Несколько мгновений тишины

      Он выбежал из террасы так быстро, как только мог. В ушах остервенело жгло, глаза слезились от непонимания и разочарования, а ноги сами вели его в комнату. Тахомару выскочил из-за поворота и столкнулся с братом. Хрупкий силуэт едва не впечатался в него, с недоумением глянув на брата. — Опять? — спросил Хяккимару.        И именно в этот момент Тахомару посетило небывалое чувство лютой ненависти к брату. Такое ясное и ощутимое, разбивающее сердце на тысячи осколков, заставляющее выть. Он посмотрел на Хяккимару одним из своих взглядов, каким не смотрел ни на кого никогда. — Надо поговорить.        Он схватил его за руку, не обращая внимание на слабое сопротивление брата, и повел в комнату. Тишина поглотила их едва слышимые шаги.        Как только Тахомару вошел в комнату, прочно задвинув седзи, он прислушался, выдохнул и обернулся к брату. — Я все знаю. — признался неожиданно Хяккимару, но его взгляд по-прежнему ничего не выражал. — Тогда у меня нет причин объясняться перед тобой. Как поступим? — медленно промурчал парень, а сам показательно достал из кармана танто*, на рукоятке которого блестел выгравированный дракон. — Может, мне прирезать тебя прямо здесь и сейчас? Потому что ты уже разрушил мою жизнь. Мне нечего терять.        Он подошел к брату и прикоснулся холодным лезвием к его шее. Старший даже не шелохнулся, хотя Тахомару внимательно следил за каждой его эмоцией, да так пристально, что Хяккимару буквально чувствовал его неровное сбивчивое дыхание. — Мы убьем демонов.        Тахомару молчал. Старший впервые выглядел растерянным. Он несколько бесконечных секунд смотрел на брата, чей силуэт сглаживался перед глазами глаукомной слепотой. Он все смотрел и смотрел, пытаясь разглядеть хоть одну эмоцию на его безразличном лице, прочитать хоть что-то, но все его попытки были тщетны.        Когда Тахомару понял, что брат не шутил и не собирался, он просто рассмеялся. Заливисто, от всей души, вложив в этот смех все свое негодование, не столько из-за того, что предложение брата было действительно смешным, сколько из-за дикого желания разозлить его, выбить из колеи, втоптать его в грязь, показать, как это действительно глупо, безнадежно и примитивно. Но Хяккимару стоял, не шелохнувшись, и хмуро буравил брата взглядом. От смеха у младшего даже выступили слезы отчаяния. Убить всех демонов ради одного человека значило лишиться земель. Огромных владений. — Да я всем сердцем тебя ненавижу! Моя жизнь превратилась в сущий кошмар с тех пор, как меня с тобой свели! — все, что Тахомару хотел сказать, вырвалось наружу. — Ты всегда ангел для всех, а я тягостное напоминание! Лучше бы ты вообще не рождался, проклятый демонический ребенок! Ты не достоин смерти от моей руки! Выкручивайся сам!        Хяккимару внешне оставался невозмутим, и это злило Тахомару еще больше. Он отвернулся и задел рукой вторую вазу. Она разбилась и настала тишина. Прерывисто вздохнув, Хяккимару поспешил удалиться из комнаты.        Юноша схватился за волосы, зажмурил глаза и зашагал по комнате, стараясь унять слезы, льющиеся из глаз.        Дверь седзи приоткрылась и вошла сиротливо озирающаяся Муцу. Увидев осколки, она засуетилась. — Юный лорд, стойте на месте, иначе поранитесь. — Уйди, оставь меня сейчас же! — неожиданно для девушки рявкнул он. Она вздрогнула, но не оступилась. — Но вы рискуете… — Это ты рискуешь жизнью! Пошла вон отсюда!        Он остервенело махнул рукой, в которой все еще держал кинжал, и дико сверкнул глазами на слугу. Муцу поколебалась, но комнату не покинула на свой страх и риск — ей ли не знать, что Тахомару не мог причинить ей вред. Пока она стояла рядом и смотрела на него, ярость медленно угасала в нем, уступая место стыду, который заставлял парня чувствовать себя истеричным ребенком. Муцу подошла к нему вопреки его отрицаниям и крепко обняла сначала извивающегося, но затем покорно отдавшегося парня. С небывалой силой он вцепился в нее, как деревья стискивают в самшитовых ветвях хрупкие листья. Он рыдал, давясь слезами, и почти чувствовал боль в груди. Ужасную боль, пронзающую, парализующую грудные мышцы. Он хватался за нее, как за последний проблеск света во тьме его жизни, как за последний луч надежды. — Все будет хорошо, господин.        