуши оглядывается, потому что вскрикивает слишком громко и эмоционально, и несколько голов поворачиваются к ним – он улыбается им, как он надеется, успокаивающей улыбкой. Акутагава стонет и опускает подбородок на сложенные руки: – Это был не первый случай, когда он вел себя странно с нашими партнерами, но в тот раз он перешёл все границы. Она сказала, что пока Дазай в группе, мы больше не можем выступать в её клубе. Но это наше лучшее шоу, так что... нам пришлось его вышвырнуть. – Акутагава потирает щеку. – Мы должны были выгнать его давным-давно. Он отравлял нас. – Похоже на то, – кивает Ацуши. Вот неполноценный. А если серьезно, то, реально, какой чудак. – В любом случае, – Акутагава сейчас сосредоточен исключительно на Ацуши. –Теперь, когда Дазай ушёл, я не хочу повторения этой ситуации. Если ты не хочешь показать всё, что можешь, отдать всё, что у тебя есть, целиком и полностью, то даже не трудись появляться завтра. И с этими словами он просто встает и уходит, и Ацуши остается, разинув рот, смотреть в удаляющуюся спину. Рюноске качает головой, возвращаясь на работу. Почему он просто взял и вывалил всю личную информацию совершенно не знакомому человеку?! Что-то в Накаджиме явно заставляет его болтать, – наверно, его открытое невинное лицо. Или, может быть, то, как белая рубашка униформы висит на его худом теле, делая его маленьким и беззащитным, особенно в сочетании со светло-голубым фартуком. Сегодня он совсем не похож на человека, который может ударить нападавшего или впиться сердитым взглядом в Акутагаву через весь зал. Но Накаджима сделал и то, и другое. По мере того как день клонится к вечеру, а Рю рекомендует книги покупателям и заполняет полки релизами, его мысли постоянно возвращаются к этим двум сторонам его нового потенциального товарища по группе. Если Накаджима может быть таким смелым и свирепым, то почему же он так застенчиво вёл себя во время знакомства? И почему он сдерживался в тот момент, когда должен произвести впечатление на людей своей игрой? Хм.. В этом нет никакого смысла.

***

На следующий день Акутагава курит на крыше, в то время как остальные шарахаются внизу, ожидая появления Накаджимы. Рю откидывается на потрепанную кушетку, которая стоит под навесом, и лениво смотрит, как дым вьется изо рта и поднимается в пасмурно-серое небо. "Теперь я действительно похож на своего тезку дракона(8)", – думает он, потом ухмыляется и качает головой собственной глупости. Дверь открывается, из проёма показывается голова Тачихары: – Накаджима пришёл. Рюноске, гася сигарету, поднимается и следует за Тачихарой вниз по лестнице в репетиционный зал. Куникида взял на себя ответственность, выбрав одну из самых простых песен, чтобы научить новичка, чтобы он мог бы попробовать сыграть с ними в субботнем шоу. Они посмотрят, сможет ли он выучить песню за столь короткое время, а если сможет, то заодно смогут оценить его выступление на сцене. Накаджима и Акутагава только кивают друг другу, затем поднимают свои инструменты. Сердце Рю бьется быстрее, чем следовало бы. Это раздражает. Они просто сыгрываются с новым парнем, и ему сейчас не из-за чего волноваться. – Итак, аккорды ми минор, соль, ре, ля, – быстро говорит Акутагава Накаджиме. – Мы сыграем её один раз, а потом ты попробуешь присоединиться. – Ладно. – Золото перешло в пурпур, когда глаза Накаджимы сузились, и остановились на руках Акутагавы, лежащих на гитаре. Рюноске сглатывает – он чувствует тяжесть чужого взгляда. Куникида считает, и Акутагава начинает играть на автопилоте. Голос Чуи наполняет комнату, а бас Тачихары сотрясает тело Рю. Переходы аккордов просты, ритм один и тот же для всей песни. Он предназначен для мошпита, а не для изящества. Рю переводит взгляд на Накаджиму. Парень внимательно смотрит, как он играет, наблюдая за каждым движением его пальцев на грифе инструмента. Они заканчивают, и Накаджима присоединяется к Акутагаве. Ацуши улавливает изменение только в аккорде куплета; припев довольно прост – он может легко повторить