Feather and Pink Chemise

Придет смерть, и у нее будут твои глаза…

Lana Del Rey- Heroin Хосок подозрительно медленно вел «Бугатти», что было совершенно не похоже на него. В салоне царило напряженное молчание. — Не смотри на меня как на врага. Я же везу тебя не в наркологическую клинику. Я недоверчиво хмыкнул. Дома мы еще около часа ругались, безуспешно пытаясь найти ключи от машины, и впервые в жизни чуть не подрались. В конце концов, наговорив друг другу гадостей, мы послали курьера в офис Хосока за запасным комплектом. Мой друг включил радио, чтобы разрядить обстановку, но стало только хуже. Из колонок неслась песня Ланы Дель Рей:

Принимаю все свои таблетки, Чтобы просто забыться.

«Будь что будет», — подумал я. Опустив стекло, я смотрел на дома. Может, он прав? Может, это правда сумасшествие, а история с Чимином — галлюцинация? Работая над книгами, я частенько балансировал на краю пропасти, впадая в странное состояние: реальность постепенно стиралась, уступая место вымыслу, а герои становились такими живыми и осязаемыми, что всюду сопровождали меня. Я страдал, терзался сомнениями и радовался вместе с ними и, уже дописав роман, подолгу не мог отделаться от них. Они врывались в сновидения, делили со мной завтрак, околачивались неподалеку, когда я ездил за покупками, ужинал в ресторане, ходил в туалет и даже занимался сексом. Это возбуждало и пугало, опьяняло и тревожило одновременно, но до сегодняшнего дня мне удавалось держать свое приятное сумасшествие в границах разумного. Я, конечно, сознавал опасность этих фантазий, но никогда еще они не доводили меня до безумия. Что же случилось сегодня? Ведь за последние несколько месяцев я не написал ни строчки! — А, кстати! У меня есть кое-что для тебя. Хосок кинул мне оранжевую пластиковую коробочку. Я схватил ее на лету. «Мои антидепрессанты…» Открыв крышку, я уставился на белые таблетки, которые, казалось, подтрунивали надо мной, глядя со дна баночки. — Ты так старался избавить меня от них! Почему решил отдать? — У тебя может начаться ломка, — объяснил Хосок. Сердце заколотилось, меня внезапно охватила тревога. Я чувствовал себя одиноким, а тело болело, как у наркомана, давно не получавшего дозу. Как можно быть физически здоровым и так страдать? В голове мелькнула строчка из песни Ланы « I'm flying to the moon again,Dream about heroin»: «Я вновь уношусь к Луне,мечтая о героине». — Полечишься и будешь как новенький. Ты только представь, десять дней спать и ни о чем не думать! — успокаивал Хосок. Он старался говорить бодрым голосом, но, очевидно, сам не особо верил, что план сработает. Я сжал коробочку так сильно, что пластик чуть не треснул. Достаточно положить под язык одну таблетку, и сразу полегчает. Можно даже принять три или четыре сразу, тогда в голове не останется ни одной мысли. Надо сказать, я отлично переносил лекарства. «Вам повезло, — сказал однажды доктор Ким, — у некоторых бывают ужасные побочные эффекты». Словно бросая вызов самому себе, я убрал коробочку в карман, не достав ни одной таблетки. — Если лечение сном не поможет, попробуем что-нибудь другое. Мне рассказывали об одном типе из Нью-Йорка по имени Коннор МакКой. Говорят, он творит чудеса при помощи гипноза, — продолжал Хосок.