Тахомару ненавидел эти слова. Он продал бы душу, лишь бы не слышать их больше никогда в жизни, но Муцу раз за разом повторяла их, совершенно не осознавая, что делала только хуже.        Единственное, что осталось Тахомару сделать в этот вечер — это вымолить Муцу достать сакэ и выпить целую бутылку залпом, а потом уснуть на коленях слуги.        Утром Тахомару твердо понял для себя несколько вещей: первое — напиться сакэ перед сном — плохая идея. Второе — самая его бестолковая, но практическая мысль, сбежать от которой было просто нереально: рано или поздно (он знал) это все равно случилось бы, ему пришлось бы подчиниться влиянию со стороны брата. Он не убийца, он не сможет…        Проснулся Тахомару один. Его одежда неровно и даже неудобно прилегала к телу, голова сильно болела, а в уголках глаз, у висков, стояли слезы. В голове был нечеткий туман, мешающий ясно оценивать ситуацию. Наверняка сейчас он выглядел ужасно, поэтому Тахомару встал, качнулся от неожиданной вспышки мигрени и, поколебавшись, засеменил в ванную комнату. Он набрал в ладони холодной воды и окунул в них лицо, простояв так долгую минуту, прежде, чем в легких закончился воздух. Парень мученически обратил взгляд в потолок, постоял недолго и встряхнул головой. — «Знал же, чертов сын, что выбора у меня не будет».        Тахомару хмыкнул от безвыходности. Самочувствие немного улучшилось, боль в голове беспокоила уже меньше.        Но, даже признавшись в правоте Хяккимару себе, он не сразу пошел к нему — после всего, что он наговорил ему вечером, Тахомару было не по себе даже смотреть на брата. Совесть противным голосом терзала его изнутри.        Он даже подумал над тем, чтобы написать ему записку, но тут же тряхнул головой. У него возникло ощущение, что он думал как полуумный.        Парень вышел из комнаты, стараясь не попасться на глаза родным. Коридоры, широкие и длинные, встретили его неприветливо и пугающе — Тахомару не был создан для этого жуткого дома, где каждый шаг приходилось тщательно контролировать.        Обыскав несколько комнат, в которых Хяккимару обычно проводил свое время, и волок жалкое существование, Тахомару понял, что его брат снова ввзялся во что-то сомнительное. Тогда он вспомнил, что тот мог находиться в комнате матери, как часто обычно бывало, куда Тахомару спешно засеменил. К его удивлению, Нуи, но Ката отмахнулась от вопроса и сказала, что Хяккимару не видела с самого утра.        Рассерженный и раздосадованный, Тахомару отправился на задний двор, где летом тренировался с Хего или слугами. Площадь была засыпана листьями — он уже давно здесь не был.        Он шумным шагом подскочил к двери и выскочил на незаметную с площадки для боя террасу. В самом углу сидел Хяккимару, которого парень не сразу заметил. До его вторжения он держал что-то в руках и с умиротворенной улыбкой разглядывал вещь. Как только на горизонте показался младший, кареглазый стремительно спрятал предмет за хаори. Лицо его тоже как будто преобразилось: он снова нахмурился, как в тот вечер, и если бы не его бледное из-за болезни лицо, то выглядел бы он менее устрашающе. Тахомару, увидев его замешательство, невольно ухмыльнулся. — Говорят, ты с утра куда-то пропал. — начал он как бы невзначай, делая вид, что в восторге от осеннего двора. — Что ты хочешь? — отрезал тот. — Разговор есть. — Я не хочу с тобой снова разговаривать.        Хяккимару мрачно отвернулся, всем своим видом демонстрируя нежелание общаться с ним. Тахомару это только раззадорило, но на миг он вспомнил вчерашний вечер. Ухмылка сама собой исчезла с его лица. — Тогда я останусь здесь и подожду, пока ты не захочешь говорить. Знаешь, времени становится меньше только у тебя.        Он надеялся, что это как-то подстегнет брата выслушать его, но Хяккимару упрямо игнорировал его. Тахомару осмотрел пол террасы, выбрал удобное место и сел в позе лотоса. Он взял с пола лист ясеня, горящий цветами пера Феникса, и хищным взором наблюдал за каждым малейшим движением брата, при этом размахивая листиком из стороны в сторону.        