Несколько мгновений тишины

Было уже довольно поздно, нигде не горела ни одна свеча. В офуро царил такой густой пар, что было душно и невероятно сложно дышать. Два тела, тесно прижавшиеся друг к другу, говорили всякие нежности, замолкали на минуту, прерываясь на ласки, затем снова продолжали шептать самые красивые слова в губы. Поцелуи в шею вызывали мурашки. В воде плавали какие-то душистые травы, которыми комната пропахла полностью, и они были такими противными, что становилось смешно. — Сядешь ко мне? — тихо спрашивает Хяккимару. Тахомару прекрасно понимает, что тот имеет в виду, прикусывает губы, нерешительно молчит, затем встает и осторожно опускается на его колени. Чувствует его напряжение внизу. Они смотрят друг другу в глаза, и даже несмотря на полную тьму, они все равно видели эти искры и целую Вселенную в отражениях. Тахомару обнимает его за шею, гладит затылок, а Хяккимару прижимает его к себе одной рукой за бедра, а другой за талию, неожиданно опустив вниз, отчего младший беззвучно всхлипывает. Чтобы не привлекать внимание, он шумно выдыхает, кусая старшего за плечо, сам подстраивается под его темп. — Мы должны быть тише, — напоминает шепотом старший, и его голос, отражаясь от стен, проникает в самую глубину души. — Прошу, медленнее… Нельзя же так… Тахомару часто дышит, закрывая рот руками, а Хяккимару оставляет засосы на шее и заботливо убирает его спутанные волосы, и в какой-то момент сильно стягивает их в кулаке. — Хяккимару! — как можно тише скулит он, откинув голову назад. Волна эйфории настигла мгновенно, и еще долго вызывала по телу приятную дрожь и жар. Первым из офуро выходит Тахомару, на его плечах разбросаны влажные волосы. Ровная фигура приковывает к себе взгляд Хяккимару, и это не остается без внимания. Младший загадочно улыбается и неспеша натягивает халат. Ему совсем не стыдно. — Сегодня холодно. Будешь со мной спать. — Ладно. Тахомару подходит к старшему, берет его лицо в свои ладони. Старший смотрит на него так, как не смотрел никогда, и в этих глазах столько любви. Но где-то вглубине стоит стена. — Привет, Тахомару. — Здравствуй, — он усмехается. Улыбается так, как никогда ему не улыбался раньше. И целует в уголок губ. Хяккимару пытается схватить его, получить поцелуй в губы, но это единственное, чего Тахомару ему не позволяет, и потому ощутимо кусает его за руки. Все, кроме поцелуя. Хяккимару успокаивается. Когда они выходят, то встречают идущую мимо Марико. Она загадочно улыбается. — А интересные там завывания пурги, — заговорчески шепчет она, хихикая и скрываясь за поворотом в комнате, оставляя двух донельзя смущенных парней наедине. Они уснули на одном футоне, молча. Не говоря ни о чем, словно совершенно чужие друг для друга люди. Воющая пустота в их сердцах придавала меру незавершенности. Настолько печальную и серую, что хотелось рвать в клочья грудь. Тахомару, не чувствуя более тепла тела, провалился в тяжелый сон. Чем дольше он находился один во тьме, тем сильнее замерзал. Источник холода исходил изнутри, и Тахомару не мог с этим ничего поделать. Вокруг было так темно, что парень не видел даже собственных рук. — Давно не виделись, — прозвучал сзади свинцовый голос, — да, вижу, ты все-таки запятнал себя этим чудовищем. Какие кошмарные следы он оставил на тебе. Тахомару провел рукой по шее, отчего-то пряча засосы ладонью. Неизвестно откуда взявшийся стыд заставил его щеки покраснеть. — Но я счастлив, — он печально улыбнулся, и двойник обошел его, заглянув в лицо. И Тахомару больше никак не мог лгать и скрывать свои мысли и чувства. — Да ну, — саркастично, с нотками такой же печали отозвался тот, — ты уверен? — Да, — вопреки всему ответил он. — Я не вижу. Двойник почти прошипел это ему в лицо, схватил за плечо, словно ему было противно, и