его. Его аппликатуры некоторых аккордов неловкие и немного неряшливые, пока он не рискует привнести в них кое-что. Акутагаве кажется, что пальцы мальчишки вот-вот сведет судорогой, но если Накаджиме так проще, то какая разница. Они играют песню снова и снова. Заметно, что Накаджима мало играл с другими и никогда не выступал. И Акутагава не может не впечатлиться тем, как быстро он подхватывает и запоминает и аккорды, и мелодию. Его игра меняется, простое копирование того, что делает Акутагава, превращается в нечто с более индивидуальным характером. Акутагава смутно чувствует, что Накаджима всё ещё сдерживается. Однако даже в таком состоянии он все равно лучше Дазая, как технически, так и в том смысле, который Акутагава пока не может выразить словами. Рю чувствует, что они создают что-то вместе, что они не просто два человека, играющие одну и ту же песню. А ещё его немного пугает, как быстро он приспосабливается к тому, что рядом с ним играет Накаджима. – Вот тут ты слишком сильно отклоняешься, – говорит Акутагава днём позже. – Импровизация – это хорошо, но не на этой песне. – Но ведь звучит лучше, – огрызается Накаджима, в его двухцветных глазах плещется дерзость, а челюсть упрямо сжата. – Может быть, как нечто самостоятельное. Но сейчас это ни к чему, – огрызается в ответ Акутагава, теряя терпение. Неужели новичок всерьёз спорит с ним, как должны звучать его собственные песни? – Но.. – Нет! Мы сыграем её на выступлении, как всегда, – Акутагава, оборачиваясь, смотрит на своих товарищей по группе и замирает. Он ожидал, что ему ответят кивками, но вместо этого Чуя и Куникида выглядят задумчивыми, а Тачихара чешет затылок и не хочет встречаться с ним взглядом. Рюноске чувствует, как сердце в его груди сжимается и замирает. Неужели Накаджима добивается, чтобы его задвинули в его собственной группе? – Ну.. – Чуя колеблется, переводя взгляд на Акутагаву. – Как насчет того, чтобы пока оставить всё как есть для этого выступления, а потом мы сможем подумать? Если Ацуши присоединится к группе, нам, наверное, следует скорректировать некоторые песни. Он не Дазай – так почему мы должны заставлять его играть ту же музыку, что и этот мудак? Мы можем вместе написать для вас что-нибудь новое. Куникида пожимает плечами: – Мне нравится эта идея, классно же, что в группе больше творческих умов. Акутагава чувствует острую боль и вынуждает себя сделать глубокий вдох, чтобы ослабить давление на ребра. Он осторожно разжимает пальцы. Пока он не показывает зубы, всё будет в порядке. – Ладно. Мы решим после шоу, – его голос звучит грубо и отрывисто, и он плотно сжимает губы. – Мне нужно покурить. Он осторожно кладет гитару и выходит из комнаты. Ацуши чувствует, как разрывается – с одной стороны, он хочет пойти за Акутагавой, но понимает, что этот жест вряд ли будет оценен по достоинству. И вообще, почему Акутагава так защищается? Ацуши не планирует тянуть одеяло на себя, просто у него есть идеи. Разве Акутагава не хотел чего-то вроде партнерства? Разве не это он пытался сказать всеми этими разговорами о Дазае и его недостаточной приверженности группе? Рука Тачихары тяжело опускается ему на плечо: – Не переживай об этом слишком сильно. Он придет в себя. Давай просто устроим завтра отличное шоу, хорошо? – Конечно, – бормочет Ацуши. Он ничего никому не говорит, но его желудок уже завязан узлом страха – он никогда раньше по-настоящему не играл перед аудиторией. «Я справлюсь, – думает он. – Я не сломаюсь и не перегорю. Эти люди рассчитывают на меня». *** Пока группа ждёт за кулисами, сидя на диване, Ацуши потирает подушечки пальцев. Они немного болят от того, как много он репетировал дома поздно вечером – только он и гитара, без усилителя. «Две песни, – твердит он себе. – Это всего лишь две песни. Ты можешь это сделать». В первой он уверен – он быстро понял и запомнил её – это быстрый, но простой номер. Но вот вторая… она немного сложнее, и игра требует некого «сотрудничества» между ним и Акутагавой. Они должны гармонировать и играть