Хяккимару все тщательно прятал руку, отчаянно желая, чтобы брат не увидел предмет. — Что ты прячешь? — в глазах младшего блеснул огонек любопытства и он поддался вперед. — Ничего. — отмахнулся Хяккимару.        Это «ничего» было сравнимо лишь с криком в пустоту, поэтому старший почти совсем не удивился, когда Тахомару ловким движением налетел на него и прижал руки. Хяккимару осталось только поддаться и быть как можно более податливым, чтобы не дай Ками не сломать вещь. Тахомару только в изумленном удивлении изогнул брови. Его мимика лица была столь необычна, что прекрасно констатировала с его юношеской, почти детской привлекательностью. — Веер утива?        Он отпустил брата и засмеялся, разглядывая в руках веер. — Ты что, Хякки? — он прекрасно знал, как брат ненавидел, когда он его так называл, — Когда ты девой стать успел? — Отдай. — требовательно заявил Хяккимару, поколебавшись и покраснев. Тахомару заметил это и не мог упустить шанса посмеяться над ним. — Мне он нравится. — Хякки, еще немного и станешь совсем как бисёнэн*! — Верни его мне! — Тахомару получал дикое удовольствие, видя, как его брат с каждой секундой краснеет от смущения и навязчиво дергает его за рукав, не решаясь выхватить веер. — Отдам, если скажешь, откуда он у тебя.        Казалось, что Хяккимару подавился воздухом. Он спрятал лицо и перестал дергать брата. — Мама дала. — Не ври. Парням высоких сословий не положено играть с женским веером. Если мама и отец узнают, тебе несдобровать. — Тахомару почти промурлыкал это. — Но я, конечно, не выдам тебя, если скажешь мне правду. Я ценю правду. — Не скажу, — старший покачал головой, выводя тонкими пальцами по деревянному полу незамысловатые узоры, — ты опять смеяться будешь. — Не буду. Скажи, иначе они, и не только они, увидят веер.        Хяккимару вздохнул, как будто его просили предать родину. — Помнишь был праздник Кодомо но хи*? — Ну, положим, помню. Это был твой второй праздник, который ты провел вне стен дворца.       Хяккимару кивнул. — Там девушки были. Они в руках держали эти вееры. — И они впечатлили тебя?        Хяккимару снова кивнул, но уже энергичнее. — Очень красивые. — Ну, а достал-то как, горе-искатель? — Попросил Хего. Муцу не согласилась, отругала, за то что не положено. А Хего стало жалко меня, он смог принести его мне. Я давно хотел.        Тахомару весело фыркнул — он слишком хорошо знал Муцу, поэтому такой расклад был вполне ожидаем: она жила и зависела от правил дворца и не смела их нарушать — слишком правильная из себя, даже Тахомару многое запрещала, несмотря на то, что была его слугой, младше него, да еще и девушкой. Таких, как она, называют «борец за справедливость». А вот Хего с рождения Хяккимару потакал, хотя и прислуживал Тахомару. Парень даже задумывался, чтобы перевести его служить брату, но Нуи но Ката почему-то запретила.        Младший теперь знал, почему Хяккимару так сильно любил этот веер.        Вдруг сильный порыв ветра, заставший парней врасплох, вырвал из руки Тахомару веер. Он взлетел, ловя порывы. Хяккимару подскочил за ним, но поймать не успел — веер занесло в живую изгородь террасы из колючих кустов. — Стой, свалишься! — Тахомару схватил брата за одежду, чтобы и он не угодил в кусты, и вздохнул. — Он же порвется. — отчаянно простонал парень. Тахомару и представить себе не мог, какую ценность для него представляет этот дешевый веер с сельского рынка.        Парень тяжело удрученно вздохнул. — Он все еще тебе так нужен?        Хяккимару кивнул. А затем, не долго думая, перелез через ограду. — Сказал же, стой на месте! Достану я тебе его, только не начинай истерик.        