осмотрел. — Посмотри на себя. Ты стал таким жалким. Думаешь, переспал с ним один раз и он полюбит тебя? Он уйдет. Уйдет и не вернется. — Ты ошибаешься. Он всегда будет со мной! Хяккимару не способен взять и… — Ты уверен? — снова спросил. Тахомару оскалился и вспылил. — Нет! Ты доволен? — Мы делаем успехи, — двойник устало вздохнул. Воцарилось недолгое молчание. Холод постепенно стихал, на его месте появлялась тихая ярость и уловимая грусть. Тахомару из сна подошел к настоящему и взял его лицо в свои руки. — Я уже говорил: ты слишком тактильный. Прекрати. — Ты чудо, — он коротко чмокнул его в губы и медленно обнял, почти по-матерински. Тахомару чувствовал тепло в этих объятиях. Он растерялся, не зная, что ему сделать. Сопротивляться у него не было сил, поэтому он замер, тая в его руках. — Для чего тебе это все? — обреченно спросил он. — Для того, чтобы ты хотя бы начал уважать себя и прекратил врать себе. Ты совсем потерялся. Не знаешь, кто ты и что. Из меня ты превратился в эту отвратительную… — он замялся, подбирая слова, и его глаза странно блеснули, — оболочку. Куклу. — Ты ничуть не лучше меня. — Возможно. Но я забочусь не только о близких, но и обо всех людях. Моих людях. А тебе не нужен даже ты сам. Ты слепо идешь за Хяккимару. — Как ты смеешь!.. — Напомню: в начале вашего пути ты был намного умнее. Если так можно сказать. У тебя была цель. А затем ты забыл ее. И не только ее — ты забыл самого себя. Тахомару опустил голову. Руки двойника все еще прижимали его к себе, не давая возможности даже вздохнуть, а его ровный, но с оттенками властности голос заставлял тело покрываться мурашками. — Дальше тебе будет еще труднее. — И что ты предлагаешь? Тот вздохнул так, словно ему уже надоело обьяснять. — Предлагал я тебе раньше. Сейчас уже поздно. Ты не то что привязался к нему, ты сблизился с ним. Отдал свое тело, как дешевая… — Хватит! Я сделал это, потому что так решил. Двойник странно улыбнулся и отпустил его. — Ты и раньше испытывал интерес к брату, я это помню. Ты так отчаянно носился за ним, делал все возможное, чтобы быть с ним. Тахомару наклонил голову. — Сейчас ты получил то, чего так жаждал ранее. Но я спрошу еще раз: ты доволен? Последние капли уверенности покинули младшего Дайго. Он сжал вспотевшие ладони в кулак и бессильно разжал. Двойник был доволен молчанием. — Ты добился того, чего давно хотел. Ты счастлив? — Хяккимару никогда меня не оставит. Я буду давать ему все, не требуя ничего взамен. Двойник как будто преобразился, в его глазах отразился дьявольский огонь, волосы встали дыбом, и он навис над Тахомару, как над мелким зверем. — Ты издеваешься? — прошипел он металлическим голосом. — Все мои усилия ты умножаешь на ноль, идиотина! Хяккимару не стóит и придорожного камня! Он не ценит тебя глубоко, а берет поверхностно! Увидев нотки страха в отражениях глаз Тахомару, двойник остановился, замер, а затем выдохнул. Со всех сторон их облетел теплый ветер, тьма расступилась, но перед глазами возникла мрачная картина темного леса с туманом в глуши. С неба падал неосязаемый снег. — Хяккимару всегда был и останется ребенком, не способным познать каждую твою эмоцию. Он дикий зверь среди людей. Как бы он ни пытался, он ни за что не будет таким, каким ты рисуешь его у себя в голове. Выбрось эти эфемерные фантазии. Двойник наклонился, по-отцовски положил руку ему на плечо, мягко провел по изгибу шеи и снова поцеловал его. — Я всего лишь сомнение, живущее в тебе, но мне это жутко нравится. Есть в тебе что-то. Особенно эта твоя покорность на грани отчаяния. В конце концов, это ведь сон? Не злишься на меня? — Я ухожу отсюда истощенным, — отозвался недовольно Тахомару, — если твои слова станут реальностью, только тогда я поверю тебе. А сейчас я хочу спать. — Переосмысли