точно в такт, и Ацуши признается себе, что тут у него всё ещё есть кое-какие проблемы, потому что раньше он всегда играл один. – Всё будет хорошо, – уверенно произносит Акутагава прямо за его спиной. На другом конце комнаты Куникида борется с Тачихарой, пытаясь вырвать бутылку пива из его руки («Не пей перед выступлением! Потерпи до конца, недисциплинированный ты идиот!"), а Чуя растягивается, без сомнения, планируя прыгать как сумасшедший на сцене. – Надеюсь, – бормочет Ацуши, не поворачивая головы. Он немного вспотел, плечи его сильно напряжены – он знает, что должен расслабиться, но… это так трудно. – Яркий свет будет бить прямо на сцену, ты даже не увидишь толпу, – продолжает Акутагава. – Просто сосредоточься на музыке и забудь обо всём остальном. Ацуши делает глубокий вдох, он знает – в этом он хорош. – Спасибо, – говорит он, поворачиваясь и глядя прямо в лицо Акутагаве. Парень выглядит немного озадаченным, глаза штормового неба слегка расширяются. «Красивые глаза», – думает Ацуши, и совсем не бездонные, как он ему показалось вначале. Акутагава ведёт себя как ёжик, но Ацуши уже видел достаточно, чтобы знать, что под острыми колючками – доброе сердце. – Пора, – кричит один из техников от входа на сцену, их взгляды распадаются, и группа приходит в движение. Ацуши взволнованно оглядывается и видит решительные и возбужденные лица. – Пошли! – усмехается Чуя. – Пока просто наблюдай внимательно, как мы играем, и присоединяйся к нам на последние две песни, как мы и планировали, – произносит Куникида, крутя барабанные палочки. – Ты справишься, малыш. Ацуши кивает и следует за остальными. Чуя идёт, пружиня, будто он не может дождаться, чтобы запеть или закричать от всего сердца. Ожидание обволакивает их всех. Без лишних церемоний на сцену выходят четыре оставшихся члена старого состава. *** Акутагава весь в поту, когда Ацуши присоединяется к ним на сцене. Было тяжело – играть все песни, переписанные для его соло. Вся музыка теперь стала несовершенной, и чувство неправильности, кажется, окрашивает всё выступление, хотя он не уверен, что кто-то из почитателей группы на танцполе заметил это. – Ладно, ребята, я уверен, вы заметили, что Дазая не было сегодня вечером, – кричит Чуя в микрофон. – Это потому, что мы выгнали этого лентяя и придурка. В толпе раздаётся смех, смешанный с гиканьем и свистом. – Но не переживайте! – продолжает Чуя. – Мы нашли кое-кого получше, кто, скорее всего, присоединится к нам. Добро пожаловать на сцену, Накаджима! Он настоящий милаш, и он выступает первый раз, так что встретьте его правильно, – усмехается Чуя. Краем глаза Акутагава видит, как шаги Накаджимы замедляются за занавесом, пока тот не берёт себя в руки и не отваживается выйти под прожекторы, робко помахав рукой, с раскрасневшимся от комментариев Чуи лицом. Толпа, полная энтузиазма, свистит и кричит. Волосы Накаджимы мерцают, как лунный свет под голубоватым светом сценического освещения, и Рю признаётся себе, что у Ацуши симпатичное лицо и неплохое телосложение. На нём черная рубашка на пуговицах и брюки с белыми подтяжками. Одежда подчёркивает его стройную фигуру. На руках него кожаные перчатки без пальцев, которые он надел, пока был за кулисами. Интересное дополнение. Пока Чуя разогревает толпу, Акутагава встряхивает головой, чтобы отогнать непрошеные мысли, прежде чем встретиться с испуганным взглядом Накаджимы и кивнуть. Куникида считает, и они начинают быструю панк-песню, толпа уже достаточно подготовлена, чтобы начать мошпит по команде Чуи. С первого аккорда Акутагава чувствует – это идеально. Созвучие инструментов, присутствие Накаджимы на сцене, их динамичная игра. Нервозность быстро покидает новичка, сменяясь чувством благоговения. Акутагава чувствует радость в игре Накаджимы, чистую живую энергию, которую он, извлекая, выплескивает из песни в толпу. «Вот оно, – думает Акутагава. – Вот, что я давно хотел. Вот, что я давно ищу». Какое-то неведомое постоянно присутствующее последнее время напряжение вытекает из него – как избавление от боли, боли настолько постоянной, что её можно ощутить, только избавляясь от неё. Акутагава отдается басу, резонирующему в его грудной клетке, барабанному ритму, направляющему его руки, и гитаре Накаджимы, заполняющей дыры, оставленные специально для нового гитариста его собственной игрой. Сердце Ацуши бешено колотится в груди, когда они заканчивают первую песню. Это так хорошо, так правильно, его кровь наэлектризована в венах, всё его тело гудит от музыки, от гнева и напора голоса Чуи. Толпа, некогда безумно пугающая, теперь подпитывает его своим ответом. Он ловит взгляд Акутагавы и видит в нём то же благоговение, ту же радость. Он улыбается, и что-то трепещет и расцветает в его груди, когда он видит, как уголки губ Акутагавы дергаются в ответ. Они начинают вторую песню, и хотя Ацуши пару раз ошибается (это едва заметно), Акутагава быстро устраняет ошибку, подсказывая ему путь. Независимо от того, что они находятся по разные стороны сцены, далеко друг от друга, Ацуши чувствует присутствие другого гитариста, удерживающего его привязанным к моменту. Несмотря на это, а может быть, и благодаря этому, он чувствует себя совершенно свободным. Его сердце парит вместе с музыкой, которую они играют как единое целое, с энтузиазмом Чуи, тёмными нотами Тачихары, быстрыми ударами палочек Куникиды. Его прошлое не имеет значения. Его неопределенное будущее не имеет значения. Есть только это, прекрасное и всеобъемлющее. Песня заканчивается слишком быстро, и они машут толпе, уходя со сцены. Чуя обнимает его за плечи и ерошит волосы. Тачихара подмигивает и протягивает ему пиво. Куникида небрежно надевает очки: – Я же говорил, что ты справишься, малыш. Взгляд Акутагавы нечитаем, но в нём достаточно напряжения, чтобы по спине Ацуши пробежали мурашки. – Я считаю – он в деле. – Рюноске упаковывает гитару и начинает сворачивать кабели. Чуя только фыркает: – Естественно, он в деле! Ведь я нашёл его, а у меня охеренный вкус! Тачихара громко фыркает, а Куникида с сомнением смотрит на наряд Чуи, но никто не возражает. Вместо этого они выжидающе смотрят на Ацуши. – Ну и что? – сипло спрашивает Акутагава. – Ты с нами? Хочешь быть в группе? – Да, – сразу, не сомневаясь, говорит Ацуши, прочищая горло, но его голос всё равно срывается: – Это было... потрясающе! Круто! – Он весело смеётся, будто находясь под кайфом от адреналина всё ещё бушующего в его крови. Чуя ухмыляется: – Ну что ж, добро пожаловать в Detective mafia. Ацуши изумлённо раскрывает рот от странного названия – как он пропустил и не узнал название заранее, когда они знакомились? – он чувствует, как по телу разливается тепло, когда его новые товарищи по группе обнимают его, кладут ему на руки снаряжение и ведут к фургону. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым и лёгким. _________________________________________________ 1 - Les Paul Custom – первая электрогитара с цельным корпусом от компании Gibson, один из символов рок-музыки и одна из самых долгоживущих и популярных моделей музыкальных инструментов в мире. 2 - Хамбакер – тип магнитного звукоснимателя для электро- и бас-гитары, состоящий из двух катушек индуктивности в магнитном поле. Основное предназначение – подавление шумов в выходном аудиосигнале. 3 - Табулату́ра – тип музыкальной нотации, схематическая запись музыки для клавишных (органа, клавесина), некоторых струнных (лютни, виуэлы, гитары) 4 - Drop D – альтернативная настройка гитары, в которой самая низкая (шестая) струна настраивается ниже обычного для стандартной настройки звука ми ровно на один тон – в ре. 5 - Джемиться – импровизировать на музыкальных инструментах. 6 - Мош – танец, происходящий, в основном, на хардкор-панк концертах. Популярен также на концертах металкор, дэткор и других родственных жанров и поджанров. Танец является весьма агрессивным и имеет наивысший разгар во время брейкдаун-моментов в композиции. 7 - Соёкадзе – дуновение ветерка (с яп.) 8 - Имя Рюноске на японском имеет первый иероглиф Рю – дракон.