Тахомару не знал, в какой момент все пошло не так. Сначала они поссорились, а уже на следующий день разговаривали о самых пустых вещах, и он, рискуя своей одеждой, полез в кустарник ради дешевого веера. — Куда ты скатился, Тахомару? — спросил он сам себя, стараясь отцепить от одежды колючки и пройти дальше. Под самым кустом виднелся клочок веера — как он так глубоко пропалился? — Что? — Говорю, сдался он тебе? Да я тебе другой достану, даже лучше, ты сможешь его в бою применять! — Не надо, я хочу этот. — настаивал Хяккимару, несколько озабоченно прикладывая руки к груди в беспокойстве — за брата или за веер, он сам не знал. — Пригнись.        Тахомару поднял голову и зацепился волосами за кусты. Он шикнул от боли и недовольно глянул на брата, на что тот только пожал плечами. — Раскомандовался тут. То пригнись, то сядь, я что дурак, не понимаю? — Сам виноват. Я сказал тебе пригнуться, а ты поднял голову. — Сейчас сам за веером полезешь, раз умный такой!        Больше Хяккимару ничего не отвечал.        Злясь на кустарник и на проклятый утива, Тахомару все-таки смог пробраться в самые заросли, и это стоило ему несколько царапин на руках, но его достать он смог, правда, выглядел он уже не так замечательно, как до этого — в некоторых местах он испачкался и тонкая бумага на нем оказалась порвана.        Братья неловко замолчали. Тахомару провел рукой по затылку, а затем энергично замахал руками. — Да вообще никакой гарантии качества! Да я тебе другой, еще лучше отгрохаю, с железными ребрами, совсем как гумбай*!        Хяккимару смущенно взял веер в руки, оглядывая его со всех сторон. — Я хоть и не умею, но для меня нет ничего невозможного. Научусь и сделаю. — Спасибо, не нужно.        Тахомару замолчал. Он вздохнул и собрался с мыслями. — Я пришел сказать тебе кое-что очень важное. Ты уже знаешь, что твои дни сочтены на очень малый срок, поэтому не стану кривить душой, — Тахомару отвернулся и глубоко вздохнул, словно ему было в этом не только сложно признаться самому себе, но и сказать, — и соглашусь с тобой. — Правда? — Хяккимару настороженно поддался. — Но ради объективности, мирных людей и личной гордости! Дела народа в моих интересах, меня всю жизнь готовили к престолу! Я не могу сделать так, чтобы мои прекрасные данные воспитания пропали даром. Это не будет считаться за политический афронт для них и нас.        Хяккимару изогнул губы в улыбке. — Когда выдвигаемся?       Терять драгоценное время было безрассудно, также как и отправляться Тахомару с неподготовленным братом, не знающим кэндо* и не держащим ни разу в жизни в руках катану. Хяккимару абсолютно ничего не смыслил в боевых искусствах, выживании вдали от дома и жизни без уюта и комфорта. Не сказать, что Тахомару смыслил, но будучи младше он часто отправлялся в походы, проводил в лесу бóльшую часть времени и умел ориентироваться. Его самоуверенность и гордость в себе породили качества, которые прекрасно констатировали — незыблемость и выносливость, хотя с катаной он управлялся не лучше, чем понимал теорию. Зато благодаря выносливости он мог терпеть любые условия длительное время.        Ночью, когда тьма опустилась на мир, а птица не желала прекращать печальную трель, Тахомару был уже собран. Он сидел в комнате, вглядываясь в пол в неловком молчании. Муцу и Хего хранили гробовую тишину, сквозь которое ясно слышалось пение дрозда на улице, постукивание рукоятью катаны Тахомару о пол и тихое всхлипывание Муцу.        Тахомару знал, что вряд ли теперь увидит этих людей, своих лучших друзей, с которыми вырос под одной крышей. Знал, и все равно в груди было очень больно: больно покидать прекрасную Муцу, которая в последние годы расцвела, как прекрасный весенний цветок, больно покидать верного защитника Хего, так и не увидевшего жизни со своей сестрой. — По пути я поеду в канцелярию. Там я подпишу нужные бумаги и мой знакомый доставит их вам. — Что это значит, юный лорд? — с недоумением спросил Хего, заботливо положив на плечо Муцу ладонь. — Это ваши права. Вы будете свободными. — девушка подавилась воздухом, на ее щеках застыли слезы, а у Хего отвисла челюсть. Тахомару кисло улыбнулся на их реакцию. — Не вздумайте отказываться. Он передаст вам документы и вы сможете жить нормальной жизнью. Средства на это я вам уже выписал, гонец уже на пути в канцелярию, там с этим разберутся. Остальное за мной.        