себя. Пустующие выжженные поля с горами трупов постепенно очищали. Горели кострища, в которых сжигали умерших, люди у замка Дайго не покидали границ. В воздухе пахло жженым мясом. На главных улицах было пусто, серо, уныло. Люди покидали земли. Опасно. Замок казался еще более жутким и мрачным, чем каким был всегда. Он как будто потемнел, стал больше, а каждый коридор и комната в нем были пропитаны липким страхом. Загробный звук шагов приближался к дверям седзи, за которыми происходило что-то странное. Крики женщины разносились по всему дворцу, каждый слуга мог его услышать. — Если Дайго Кагемицу не найдет мне гонца — любого — я убью себя! — истерично взвыла Нуи но Ката, сметая все свои вещи со столиков. Ее впервые захлестнула такая всепоглощающая ярость и отчаяние, и две ее служанки стояли в углу и изумленно наблюдали, не в силах что-то сделать. Попытки успокоить ее терпели поражения, ведь с каждым криком Нуи становилась все сильнее, вырывалась из их рук и крушила все вокруг. Когда в дверях появился высокий мрачный силуэт Кагемицу, Нуи замерла, слезы прекратили катить по щекам. Она уставилась на него, а в ее глазах буйствовало сумасшествие. Еще чуть-чуть и она кинется на него, но женщина выпрямилась, ожидая его реакции. У нее не было страха. — Твои крики слышны в каждом коридоре. Ты пугаешь слуг. Нуи но Ката отвернулась и посмотрела в открытое окно, откуда дуло холодом. Уже был день, а в воздухе летал пепел и прах. — Мне нужен человек, который доставит особое письмо, — прямо заявила она низким и хриплым от крика голосом. Кагемицу не удосужил служанок своим взглядом, но они поняли и выскочили из комнаты. — С чего вдруг? — с удивлением спросил он. — Тебе есть что и кому отправлять? Что еще за «особое» письмо? — Не твое дело. Мне просто нужен гонец, просто нужен, тебе сложно найти мне гонца?! — снова закричала она, но тут же воцарилась тишина, и она поняла, как сильно звенит у нее в ушах. Дайго усмехнулся. Нуи ощущала себя капризным ребенком. — Все разворачивается прямо передо мной. И все же мне интересно, что будет дальше. Я чувствую себя человеком, способным раздавить сотню муравьев, — он наклонился к ней, — но ведь гораздо интереснее наблюдать за тем, как эти муравьи уничтожают друг друга. Самое прекрасное — дать жертве ложную надежду на спасение, а затем отнять. Нуи но Ката тихо шмыгнула носом и выпрямила спину. От прежней истерики не осталось и следа. По ее лицу стекала традиционная косметика. — Все равно своего добьюсь. Дайго, резко развернувшись, покинул ее комнату. У всех служанок и у Нуи стало спокойнее на сердце. Он уже тысячу раз объяснял ей, что людей катастрофически не хватает и он не может дать ей гонца. Все было впустую, и она все еще питала надежду на связь с Мио. Все рухнуло в одночасье и она стала ждать письма от нее. Одна только мысль о том, смогла ли она встретить ее сыновей, приводила женщину в дрожь. Мио стояла на границе, долго вглядываясь в чащу леса. Она решала, уйти ли ей. После тех откровений с братьями Дайго ее нервы знатно потрепались. Она вспомнила глаза Тахомару и поежилась. — Моя задача уже выполнена, полагаю. Как мне связаться с вами, госпожа?.. Девушка достала из кармана мантии уцелевшие письма и бегло перечитала. Затем, решительно засунув их обратно, повернулась. — Я не могу идти с ними рука об руку, — вдумчиво пробормотала она, — но могу устроить слежку. Мио впервые была благодарна службе у Дайго — ее научили не бесполезным вещам. Она накинула капюшон из-за начавшегося дождя и вернулась в деревню. — Мог бы и умалчивать о подробностях, — невзначай бросила Марико и заварила травы. Их запах заполнил собой всю комнату. — Спасибо, — отозвался немного хрипло Тахомару и взял чашу с заваром. Марико по-матерински с интересом смотрела на него, и вдруг он