Музыка в крови

Свет приглушён и окрашен красным, бас Тачихары вибрирует на липких досках сцены, по спине Акутагавы струится пот. Его разум затуманен, глаза полузакрыты, он позволяет пульсации бежать по его телу и течь по венам. Бас грохочет в подошвах тяжёлых высоких ботинок, резонируя в грудной клетке. Его пальцы держат гитару и легко бегут по струнам, автоматически, без особых сознательных усилий, поддерживая Накаджиму, играющего на другой стороне сцены. Сегодня он играет под руководством Ацуши. Акутагава не всегда был доволен этим – он вспоминает, как всего несколько месяцев назад они постоянно ссорились, стараясь превзойти друг друга в борьбе за лидерство. Куникиде пришлось несколько раз разводить их по углам, когда дело доходило до драки, пока Чуя и Тачихара, ухмыляясь, наблюдали за разворачивающейся прямо перед ними драмой. Акутагава до сих пор живо вспоминает, как однажды рано утром он пришёл на репетицию и услышал, как Накаджима, поджидая остальных, один играет в зале. Господи! Как взлетала его мелодия! Вспоминает, как открыл дверь и увидел мальчишку, полностью потерянного и растворённого в музыке, с закрытыми глазами, пальцами, летающими по ладам, он увидел, как нахмурились брови и чувственно изогнулись губы, когда соло достигло своего пика. Рю был безмерно поражён, сердце его бешено зашлось в груди. Когда Ацуши открыл глаза и заметил его, Акутагава сказал: «Ты будешь ведущим», прежде чем парень успел понять, что его подслушивают. Они продолжили работать вместе, создавая песни, делая каждую из них просто идеальной, сочетая технические знания и умения Рюноске с необузданной страстью и рвением Ацуши, его интуитивным пониманием мелодии, которая рождала такие невероятные звуки и комбинации аккордов, о которых Рю никогда бы даже не подумал. Проводя ночи напролёт на крыше репетиционного зала, Ацуши всегда оживленно жестикулировал, в то время как Акутагава курил, записывая приходящие им обоим идеи при скудном свете, просачивающемся с улицы под ними. Акутагава возвращается в настоящее под заземляющий бой барабанов Куникиды. Эта песня быстрая и агрессивная, в ней совсем нет исполнительской утонченности, но она полна ярости и какой-то сумасшедшей энергии. Чуя прыгает по сцене, как заведённый, выкрикивая слова песни, игнорируя обычное напевное исполнение. Толпа движется, мошпит в полном разгаре, и Акутагава разрешает энергии подхватить его, позволяет ритму Куникиды и Тачихары диктовать движение его пальцам, пока он наблюдает за Ацуши. Ацуши, который играет левой рукой, потому что он учился играть сам и теперь не умеет по-другому, Ацуши, который использует странные аппликатуры для своих аккордов, не думая о традиционном исполнении, Ацуши, который вводит диссонирующие вариации и никогда не боится экспериментировать. Когда песня приближается к концу с финальным крещендо, Акутагава наблюдает, как другой гитарист откидывает голову назад, обнажая длинную шею, а рука парня прижимает струны. Он видел, что вовремя выступления гитарный медиатор Ацуши улетел в тень, но мальчишка продолжил играть пальцами, не обращая внимания на кровь, которая вскоре заскользила по его инструменту. «Сумасшедший ублюдок!», – восхищённо думает Акутагава, и не может отвести взгляд, притянутый пронизанным истинным блаженством лицом Ацуши, полуприкрытыми глазами и этой шеей. Жар искрится у основания позвоночника, и он не хочет думать, что это как-то связано с видом крови Ацуши, с тем, как мальчишка небрежно вытирает руку о свою белую рубашку и поправляет подтяжки, когда песня заканчивается. Все они мгновение переводят дух, осушая по полбутылки воды. Акутагава выливает на голову то, что не допивает – клуб маленький, воздух влажный, пахнет пивом, потом и дымом. Так привычно. Свободная майка Акутагавы прилипает к коже, как и штаны. Он видит, что Куникида уже снял рубашку, и усмехается: что бы подумали его ученики в математическом классе, если бы увидели своего учителя таким – выплескивающим свой гнев и энергию в грязном третьесортном подвале. Свет тускнеет до холодной синевы, и Ацуши выходит вперед с новым медиатором в пальцах, начиная плести медленную навязчивую мелодию. Рюноске, как всегда, чувствует укол почти боли в груди, когда Ацуши появляется в этом освещении, словно потустороннее существо: серебряные волосы светятся, лицо – молодое и обманчиво уязвимое, косая чёлка прилипла ко лбу. Его татуировки заметно выделяются на бледной коже: цветы, тигр и какие-то слова, которые значат для него всё. Акутагава подходит к передней части сцены, где его педалборд(1) закреплён скотчем. Он подбирает низкий ритм, чтобы аккомпанировать Ацуши, ловко управляя мелодией ударами ногой. Они будто подпитывают друг друга, пока Чуя поёт – его голос сейчас чистый, гладкий и чарующий. Зажигалки вспыхивают в зале, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, и лицо Накаджимы светится радостью. Ацуши, открывая глаза, смотрит на публику, и его взгляд наполняется маленьким морем пламени, как огни волшебных фонариков, плавающих в небе на празднике. Он улыбается – на сердце у него легко, пальцы уверенно лежат на грифе гитары. Он прислушивается к Рюноске – всегда спокойный, всегда готовый поддержать его, когда ему грозит опасность забыться и уйти слишком далеко не туда. Нога Акутагавы работает на педалях с искусной точностью, и Ацуши до сих пор не может понять, почему Рю, который был старше и находился в группе дольше, внезапно отказался от своей позиции лидера после нескольких недель соперничества. Рискнув взглянуть на него, он видит, что взъерошенная чёлка Рю вьется от жары и пота, пирсинг в брови отражает свет, как и кольца на его тонких, но сильных пальцах, перебирающих струны, не запинаясь, – всегда в идеальном ритме с Куникидой и Тачихарой. Их глаза встречаются, и Ацуши вынужден отвести взгляд, его сердце падает куда-то вниз и трепещет от напряжённого взгляда товарища. Когда Чуя впервые представил их друг другу, глаза Акутагавы напомнили ему бездонные ямы. Сейчас же он видит, как его губы, обычно с сигаретой, свисающей из уголка чувственного рта, всегда кривятся в усмешке. Его голос чаще всего груб, но грохочет он по телу Ацуши так, что это далеко не неудобно. Накаджиму нелегко напугать колючей внешностью, и он чувствует, что Рю восхищается его постоянным неповиновением и дерзостью. А ещё он давно научился читать мельчайшие нюансы в глазах Акутагавы, замечать молниеносный изгиб губ, когда тот скрывает веселье. Вот именно сейчас ему безумно нравится бэк-вокал Рю и рычащий скрежет чистых нот Чуи, когда их единственная баллада подходит к концу. Следующая песня – снова быстрая, и Ацуши впивается в энергию голоса Чуи. Он подпрыгивает на носочках, используя небольшое пространство на маленькой сцене, и его ботинки прилипают к грязному полу с каждым касанием каблуков ботинок. Середина песни приближается, и он ловит взгляд Акутагавы. Чуя отступает немного назад, чтобы освободить для них место в центре сцены, и по позвоночнику Ацуши бежит дрожь в предвкушении любимого момента каждой ночи выступления. Вот появляется Рю, его костлявые лопатки впиваются в спину Ацуши, и они начинают совместное соло – каждая нота идеально гармонирует и синхронизируется. Ацуши знает, что они похожи – почти одинакового роста, только одна голова лохматая черная, другая серебристая, гитары симметрично направлены в толпу из-за того, что Ацуши левша. Он слегка поворачивает голову, почти прислоняясь щекой к щеке Рю, и адреналин разливается по его телу, усиливая ощущения в каждой точке соприкосновения их тел, в каждом прикосновении скользкой от пота руки парня к его собственной. Он бросает взгляд на сгиб предплечья Рю, худое, но мускулистое, чернильный рисунок скользит по