Брату и сестре ничего не осталось, кроме как поклониться, всем сущим желая слиться с полом от благодарности и неизвестного чувства раскаяния. В их груди зародилась смутная тревога вкупе с беспокойством, живот скрутило, а затем они осознали — они свободны. Еще немного, и сбудутся их мечты, о которых они даже не знали. — Юный господин, — Муцу, захлебываясь слезами и не переставая кланяться, наконец подала голос, — чем мы заслужили это? — Спасибо вам за то, что потратили щедрую половину своей жизни ради меня.        Тахомару смущенно сдвинул брови при виде плачущей Муцу, на лице которой играла счастливая улыбка. Ее блеклые тонкие глаза засияли. — Мы никогда ни на секунду не жалели, что служили вам, господин. — Брось, Хего. Я уже не ваш господин.        Равнодушным взглядом он прожигал седзи напротив. Еще, казалось, вот-вот и стены загорятся и без затруднений вспыхнут, а Тахомару будет продолжать сидеть, постукивая рукояткой катаны, и мрачно кусать внутреннюю сторону щеки.        Ночью он вставал четыре раза. Он даже не попросил Муцу и Хего остаться — настолько было невыносимо видеть их мучения, что у самого сердце сжималось и долго не разжималось, как будто каменным стало и прекратило жить. Тахомару не чувствовал необходимости жить и понимал, что, в принципе, он сможет обойтись и без дыхания, поэтому тяжело выдохнул, прикрыл глаза и долго не дышал, считая часы до рассвета. Парень долго ерзал, не решаясь уснуть, ведь как только он закрывал глаза, все мысли и беспокойства тут же обступали его и не давали возможности уснуть.        Рассвет неумолимо вступал в свои права. Ночь отступала. Тахомару понимал, что рано или поздно ему все равно пришлось бы пойти на это, поэтому с тяжелым сердцем и чувством тошноты он поднялся, умоляя себя быть собраннее. Парень выругался и обратился к своим ногам, что тряслись так, будто он пробыл на лютом морозе всю ночь в одной рубахе. — Не подводите меня, ноги! Мне не только за собой, но и за братом поспевать следить надо, чтобы дров не наломал! Сейчас будет некстати, если здоровье подведет меня!        Привычный утренний звон в гонг не поприветствовал еще спящий замок как обычно. В воздухе повис далекий гул тумана. Навеяло тоской и морозом.        Тахомару быстро оделся, оглядел свою комнату сиротливым взглядом и с тяжелым сердцем отправился по коридорам, по пути накинув на плечи походную сумку с самым необходимым на первое время. Даже он не знал, что находилось в ней — ее собирала Муцу.        В конюшне, сонно перетаптываясь, стоял Снежок — конь Тахомару, который не имел по своим внешним признакам никаких сходств с именем. С детства парень постоянно называл его странными прозвищами, а позже и вовсе «обозвал» черного коня Снежком, да еще и насмешливо прыснул. Но, как ни странно, имя прижилось и он окликался на него, поворачивая в сторону вороную голову. Он был черный, как деготь, и выглядел очень величественно.        Чуть дальше бодро переминался конь Хяккимару, белый, как морская пена, и такой же буйный и непредсказуемый, как волна во время шторма. Характер коня во многом пугал Тахомару: никогда не знаешь, что на уме у странного животного. Его вовсе хотели продать фермерам из крестьянских общин, и пусть что хотят, то и делают, но Хяккимару почему-то запретил продавать его, назначив своим конем. Тахомару это злило: «Зачем тебе конь, если даже в седле не держишься?». Только вот брат ничего не отвечал, что злило его в такие моменты еще больше. — «Его конь такой же, как и его хозяин», — с усмешкой подумал Тахомару, ободряюще встряхнув Снежка по носу, и обернувшись на выход из замка. — «Он же не может быть на столько тупым, чтобы выйти из главного входа?»        Спустя пару минут, которые показались парню вечностью, с другой стороны конюшни показался старший брат. Одет он был весьма бедно, но предусмотрительно: если рано или поздно им встретятся большие группы разбойников, грабить не захотят, а если простая шайка, то и справиться с ними труда не составит.        