неловко усмехнулся, — я не хотел будить тебя. — Твой крик наверняка слышали все жители, — безобидно сказала она. — Я ничего не могу поделать. Сначала я игнорировал эти кошмары, а потом… Решил, что он посылает мне их. — Кто? — она непонятно сдвинула брови. Тахомару прикусил язык и сглотнул. — Я не понимаю, но этот он — я. Он в моей голове. Скорее всего, мы связаны. Две души в одном теле. — Я не говорю, что не верю тебе, — она страдальчески посмотрела на него. В последний раз на парня так смотрела мать, изображая разочарование. Только сейчас он понял, что та не притворялась. — Но тебе правда нужно беречь здоровье. Голова просто не выдержит таких нагрузок и ты сойдешь с ума. Прекращай. Что-то в тоне Марико имело оттенки предупреждения. А Тахомару сидел рядом, невыспавшийся и лишеный абсолютно всех сил, и понимал, что теряет здесь что-то важное. Он раздосадованно цыкнул. — И что мне делать? — Я хоть и не была нигде, кроме этой деревни, но, — она угрюмо сверкнула глазами, — в жизни не поверю, что никто не пытался помочь тебе. Ты просто отвергал эту помощь. Пусть она была другая, иная. В виде истины, лжи во благо, ты все равно повел себя как недобросовестный халтурщик. Тахомару смотрел на свои руки так пристально, что они начали расплываться из-за слез перед глазами. Его словно отчитывали, как маленького ребенка, и он хотел жалости. Марико словно прочитала все по его лицу. — Жалость разрушает все, что ты преодолел внутри себя. — А я разве хоть что-то сделал, чтобы разрушить это? — Подумай об этом. От Тахомару ускользали ответы. Ответы, без которых жизнь теряла всякий смысл. — Спасибо, — почему-то просипел он, — кажется, я понял, к чему мне идти. — Без проблем, — она простодушно пожала плечами и с них скатились мягкие пепельные волосы. — Хяккимару еще не вернулся? — она ловко перевела тему, и Тахомару, медленно пьющий успокаивающий отвар, едва не подавился. Его щеки побагровели и он уставился на женщину, как на врага. — Сказал ведь, что ненадолго уйдет. Марико вздохнула и потерянным взглядом посмотрела в сторону окна. — Я думал, он еще спит, — отозвался парень. — Я думала, ты более внимательный, — парень посмотрел на нее, — смешной ты, еще скажи, что это я тебя ночью успокаивала, когда ты вскочил от кошмара. Парень вздрогнул. Те ясные, светящиеся во тьме глаза, были обращены на него. Холодные руки трясли за плечи. Обнимая, он вдыхал другой запах волос. — Серьезно? — Марико безнадежно посмеялась и закатила глаза, когда Тахомару попытался сказать что-то вразумительное, — Ками милостивый… — Но ведь… Он тряхнул головой, видимо осознав, что не правильно давать женщине повод заставлять его краснеть. Он состроил серьезный вид, но Марико только сильнее рассмеялась. Все попытки Тахомару исправить положение потерпели крушение. Он следил за тем, как все уважение, что она показывала, угасали в ее глазах: для нее перед ней сидел испуганный и смущенный парень. Вероятно, так и было. — Я рад, что тебя это развеселило, — Тахомару встал, даже не заметив, как перешел на «ты». — Постой, извини. Я правда хочу помочь тебе, слишком уж ты забавный. И вы с братом помогли не только мне, но и всей деревне. С каждым словом ее голос обретал серьезность. — Послушай. Я укажу тебе путь, и когда вы снова отправитесь, следуй по нему. Не сворачивай, просто иди по этой дороге, она приведет к довольно крупной деревне. У вас будет возможность неплохо подзаработать, потому что до меня дошли слухи, что там хозяйничает демон — стали пропадать дети. — Марико-сан, — Тахомару прямо посмотрел на нее, — спасибо. Я готов уничтожить любого демона, чтобы страна не оказалась изничтожена. Марико увидела его пустые глаза и вздохнула, вручая ему ведро. — Тебе надо прогуляться. Набери мне воды из колодца. Приготовлю что-то необычное. Тахомару