Девочка

— Чувства можно понять, но не при всех же в школе. — Простите нас, простите! Я объясню ей, как можно себя вести, а как нет. Под ногами вместо пола — ил. Серая трясина завораживала и втягивала в себя ступни. Икры. — Имир, ты ничего сказать не хочешь? — А? Толчок в плечо рассеял иллюзию, когда ил добрался до середины бедра. — Имир, ты не хочешь сказать, как сожалеешь о своём поведении? Она подняла взгляд на мужчину. Директору школы наверняка часто оборачивались вслед: ему перевалило за сорок прошлой осенью, а лицо сохраняло свежесть, знакомую актерам рекламы омолаживающих кремов. Впрочем, это могло быть заслугой безбедной и бездетной жизни завидного жениха. Имир редко вдавалась в подробности чужой личной жизни, однако была уверена, что и святому Эрвину Смиту есть о чем сожалеть. Любой здесь делал ошибки, но сожалеть и извиняться должна только она. — Э… Что? То есть, да, конечно. Я очень сожалею. Можно теперь идти? Она словно спала неделю и только что проснулась. А может, спала целый год. В любом случае, срочно нужен воздух. Да, точно. Воздух. Негнущиеся ноги повели к двери. Ступни тонули в иле, и она с трудом их переставляла. Чужая рука сжала плечо. — Отпусти. — Ты хоть думаешь, что делаешь? Думаешь, как меня позоришь? — Да пошла ты в жопу, — она отпихнула женщину от себя. Жест оказался яростнее, чем ожидали обомлевшие участники сцены. Имир и сама удивилась, но безразличие вернулось быстрее. Плевать, что они подумают. Им всем просто надо пойти в задницу. Она поспешила их об этом известить. — Идите в жопу вы все, понятно? Манала я в рот тебя, — Имир ткнула матери в грудь, — тебя, — палец указал на директора, — и всех в этом мире. Можете меня отчислить, можете хуйца соснуть — просто оставьте меня. Коридоры встречали пустотой и провожали эхом, улыбались со стен фотографиями примерных учеников, смеялись поддерживающими лозунгами. Один из них — когда-то её любимый — гласил, что молодость всеоружна. Оружие ее молодости — доверчивость и глупость. Когда она увидела Хисторию, то думала, что сможет пережить её предательство. Хотела простить её предательство, принять то, что любила иллюзию — но иллюзии рассыпались осколками внутрь. Собственное бессилие перед реальностью будто текло кислотой по ранам, и она думала, что закричит, но вместо этого только крепче сжимала телефон. — Ну, как всё прошло? — голос Саши раздался быстрее, чем стих первый гудок. — Где ты? Она удивилась собственному тихому голосу. Хотела повторить сказанное, но Саша услышала. Услышала и хорошо всё поняла. — Я в школе, сейчас с занятий свалю. — Подойду через двадцать минут. Эти двадцать минут Имир никогда не вспомнит. Не вспомнит, как дошла, как не прыгнула под тачку и как в принципе не свалилась. Она шла с чёткой целью — дойти, и не знала, что будет делать, когда это случится. Возможно, произойдёт магия и все раны заживут, а может, они просто покурят и разойдутся по домам. Но вот она увидела Сашу. Саша подбежала, чтобы обнять. Голова оказалась на её плече, а первые слезы получили свободу. Она никогда не думала, что может так болеть. И знать она этого не хотела.