Хяккимару выглядел невыспавшимся, но твердо не жаловался, серьезно глянув на младшего. Последний цокнул и вздохнул. — Что ты делаешь?.. Как ты оказался у конюшни? Я бы не стал тебя ждать, и вообще, ради тебя же вся эта заваруха. Я уверен, ты и на свои похороны опоздаешь. — Если на них явишься ты — постараюсь.        Тахомару прыснул от недовольства, всунул ему в руки сумку с его лекарствами и взял коня за узцы.        Но проблемы начались еще прежде, чем парни смогли дойти до ворот.        Из главного входа выскочила мать, а за ней две ее служанки и Муцу и Хего.        Лицо Тахомару исказилось от потрясенности, ужаса и ярости. Взглядом он спросил у брата и сестры, что все это значит. — Мы пытались тянуть время, но не получилось. — Хего переступал с ноги на ногу, по-детски оправдываясь и не смотря в его глаза. — Ага.        Из навязчивых, но слабых хваток служанок вырвалась Нуи. Она подскочила к парням, безмолвно рыдая в рукава юкаты, а ее дрожащие губы побелели от слез. Нуи но Ката была красива всегда: в любом возрасте и ситуации. — Не увидимся же больше! — вздохнула она. Тахомару мог себе только представить, что она чувствовала, отпуская своих детей неизвестно куда. Его потрясло больше не то, что она не потребовала объяснений или встала перед воротами, чтобы они не могли пройти, а то, что ее слова запали в его душу. — Что же ты нас раньше времени хоронишь?! — ощетинился Тахомару. Он оттолкнул ее от себя, вызвав у нее очередной поток слез.        Она все теснилась то к Хяккимару, то к внезапно объявившемуся Тахомару, существование которого, наконец, заметила. И если старший как-то ласково отпихивал ее от себя, то младший раздраженно отступал назад, смотря на мать с отвращением.        Когда она в последний раз обняла его, он набрался сил и ощутимо ударил ее в живот. Она обмякла и стала опускаться, потеряв связь с реальностью. Служанки тут же наперебой подхватили ее и все, как одна, со страхом заверещали: — Юный лорд! — Заприте госпожу в комнате, ничего ей не будет. Когда очнется, коня не давайте, заварите ей трав или займите ее тем, чем вы обычно заняты, когда не штопаете свои фартуки.        Они замолчали, испуганно пятясь назад, пока вовсе не исчезли с ней во дворце. Муцу и Хего ушли последними. — Ей же не больно? — спросил вскоре Хяккимару, когда они выбрались за ворота. Младший даже не сразу понял, о чем ему говорили. — А ты бы предпочел и дальше стоять и слушать ее вопли? Мы и так убили кучу времени, а тратить оставшееся на свихнувшуюся жену такого же свихнувшегося подлеца я не намерен.        Конь всхрапнул, как будто удивился. — Она родила тебя. — С этим я ее и поздравляю.        Тахомару вдохнул запах утреннего тумана. Дороги под ногами дальше видно еще не было, и ориентироваться приходилось только по теням деревьев и протоптанным дорожкам.        С горы они шли пешком, ведя за собой своих меринов, и не перемолвились ни одним словом долгое время: Тахомару игнорировал звуки вокруг, погруженный в себя, а Хяккимару просто не хотел говорить.        Позади остался дом. Вскоре, чем выше поднималось солнце и становилось светлее, тем быстрее спадал туман, оставляя после себя следы на траве — росу. Морозец приятно бодрил и заставлял тело мелко дрожать, закутываясь в тонкий плащ.        Небо было однотонным, мрачным, серым, наводило тоску, а со всех сторон пахло сырой травой и скошенным сеном, да так, что приятно кружилась голова до ряби в глазах. Уверенный стук и цокот копыт коней по влажной земле и неловкое перебирание собственными ногами как будто убаюкивали, но даже спустя милю Тахомару отказался садиться верхом, аргументируя: «Отбивать зад о седло невесть сколько километров — перспектива очень не заманчивая!»        Прошли они так весь день в гордом молчании или привычных перебранках между собой.        