сухожилиям и уходит на кисть. Татуировки Рю – усики и шипы, звери, которые будто кричат: «держись подальше», но они совершенно не пугают Ацуши – если уж на то пошло, его тянет к нему, и сопротивляться ему становится всё труднее раз за разом, когда они играют эту роль, каждый раз, когда они поздним вечером пишут песни в репетиционной комнате или на крыше. Ацуши чувствует, как Рю резко выдыхает, когда их песня заканчивается, но он не решается отклониться, отвернуться от этой совершенной гармонии их игры. Он никогда не чувствовал себя ближе к разуму и закрытому сердцу Акутагавы, чем в эти моменты, подстегиваемый бешеным гулом толпы, басом Тачихары, гремящим в его груди, и биением Куникиды, закладывающим основу для этой временной магии, которую они создают. Он не чувствует ни боли, ни одиночества, ни неуверенности в себе, которую изо всех сил пытается скрыть, но которая неизбежно возвращается и охватывает его, когда он просыпается посреди ночи на футоне в своей дерьмовой тесной однокомнатной квартирке. Но сейчас на сцене он свободен, как никогда, особенно когда чувствует Рюноске у себя за спиной. Рю наваливается на него, бросая Ацуши последнюю кривую усмешку, прежде чем вернуться на свою сторону сцены. – Ладно, ребята, это наша последняя! Давайте отдадим все силы и разнесем это место к чертям собачьим! – кричит Чуя в микрофон, когда Куникида считает барабанными палочками, раз-два-три-четыре, и они начинают свою последнюю песню. Темп зверский, Чуя трясёт головой и извивается всем телом, а его голос парит и мурлычет, чередуясь между чистыми тонами и гортанными криками, иногда сопровождаемыми дымным голосом Рю. Голос Акутагавы сочится сквозь Ацуши, ему так хочется, чтобы Рю мог сам понять и принять, как прекрасно он поёт, чтобы он перестал прятаться на крыше, играя на акустической гитаре, петь там, где его никто не слышит, кроме Ацуши, прячущегося на лестнице. Их выступление заканчивается раньше, чем хотелось бы Накаджиме – всего полчаса ощущения зова крови электрической жизни. Помахав напоследок зрителям, они хватают свои инструменты и покидают сцену, освобождая место для основных исполнителей. – Отлично, ребята, берите свои вещи и давайте грузить фургон! Тачихара, не забудь свой усилитель, – привычно рявкает Куникида, когда выступление заканчивается. Как только они сошли со сцены, он снова натянул рубашку. Акутагава закатывает глаза и мысленно благодарит всех богов за Куникиду – кто бы ещё смог держать Тачихару и Чую в узде, когда они в ударе? – но, чёрт возьми, неужели этот человек не может проявить хоть какое-то уважение к их пост-шоу-кайфу? – Успокойся, Куникида, – тихо говорит Акутагава. – Пусть сейчас возьмут и отнесут самое важное, а потом повеселятся, за остальным придут позже. Здесь у нас никто ничего не украдет. Они много раз играли в этом месте и знают большинство сотрудников и почти все другие группы. Брови Куникиды подергиваются, но он смягчается: – Ну, хорошо, загружайте инструменты в фургон, но возвращайтесь ровно через час! – Конечно, Куникида-папа, – смешно тянет Чуя, зачесывая рыжие кудри назад и надевая шляпу с дерзкой ухмылкой. – Пойдем-ка, Тачихара, проинспектируем бар. Акутагава игнорирует крик Куникиды – его взгляд ищет Ацуши. После мгновенного удивления – где он? – выдыхает, когда мальчишка отдергивает занавеску и входит в маленькую комнату с двумя бутылками пива. – Черный ход? – спрашивает он, и Акутагава кивает, пропуская Ацуши вперед по узкому, тускло освещенному коридору. Вид, конечно, перед глазами сногсшибательный – серебристые локоны, вьющиеся на затылке, рубашка, обтягивающая плечи и спускающаяся на стройные бедра.. Акутагава сглатывает. Ему нужно быть осторожным, держать себя в узде, пусть это и трудно, особенно, когда Ацуши полуобернувшись, предлагает ему пиво с улыбкой на губах и огоньком в медово-фиолетовых глазах.