взял ведро и с тяжелыми мыслями направился к выходу из дома. Как только он оделся и покинул его, он тут же ощутил, как ему все это время не хватало воздуха. Мелкими перьями на землю падал снег. Он поймал несколько снежинок, но они растаяли на его ладонях прежде чем он успел рассмотреть их. Парень вдохнул морозной свежести, поправил взъерошенные волосы и пошел искать колодец. У Марико был слишком маленький двор, поэтому он, ударив себя по лбу, вспомнил, что видел колодец в центре деревни. Пока Тахомару шел по пустынным улицам, он думал. С того момента, как они с братом покинули дворец, прошло уже несколько месяцев, они преодолели многие трудности, и сейчас, когда его голова была затуманена пеленой сомнения, младший Дайго с тоской вспоминал те дни, когда пытался стать к Хяккимару ближе. Он всегда испытывал к нему нездоровый интерес, и с каждым днем этот интерес становился зависимостью. Тахомару остановился, заставив несколько снежинок под его ногами захрустеть, и прикусил язык. Почему-то именно сейчас, когда уже выпал первый снег, он вспомнил самый теплый праздник несколько лет назад. Дворец был украшен по всем правилам. На удивление царила спокойная, даже почти религиозная атмосфера. Крыши сияли украшенными гирляндами, со всех сторон благоухали прекрасные императорские цветы, за которыми тщательно ухаживали. Ни одна пылинка не пролетала мимо, даже слуги были одеты в лучшую праздничную одежду. Этот день много что значил для семьи Дайго. Это вошло в традицию ещё с древних предков Кагемицу — первых завоевателей страны — и ныне самой могущественной империи. Праздник обещал много интересных традиционных обрядов в память о предках. С первыми лучами солнца все должны были уже бодорствовать, умыться водой, которая всю ночь стояла под долголетним кедром — символом власти и процветания. Затем на протяжении дня все в замке — даже слуги — дарили друг другу маленькие расшитые золотыми нитями мешочки красного цвета. Были танцы с веерами, различные вкусности, и под всем этим крылось благое поминовение и высказывание уважения духам умерших предков. А вечером члены семьи собирались у тихого озера и исполняли ритуальную молитву под звон гонга. Никто во дворце не ждал этого дня так, как Тахомару. Вернее, ждал он любой день. Как только он ощутил угасающие нотки длительного сна, тут же потянулся и зевнул, а затем резко подскочил. Погода была замечательная, а легкий морозец февральского утра заставил поежиться. Тахомару быстро умылся и, не вытираясь, сложил руки в безмолвной молитве, а затем выскочил из комнаты. Он бежал по коридору, отчаянно горя желанием подарить матери расшитый красный мешочек. Он делал его с особым усердием, и пока дворцовые швеи ив панике наблюдали за его действом, он представлял, как дарит этот мешочек родному человеку. На самом деле, это было единственное, чего он с нетерпением ожидал. Миновав повороты, он вздрогнул от неожиданности, когда заметил бледное лицо старшего брата, в которого с разбега врезался. — Осторожнее, — почему-то выпалил Тахомару, бережно сжимая в двух руках мешочек. — Почему ты мокрый? — Хяккимару стряхнул со своей парадной одежды невидимые капли и посмотрел на него, ожидая объяснений. — Я думал, вы лучше меня знаете, старший брат, — подстегнул Тахомару, — традиция и все такое. — Я понял. — Вы уже подарили матушке мешочек? — Уже давно. Не все же спят так долго, как ты. Хяккимару, как показалась младшему, на мгновение приподнял уголки губ в невидимой улыбке. Тахомару почему-то это только сильнее раззадорило и он стал нетерпеливо виться вокруг него. — Старший брат, я приготовил и вам подарок, — лукаво прищурившись, произнес он. — Надо же, — безэмоционально отозвался старший, — ты меня почти заинтриговал. — А вы как всегда холодны, мой уважаемый, — Тахомару