Вокруг была степь, и где-то на горизонте виднелся край леса. Тахомару предложил остаться в нем на ночь, а затем продолжить путь на следующий день через него. Хяккимару разделил его мнение со своим и направился в чащу леса, где нашел наиболее подходящее место и привязал коня — у поваленного дерева за кустарниками. Он пошел искать ветки для костра, а Тахомару, пуская пар от горячего дыхания, с опытом и искрой в глазах рассматривал написанную кем-то карту, где он сам внес свои изменения дорогими китайскими чернилами. — Значит, идем на юго-восток. Клан Ассакура идут с… — он приложил покрасневшие пальцы к карте и помолчал, — запада. Да, они нас не нагонят, их цель — завоевание кланов Инь, Шибазу и еще несколько, прежде, чем они доберутся до клана Дайго. — Тахомару убрал карту в карман, и она почти не согнулась, а затем, увидев, что брат ушел, засеменил в его сторону. — Но этого никогда не случится. Мы непобедимы.        Почти стемнело. Младший срывал более сухие ветки до мазолей на ладонях — ночь будет долгой, спать они все равно в такой осенней прохладе долго не смогут, а за костром следить надо. Когда Тахомару развел костер, он подошел к коню и нашел катану. Весьма скромную и маленькую, но с ней Хяккимару будет удобнее.        Он сел у костра и одной рукой протянул ему меч, как бы невзначай, будто это не важно совсем. — Я найду тебе катану по-лучше, когда мы начнем тренировки и я убежусь, что ты достоин ее. А пока как-нибудь справишься с этой. — Божьим словом и твоими порицаниями? — Как вариант. — Тахомару взял из походной сумки рис, который сейчас казался совсем безвкусным и пресным, да и к тому же холодным. Подогреть его на огне возникло несколько проблемно, но все же вышло. — Старший здесь ты, я не спорю, — начал он, — но я более наученный, нежели ты. Отец готовил меня ко всему, поэтому чтобы жизнь сахаром не казалась, ты должен слушать меня, выбора у тебя все равно нет. Я постараюсь лаконично и просто дать тебе уроки теории, но реже буду давать практику — ты слабый и тебе нужно принимать лекарства точно по расписанию, чтобы твое самочувствие улучшилось и я смог обучить тебя кэндо. Мы найдем выход.       Тахомару показался старшему другим человеком — не эгоистичным, жестоким и равнодушным, а серьезно-заботливым и беспокойным, но тут же младший натянул маску безмятежности. — А будешь жаловаться и вредничать, дева, я тебя на дороге оставлю, и пусть тот, кто тебя найдет, что хочет с тобой, то и делает. — Говоришь как протестант. — упрекающим тоном пробурчал Хяккимару. — Кратко и по существу. — он пожал плечами. — Ну, а вообще это в бусидо* прописано. «Никогда не жалуйся». — Кто попало не может читать этот кодекс. — Все то он знает! — Тахомару недобро прищурился, — Отец зачитывал иногда, вот и запомнил. Я же не виноват, что я умнее тебя.        Хяккимару настороженно выпрямился. — Ты слышал? — Не переводи тему. — Помолчи, пожалуйста.        Он встал, обернулся и замер. Теперь и Тахомару услышал шорохи за деревьями и кустарниками, и они явно не принадлежали ветру или коням. Младший Дайго встрепенулся и подскочил с поваленного дерева, неосознанно достал свою катану и прислушался, прикрывая брата за собой. Шорохи стали настойчивее и парни замерли. — Учуял, дьявол!        Но вопреки их ожиданиям со стороны тропы вышел знакомый человек. Тахомару почувствовал облегчение и опустил катану, стыдливо пряча ее обратно. — Прошу прощения за неловкий визит. Я услышал голоса и подумал, что недалеко есть люди и костер, где я мог бы погреться недолго… — Старикан, ты что ли? Как ты сюда попал? — Знакомые голоса я слышу, неужели это тот неучтивый юноша. — Удивительная встреча. — Тахомару махнул ладонью в сторону Хяккимару, тем самым уняв его беспокойства. Старший сиротливо натянул плащ на плечи и потеснился к огню. — Садись, старик, замерз, поди, совсем. Не думал, что мы скоро встретимся. К какому храму ты направлялся в этот раз? — Я просто путешествую, у меня нет определенной цели. Она возникает тогда, когда я иду. — Что интересного с тобой сталось?        Тахомару удивляло, как он мог так простодушно общаться с незнакомым человеком, но у него возникло чувство, что они уже давно были знакомы и даже ближе, чем родственники. — Все как обычно. А ты, я вижу, все-таки решился.        Тахомару посмотрел на безучастного Хяккимару. Старик протянул грубые руки к огню, и Тахомару испугался, что он сгорит, но огонь будто питал его, совершенно не обжигал. Он был почти уверен, что если бы сделал так же, то получил бы ожог. — Хяккимару, не пора ли проверить коней?        