***

Они выходят в дверь, подкладывая под неё кусок деревяшки, чтобы она не закрылась. Дверь ведёт на металлическую веранду, расположенную в нескольких футах от земли, лестница с балкона ведёт вниз, в переулок. Ацуши облокачивается на перила и, открыв пиво, делает несколько глотков, прежде чем повернуться и расслабленно опереться о перила, всем телом прижавшись к металлическим столбам. Акутагава делает большой глоток, прежде чем поставить бутылку на землю и закурить сигарету. Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает дым через нос, наслаждаясь прохладным ночным ветром на разгорячённой коже. – Ты хорошо играл сегодня, – говорит он, прислоняясь к перилам рядом с Ацуши, возможно, чуть ближе, чем нужно. Ацуши краснеет, но улыбается: – Настроение было отличное! У меня такое чувство, что могу выкорчевать пару деревьев или поднять фургон! Рюноске фыркает, но не может отвести глаз от лица Ацуши. В полумраке единственной лампочки над дверью видны тонкие острые линии красивых скул и подбородка – Ацуши светится от счастья. Тоска охватывает Акутагаву – он часто видит, как мальчишка теряется во тьме своего прошлого, и отдал бы всё, чтобы Ацуши всегда был таким беззаботным, как сейчас. Он пытается успокоить пальцы, делая очередную затяжку, кончик сигареты светится красным в пространстве между ними. Дыхание Ацуши замирает, когда Рюноске подносит сигарету к губам, – тлеющие угольки отражаются в тёмно-серых глазах, которые, кажется, почти поглощают его. Он скрывает свою реакцию ещё одним глотком пива. Он не знает, как долго сможет сдерживаться, чтобы не сделать какую-нибудь глупость, если это напряжение между ними будет продолжаться. Широкое отверстие в рукаве майки Акутагавы открывает его рёбра и часть груди, и Ацуши хочет знать, есть ли у него татуировки ещё где-нибудь, кроме рук, ему так хочет почувствовать его кожу под пальцами.. Точно! его пальцы. Он подносит левую руку к лицу, щурясь в тусклом свете. На кончиках указательного и среднего пальцев видна запекшаяся кровь – там, где он, играя, сорвал ногти и поранил кутикулу. Он морщится, собираясь опустить руку, как вдруг чувствует – длинные сильные пальцы хватают его за запястье. Акутагава невероятно близко, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от его тела, его глаза с нечитаемым выражением уставились на пальцы Ацуши. – Рю? – голос его звучит вопросительно, уже не так уверенно, как минутами раньше. После секундного колебания Рю наклоняется вперёд, захватывая пальцы Ацуши в рот. Ацуши сглатывает. Он вдруг забывает, как дышать, просто смотрит, застыв на месте, когда Рю поднимает глаза на Ацуши и, удерживая его взгляд, начинает посасывать. У Ацуши слабеют колени. Он не может отвести взгляд – каждый нерв в его теле сосредоточен на собственных фалангах, на медленных движениях влажного языка Рю, слизывающего кровь. Это должно быть отвратительно. Он должен сейчас же отдернуть руку и ударить своего товарища по группе в лицо. Но этот взгляд. Эти тлеющие, бездонные глаза… Ацуши застывает на месте, его кровь бежит быстрее, а дыхание заметно учащается. Это была авантюра, но Рюноске ни о чем не жалеет. Вкус крови Ацуши, острый и горький, оседает на его языке, пока он ласкает языком чужие пальцы. Его хватка на запястье Ацуши становится слабее, но Накаджима не вырывает руку. И эти глаза – пурпур и золото – яростно пылающие, медленно поглощаемые чернотой расширяющихся зрачков. Щеки Ацуши раскраснелись, дыхание участилось, а Рюноске кажется, что его сердце вот-вот взорвется. Его разум затуманен, будто он всё ещё на сцене, когда он медленно вытаскивает пальцы Ацуши изо рта, обводя последним движением языка и прикусывая зубами подушечки. Накаджима рвано выдыхает, и этого достаточно – Рю набрасывается, прижимая Ацуши к перилам, и соединяет их губы. Да! Губы Ацуши сладкие, мягкие и податливые, и Рю с головой погружается в новое чувство, которого он никогда не испытывал раньше. Вдруг Ацуши издает сдавленный стон, роняет на пол своё пиво, обвивая руками