протянул ладонь, бестактно коснулся его щеки, и Хяккимару тут же недовольно убрал его руку. — Надеюсь, вы придете посмотреть на мой танец. Я исполню его специально для вас, мой старший братец, — Тахомару улыбнулся так, что Хяккимару подумал, будто он шутит. В прочем, он так и подумал, но странный огонек в сумасшедших глазах младшего не давал ему покоя. — Юношам не положено. — Кто сказал? — искренне удивился он, — Ах да, припоминаю, такое правило было. Но если вам не изменит память, то в дни праздников ничего об этом не упоминалось. Хяккимару недовольно прыснул, на что Тахомару только рассмеялся и самодовольно положил ему руки на плечи. Слишком интимно. — Насколько мне известно, старший брат, — понизившимся голосом пробормотал он, — трогать кого-то тоже нельзя. — затем он прыснул как ни в чем не бывало и пошел дальше, бросив напоследок: «Поэтому сегодня вы сможете насладиться моим танцем для вас и моими касаниями для вас». Тахомару рассмеялся, а Хяккимару покачал головой, тяжело вздохнув: «Уже взрослый, а все равно ветер в голове». — На этом, полагаю все. — сказал Кагемицу после танца с веерами, и это было больше похоже на вопрос. Тогда Тахомару подскочил со своего места, слегка наклонился к нему и спросил: — Отец, можно мне? Сначала он не понял, чего хотел сын, а затем, увидев, как он мнется, нетерпеливо глядя краем глаза на уходящих танцовщиц, осознал. Брови резко поднялись вверх. — Ты никогда не танцевал. И уж тем более не просил. — Но я хочу, прошу, отец. Всего один раз. Это подарок. — Тахомару улыбнулся странной улыбкой, глядя на Хяккимару, сидящего на другом конце — возле матери. Тот от удивления едва не вскочил сам. — Если это действительно так и ты сильно хочешь… — Кагемицу наконец махнул рукой, мол, делай что хочешь. Тахомару резко поднялся, соскочил со своего места и спустился вниз, к гейшам и застенчиво стоящим в стороне майко. Он попросил два больших алых веера. Они поклонились и отдали ему веера, удивленно переглянувшись, когда он вышел в центр. Самоуверенный взгляд Тахомару ни на секунду не задержался на ком-то. Кроме Хяккимару. Он смотрел только в его глаза со странной улыбкой на губах. Кагемицу с интересом прищурился, а Нуи но Ката с недоумением смотрела на младшего сына и взглядом спрашивала, что это значит. Тогда Тахомару махнул рукой в сторону музыкантов. Воцарившуюся тишину прорезало мягкой мелодией. Она плавно разлилась, отдаваясь эхом, и Тахомару, прикрыв глаза, отсчитывал ритм, ловил его, пытался ухватиться за одну единственную резкую ноту. И с первым выделяющиимся из всего строя ударом он шагнул, плавно повернулся и, медленно, гибко, словно тростинка, поклонился в сторону родителей. Хотя теперь он сомневался, что сделал этот поклон для родителей — изначально все планировалось только для брата. Далее уже музыка подстраивалась под его ритм, а не он. А Хяккимару, уловив его острый взгляд, направленный на него, отвернулся, глядя куда-то в другую сторону. Тахомару это раззадорило и добавило в кровь огня. Он поймал ритм, и теперь под стройные тонкие отголоски флейты плавно двигался в стороны, прогинаясь почти до самой земли, а при ударах в барабаны, делал выпады, резко крутился, взмахивал руками с веерами, как крыльями. Его парадная хакама и хаори поднималист и опускались вместе с танцем. Его охватил огонь, он чувствовал, как в каждом движении его тело начинает жечь, гореть, плавиться, и с каждым разом все сильнее, и сильнее, и сильнее… И все под взглядом Хяккимару, который просто не мог отвести глаз от его огня, его страсти. Тахомару довольствовался полученным вниманием с желаемой стороны. — Ты не смотрел на меня сначала. Хоть я и пытался поймать твой взгляд. — он медленно положил свою ладонь на его ногу, чуть выше колена. — Должен признаться, это