Без лишних слов старший встал и удалился. Он был до того проницателен, что ему не нужны были намеки. — Ты ведь с самого начала все знал, правда?        Старик утвердительно кивнул, слепыми глазами устремившись в небо. — Это с самого начала был однозначный исход. Он не выживет долго, и уж тем более не убьет демонов. Я дал ему ложную надежду, но нисколько не сожалею. Пока он жив или принадлежит последнему демону, клан Асакура сможет пройти на земли Дайго и устроить разгром. Я не позволю врагам своевольничать на моей земле! Я убью демонов. — Ради брата? — Ради всего своего народа. Он не достоин смерти от моей руки.        Влажный ветер подул с севера, заставил поежиться. Тахомару закрыл слезящиеся от дыма костра глаза и вздохнул. — Это не ответ, юнец. — Ответ. Просто не тот, который тебе нужен. Я не до конца понял условия сделки. Но если расторгнуть ее и уничтожить все сорок восемь демонов, то и их власть больше не понадобится. Что ж ты меня не осуждаешь, старик?        Бива на спине Бивамару забавно скрипнула. Он дернул ее и снял со спины, что-то нажал и рукоятка отвалилась. Тахомару с изумлением глядел на появившийся клинок. — Кто я такой, чтобы людей судить? Все на землях Дайго погрязло в демонической ауре, не пройдешь не проедешь. — Это даже я заметил! — Не перебивай! Я человек старый, мне, может, на покой уже скоро, имей хоть каплю уважения!        Рукояткой бивы старик стукнул Тахомару по голове, отчего тот шикнул и взялся за голову. — Полегче, не скочи! Знаю я вас, стариков — чуть прикорнешь и, не смотря на хилый вид, как ударит, что клочья полетят!        Старик только хрипло посмеялся над ним, пряча биву обратно, но катану не убрал. Меч переливался озорными огоньками от света костра. — Так вот. Люди сами ничего не делают, положившись на демонов, а сил-то хватит, чтобы сопротивиться. — А вот отец о другом: «Мы не армия, мы сопротивление». — Если и дальше во всю зависеть от демонов, то от Дайго даже сопротивления не останется.        Старик осуждающе нахмурился, и промеж его бровей пролегла складка. — Но чем больше мы убьем, тем злее они станут, и тем быстрее клан Ассакура доберется до нас. — Если уложиться во времени — примерно до первых мгновений весны, то и шансы ваши велики будут. — Ты пророк? — Скажем так, провидец. — согласно вздохнул старик. — Пора мне, дорога зовет. — Зачем зовет? — Тахомару несколько опешил от неожиданности и вскинул брови. — Не бойся, неутомимое дитя. Страх для твоего сердца подобен лютому морозу дикому скворцу. Погубит... погубит, но ты ж не один теперь, брата береги, и береженый будешь. Чую, свидимся еще, но думаю, что сейчас самое время дать тебе это.        Старик взял катану в руки. Лезвие свирепо блеснуло, а глаза у младшего так и засияли. — У него еще не было хозяина. — Одинокий ронин. — ласково пробормотал Тахомару, взяв меч в свои руки. — Но я не могу просто так взять его. Мне нужно дать что-то взамен. — Будет тебе. — отмахнулся старик с бивой. — Это плохая примета. — Самоуверенный юнец верит во что-то, кроме себя? — Это к разговору об имитации самоуверенности. Конечно же, я самый лучший, в этом нет сомнений!        Он засмеялся, прикусив язык. — Ребенок, рассуждающий о таких тяжелых вещах, на плечи которого возложили огромную ответственность, все еще остается ребенком. — Никто не возложил, я сам принял это решение. Да и что он, маленький что ли? И без меня не плохо справляется. — Тахомару упрямо искал в сумке вещь. — Нашел.        Он протянул старику нитку. — Красная нить, — Тахомару опешил: он же слепой! — символ удачи. — У меня ничего ценнее не нашлось. Если бы мы не ушли так далеко от дворца, я бы поблагодарил тебя деньгами… — Не все в этом мире решается ценным металлом.        Тахомару поежился от порыва ветра, укрывшись от жара огня накидкой, и спустя пару секунд выпрямился — старика уже нигде не было видно. И только чутко дремлющий Хяккимару у огня приковывал к себе одинокий, но напряженный взгляд уставших глаз Тахомару.