шею и плечи Рю, и лихорадочно целует его в ответ, по-настоящему, сразу же распахнув губы. Акутагава чувствует, как мальчишка изгибается в его руках, прижимаясь всем телом, и он толкается вперёд, с глухим рычанием вращая бёдрами. Ацуши, удерживаемый только руками Акутагавы, выгибает спину назад в пустое пространство за перилами и позволяет своей голове откинуться назад, шипя: – Чёрт. Не останавливайся.. И Рю впивается в его шею. Слова сейчас совсем лишние, да он и не умел никогда говорить то, что чувствует. Его сердце парит вместе с сердцем Ацуши, и этого достаточно. Он выцеловывает, кусает и зализывает нежную кожу, совершенно не думая, что оставляет следы, – Ацуши дергается в его руках, мяучет, и несдержанные стоны слетают с его губ. Он кусает и вылизывает обнаженную ключицу Ацуши, как вдруг положение резко меняется, и уже Рюноске подпирает стену – кирпичи впиваются ему в плечи, но ему всё равно, потому что вкус Ацуши снова наполняет его, когда дерзкий и сладкий язык другого гитариста сплетается с его собственным. Ацуши вдруг чувствует себя освобожденным – нет больше колебаний или дрожи, пока его руки сначала упираются, поглаживая, в плечи Рю, а потом скользят, лаская шею, и грубо хватают за волосы. Акутагава шипит на рывок, бёдра его дергаются, и Ацуши ухмыляясь в поцелуй, прижимается ближе, наслаждаясь сменой позиции. Его руки блуждают по худощавой фигуре прижатого к стене парня, он соединяет их пальцы и прижимает руки Рю к стене рядом с его головой. Акутагава позволяет ему, напрягая предплечья ровно настолько, чтобы Ацуши понял, что он может освободиться, если захочет. И эта добровольная капитуляция прожигает вены Ацуши, болезненно, отчаянно. Он отстраняется, задыхаясь, и они смотрят друг на друга, будто в первый раз. Привет. Глаза Рю не бездонны и не лишены света. Они просто слишком полны, чтобы их можно было читать, как у других людей. Ацуши прижимается лбом к обнажившемуся плечу, целуя его, пытаясь успокоить неистово скачущее сердце. – Это было... – начинает он. – Да, – отвечает Акутагава, его губы дёргаются, и Ацуши улыбается в ответ. – Я хочу большего, – требовательно говорит Рю. – И я говорю не только о твоем теле. Выражение его лица не меняется, но Ацуши ощущает руками неуверенное напряжение в его плечах. – Я тоже, – признается он, чувствуя головокружение. – Я никогда не чувствовал себя более собой, чем когда я с тобой рядом.. Рю кашляет в ладонь, чтобы скрыть лицо, и Ацуши смеётся: – Разве это не я должен смущаться? – Заткнись, – бормочет Рю и наклоняется для очередного поцелуя. Мягкого, не такого яростного и ненасытного. Ацуши тает рядом с Рю, отвечая, несильно дергая за двуцветную чёлку.

***

– Эй, голубки! Ацуши вздрагивает в объятьях, но хватка Акутагавы не позволяет ему отпрянуть. – Что? – рявкает Рю, и Ацуши выворачивает голову, чтобы посмотреть вниз в переулок. Внизу стоят Тачихара и Чуя и, закинув головы наверх, улыбаются им. – Время вышло. Почему бы вам не уединиться в другом месте? Тачихара свистит, а Ацуши делает вид, что этого не замечает, и с трудом отлипает от Акутагавы. – Мы сейчас спустимся. Чуя продолжает приставать к ним с придурошными намёками, когда они возвращаются в клуб, берут оставшиеся вещи и выходят, чтобы помочь погрузить аппаратуру в фургон. Дорога обратно в репетиционный зал громкая – металл ревёт из динамиков, Чуя высовывается из окна и кричит в ночь. Куникида орёт на него, чтобы тот перестал быть идиотом и заткнулся. Ацуши же прислоняется к плечу Акутагавы, чувствуя его руку на своей талии. Он одновременно рад и очень взволнован перспективой, что сегодня вечером ему не будет одиноко в своей квартире. __________________________________ 1 - Педалборд (от англ. pedalboard) – это специальное устройство, изготовленное из металла, пластика или дерева, на котором устанавливаются гитарные педали эффектов, где они жестко фиксируются и последовательно коммутируются между собой специальными проводами (патч корд), а также подключаются к одному источнику питания.