немного огорчило меня. В полумраке комнаты слабо горела лампада. Зажженые в честь праздника благовония приятно дурманили голову. — Я был в смятении. Не думал, что ты действительно это сделаешь. Тахомару довольно улыбнулся, как будто только этих слов ждал от брата всю свою жизнь. — Значит, я смутил тебя? Внутри тебя разгорелся огонь? А щеки запылали жаром? Младший наклонился в его сторону, но руку с ноги не убрал, опираясь на нее. — Нет. — сказал Хяккимару, и сам не понял, правду или нет. — Просил тебя не принимать меня за девицу. — Ты так прекрасен в этой традиционной одежде. Твои глаза как будто сверкают. Они преисполнены, в них жажда чего-то. Ты очень красив, мой старший брат. Я хочу поцеловать тебя. Хяккимару от недоумения и странного смущения уставился на него, как на не родного. А Тахомару воспользовался этим преимуществом, слегка поднялся и накрыл его губы сдержанным сухим поцелуем. Сквозь воцарившуюся тишину было слышно, как сильно колотится сердце старшего Дайго. — Что это было? В ответ он получил довольный смешок. Тахомару держал в обеих руках тяжелое, наполненное водой ведро. В какой-то момент он не удержал и резко опустил его на землю. Внизу живота ныло, и он погладил заболевшее место. Перед глазами всплыла их вчерашняя ночь. Несмотря ни на что, Хяккимару действительно был несколько груб. Тахомару был уверен, что такого больше не случится. В конце концов это он рассчитывал быть на его месте. От холода его щеки и костяшки пальцев покраснели. Он вспоминал, печально улыбался и нес ведро обратно в дом Марико. Дайго и вправду развеялся, голова уже не была так забита тревожными мыслями первостепенной важности. Тахомару смотрел на свои руки — они заметно изменились; то были уже не те изящные руки без мазолей, неосторожных царапин и аллергической сыпи от холода. Под ногтями запеклась кровь, что несколько метафорично отпечаталось в голове парня — его руки в крови. Он едва смотрел по сторонам и прислушивался, погруженный в сознание, и услышал позади шаги слишком поздно. Его руку, держащую ручку ведра, накрыла теплая ладонь. — Хочу помочь, — пронесся, словно морозный ветер, голос над головой. Тахомару вздрогнул и поднял глаза. Несколько секунд он глупо смотрел на невозмутимого Хяккимару, и резко одернул руки, спрятав за спиной. Внизу живота снова прошлась тянущая волна приятной боли. — Ты что? — Где ты был? Хяккимару по-удобнее взял ношу и медленно пошел за младшим. Тахомару старательно прятал лицо. — Марико сказала, что старец, живущий на другом берегу, за мостом, способен помочь. — Какой еще старец? Ты к нему пошел? Почему меня не разбудил? — Ты с трудом уснул под утро. Это было бы не вежливо с моей стороны. А насчет старика, — Хяккимару вздохнул, и холодный ветер немного растрепал его волосы, — с влиянием Марико нам поможет каждый в деревне. У него есть нужные нам вещи. Тахомару, как бы ни пытался, не мог скрыть тени сомнения и страха. Отчасти из-за будущего, которое им предстоит пройти, и из-за того, что было накануне ночью. Тахомару не допускал неловкого молчания. — Зимой искать демонов… будет не просто. — Будет не просто, — подтвердил старший брат, — но ты не думал насчет пополнения? — Чего? Руки парня опустились и он впервые прямо уставился на брата, как на идиота. — Проводник. Нам не помешает лишняя пара рук. — Хяккимару, ты что, с ума сошел? — взъелся младший. — Я не верю, что это ты говоришь. Какой еще проводник? У нас не прогулка синрин-йоку*, мы на нежить охотимся. Старший брат смотрел на него долго, испытующе, и в его пустых глазах то и дело мелькали отражения, как в фарфоровых глазах куклы. — Говорят, это мальчишка. Несколько младше тебя. Тахомару истерично захохотал, погладив затылок. Земерзший нос покраснел. Он прищурился и посмотрел на брата. — На кой