***

Хосок припарковался на обсаженной деревьями стоянке рядом с современным строением из розового мрамора и стекла — клиники Ким Сокджина. — Помни, мы союзники, а не враги, — снова заверила меня Сельги, догоняя нас на ступеньках перед входом. Мы вместе вошли в клинику. На ресепшен я с удивлением узнал, что уже записан на прием, а о моей госпитализации договорились еще вчера. Не задавая лишних вопросов, я покорно сел в лифт. Прозрачная капсула остановилась на последнем этаже. Там нас встретила секретарша и проводила в огромный офис, пообещав, что доктор придет с минуты на минуту. В просторном светлом помещении сразу бросались в глаза большой письменный стол и белый кожаный угловой диван. — Вот это да! — присвистнул Хосок, плюхнувшись в кресло в виде ладони. Помимо трех предметов мебели, в кабинете стояли буддистские скульптуры: бронзовый бюст Сиддхартхи Гаутамы,из песчаника, пара газелей и мраморный фонтан. Они создавали доброжелательную спокойную атмосферу, которая, очевидно, помогала некоторым пациентам расслабиться и раскрыть психологу свои тайны. Я наблюдал за Хосоком. Он явно силился сочинить забавную фразочку, которыми обычно сыпал только так. Глядя на все эти статуи и прочие необычные предметы интерьера, можно было придумать тысячи шуток, но мой друг так и не раскрыл рта. И тут до меня дошло: он что-то скрывает. Тогда я повернулся к Сельги, надеясь найти у неё поддержку и понимание, но она старательно избегала моего взгляда. Моя подруга с деланым интересом рассматривала развешанные по стенам дипломы Ким Сокджина.

***

— Добрый день. В кабинет вошёл доктор Ким.Он,как всегда, приветливо улыбался. Это была часть его образа, равно как и одежда: приталенный пиджак из блестящей кожи, а под ним рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. Некоторые называли это «претензией на стиль». По тому, как он поздоровался с Хосоком и Сельги, я убедился, что они уже встречались. Начался разговор. Я не принимал в нем никакого участия, словно родители уже все решили и мне, ребенку, оставалось лишь смириться. Больше всего меня беспокоила холодность и отстранённость Сельги — и это после той эмоциональной беседы час назад у меня в гостиной! Она выглядела встревоженной и нерешительной и, очевидно, была не уверена в целесообразности этого поступка. Хосок вел себя более уверенно, но чувствовалось, что он играет. Я слушал запутанную речь Ким Сокджина, и тут до меня дошло: лечение сном — это ловушка. За огромным перечнем тестов и анализов, которые мне предстояло пройти, скрывалась очень простая вещь: Хосок решил упрятать меня в психушку, чтобы не попасть под суд за долги! Я неплохо знал законы и тут же вспомнил, что врач имеет право потребовать принудительной госпитализации в течение семидесяти двух часов, если считает пациента опасным для общества. А меня легко можно причислить к этой категории. За последний год я не раз сталкивался со служителями закона, и мои юридические сложности еще не успели забыться. В последний раз меня освободили условно-досрочно, обвинив в хранении наркотиков. Встреча с Чимином — а Хосок как раз заканчивал пересказывать ее Сокджину — стала последней каплей. Теперь в глазах любого человека я был свихнувшимся писателем, страдающим психозами и галлюцинациями. Я думал, меня уже ничем не удивишь, но тут Сельги сообщила Сокджину о пятнах крови на рубашке и стеклянной двери. — Это ваша кровь, господин Мин? — спросил психолог. Какой смысл объяснять? Он все равно не поверит. Решение уже принято. Казалось, я слышу, как он диктует секретарше: «Пациент нанес себе или пытался нанести другому лицу телесные повреждения. Ввиду пребывания в измененном состоянии сознания больной не осознает необходимости лечения, что вынуждает нас прибегнуть к принудительной госпитализации…» — Если вы не против, перейдем к психологическим тестам. Нет-нет, мне совсем не хочется проходить тесты, впадать в искусственный сон и принимать таблетки! Не желая вступать в разговор, я встал с дивана. Я сделал несколько шагов вдоль перегородки из матового стекла. Рядом с ней возвышалась скульптура, изображающая «колесо закона» со стилизованными языками пламени и цветочным орнаментом. Метровый символ буддизма тянул в разные стороны восемь лучей, которые должны были указывать путь к избавлению от страданий. В этом состоял закон Дхармы: идти к тому, «что должно случиться», следовать по назначенному пути, пока не найдешь «правильное действие». Внезапно меня озарило. Схватив скульптуру, я изо всех сил швырнул ее в огромное окно. Оно разлетелось на множество мелких осколков.

***

Я помню крик Сельги. Помню развевающиеся атласные шторы. Помню огромную брешь, в которую ворвался ветер, опрокинувший вазу и смахнувший со стола листы бумаги. Помню зов неба. Помню, как без разбега упал в пустоту. Помню ощущение свободного полета.