черт, спрашивается, нам мальчишка? Мы и до этого неплохо справлялись? В его глазах читался вопрос. — Он долгое время путешествовал и много где был, наверняка много знает. Это будет нам на руку. — Не могу поверить, Хяккимару! Понимаешь, одно лишнее движение и либо он, либо мы все скончаемся от лап демона. Мы себя едва защищаем и выживаем, а тут еще за каким-то беспризорником приглядывать! — Тахомару привстал, чтобы казаться с ним на одном уровне. — Я не ради няньки для какого-то побирашки покинул дворец. Хяккимару ничуть не изменился в лице. Он поставил ведро на землю и сложил руки на груди, изогнув брови, отчего его лицо приобрело оттенки властности. Они долго смотрели друг другу в глаза, пока Тахомару не сдался. Он прыснул и опустил голову, пряча шею в воротнике. — Ты стал еще более невыносимым. — Да-да, — передразнил старший, вздохнув. Он взял ведро и пошел за ним к Марико. Женщина уже начала волноваться, немного поворчала, что Тахомару пропал, а затем забыла. Воспользовавшись свободным временем, парень решил найти оружейника и пойти к нему с братом. Оружие Тахомару из-за разных условий покрылось ржавчиной, но катана Хяккимару, которую когда-то им подарил монах, была целая и невредимая, как будто только выплавленная. Денег у братьев было не много, поэтому попросили помощи у Марико. Она обещала, что оружейник поможет им без платы. Когда они снова покинули дом, Хяккимару остановил младшего, мягко коснувшись его руки. Приятное чувство в животе напомнило Тахомару бабочек. Он сделал максимально непонимающее лицо, когда старший медленно притянул его к себе одной рукой. Их тела слились в одно. Хяккимару прямо смотрел в его глаза. Покраснешие явно не только от мороза щеки младшего его забавляли. — Ты себя хорошо чувствуешь? Его тихий, бархатный, мягкий голос донесся до Тахомару словно через вату в ушах. Как во сне он замедленно кивнул, не отводя взгляда — ему впервые не хотелось этого делать. — Ты был немного груб со мной. — Прости. Тахомару смотрел и видел. Видел, с каким трудом ему дается это все. Его личность была не права, никто был не прав, когда говорил, что Хяккимару — жестокое орудие, не способное на искренние чувства. Он пытался, и Тахомару знал это, поэтому не мог винить его в том, что, разумеется, допустил ошибку. Хяккимару правда было жаль. Он склонился перед ним, взял его похолодевшие руки в свои и поцеловал ладони, глядя в глаза младшему. — «Я твой брат, и какие бы между нами ни были отношения, я больше не причиню тебе боли». Тахомару правда хотелось верить. Он открылся его душе, влюбился. Как уже когда-то давно. — Ты моя зима, Хяккимару, — его голос исказился странной интонацией. Старший Дайго непонятно заморгал, а Тахомару выдохнул — он не планировал говорить это вслух. — Понимаешь, как все сложно? Нас ждет пустота. Я чувствую это. Хяккимару опустил его руки. Снова между ними образовался разлом. Он не мог отрицать слов парня, потому что сразу все понял. — Зима так зима, — его губы изогнулись в грустной улыбке, — но ты моя весна. — «Ага, самая холодная, грязная, пустая. Уродливая.» — саркастично отозвался в голове Тахомару голос. Старший повернулся и зашагал по рыхлому снегу вперед. Тахомару хотелось кричать ему в спину, но вместо этого он проглотил слезы в душе и, игнорируя покалывание в пояснице, пошел следом за ним к оруженнику. Снег шел весь оставшийся день. К ночи выпало его уже достаточно, чтобы мешать ходить. В душе младшего Дайго каждую секунду выла неприкаянная вьюга, леденя раненое сердце. Марико отпустила парней с трудом, как будто этого ничтожно малого срока ей хватило, чтобы привязаться к ним. Она провожала их на рассвете в путь, твердо наставляя зайти к старцу на краю деревни. Затем сказала, что рано или поздно они еще встретятся. Тахомару так не думал.