***

*** Мама выскочила, как только хлопнула входная дверь. Вряд ли она ожидала увидеть в полночь трезвую дочь, но Имир в тот вечер не смогла выпить даже пиво. Неизвестно, понимала ли подобные состояния женщина, которая за жалкую минуту могла испытать ярость, истерику и приступ безграничной любви. Сейчас ей была интересна только кровать. — Чего смотришь? Ботинок приземлился на отведенную полку. Прежде чем ответить, женщина проследила, как это произойдет и со вторым. — Давай поговорим. Пойдём, — исчезая за дверью кухни, она спокойно повторила, — пойдём. Видимо, кровать подождёт. Чай был холодный, покрылся матовой плёнкой и кислил. Кипяток подливать не стал никто. — Тебя на месяц отстранили от занятий. Как собираешься готовиться к выпускным экзаменам? Имир неопределенно повела плечом. Экзамены волновали её в последнюю очередь. Бокал матери приземлился на стол слишком резко. Имир почти с ликованием отследила этот жест и с улыбкой готовилась к крику, но ее настигло разочарование — лицо напротив оставалось спокойным, как и прежде. — Послушай, Имир... Осторожность, с которой прозвучало собственное имя, делало его чужим. Имир отставила бокал, желая послушать. Кажется, женщине, которую она звала мамой, тяжело давался этот диалог — они привыкли к беседам на повышенных тонах или к отсутствию их вовсе. Откровенно говоря, Имир не могла вспомнить, когда они в последний раз спокойно обсуждали хотя бы покупки домой. Даже если всё покатится в бездну и они разругаются, Имир было любопытно. Должна же быть причина такому озабоченному выражению лица и непривычной осторожности. — Я не смогу понять твои чувства к девушке. Но я могу понять, что ты любишь. Твоего отца я любила так сильно, что всегда считала тебя своей дочерью. И я до сих пор не могу смотреть на других мужчин. Могла ли она ожидать этих слов? Могла ли она ожидать, что этот человек вообще будет откровенен? Вряд ли. Но меньше всего Имир ожидала того, что услышит после. — Может, всё это с тобой происходит, потому что я плохая мать, — мама отхлебнула из бокала, который крепко сжимала. — Может, если бы мы жили лучше, если бы я была лучше, ты бы не полюбила девушку? Не знаю, но ты должна понимать — какой бы плохой матерью я ни была, ты остаешься моей дочерью. Пусть и не я тебя родила. Потому давай решать вопрос твоего будущего. Лицо напротив стало размытым, а голос заглушил шум в ушах. Этот шум нарастал, смешался с всхлипами. Где-то далеко раздались шаги. Вновь ее голова оказалась прижата к кому-то. — Давай уедем, — пальцы сжали чужую футболку, застиранную дешёвым порошком, — пожалуйста, давай уедем куда-нибудь. Я тут не выдержу. — Давай. — Она меня использовала. Использовала, понимаешь? — Понимаю. — Мам... И больше ничего не было, кроме громких всхлипов и надрывного шепота. Кажется, она с рождения столько не плакала, как в один паршивый день.

***

Месяц сопровождал запах чистящих средств и сортировка нажитого имущества. Что-то отдать в церковь, что-то выкинуть, что-то забрать с собой — три кучки были такими скудными, что Имир становилось жутко. Однако, освобождаясь даже от мелочей, она чувствовала, как тяжелый узел в груди слабел. Натирая плитку до блеска, она словно вычищала грязь из головы. Смывая желтый налет с белых кружек, она смывала тоску. Квартира должна быть освобождена на следующий день после экзаменов, и Имир ждала этого дня. Возможно, оставив за спиной этот город, она отпустит и то, что в нем случилось. Как можно было поверить, что Хистория реально ею заинтересовалась спустя столько лет в одной школе? Имир часто её видела в окружении подруг и одноклассников, но даже смеясь она выглядела так, будто не знает, что делает. Хистория врала себе. Как можно было поверить, что она будет честна с Имир? Имир больше не плакала с того дня, а тяжелая обида отпускала с каждой выброшенной вещью, с каждой вымытой чашкой, с каждым вычищенным уголком. Огромная, всеобъемлющая, она превратилась в кляксу, которую сотрет вид нового города из окон поезда. Так она думала. Но вот Хистория на пороге, невозможно красивая и грустная, и что-то внутри Имир проснулось. Что-то уснувшее — или убитое — пробудилось, чтобы терзать душу с новой силой. Дешевый чай, который покупала мама, каждый раз оставлял желтый налет, а Хистория дарила ту же радость и боль, от которой Имир так усердно избавлялась. Имир смотрела на неё и понимала, что не разлюбила.

***

Если бы они родились в мире, где людей поедают титаны, в нём не было бы места ссорам. Люди сплотились бы вокруг общего врага и победили. Или стремились бы к победе. « — По своей сущности люди — идиоты, — Имир усмехнулась, — они никогда не сплотятся вокруг общего врага. Они останутся врагами друг для друга» Привычный низкоэтажный дом, привычная обшарпанная дверь. « — …будь взрослой. Это больно, но полезно.» Когда голос Эрена прозвучал в голове, она потянулась к дверному звонку. Кухня, гостиная, комната — за месяцы отсутствия ничего не изменилось. Ни шторы, ни ковёр на полу. Только вещей на полках стало меньше, а в гостиной валялось несколько дорожных сумок. Когда Имир ставила перед ней кружку с чаем, в голове возник навязчивый образ одного из вечеров. Тех, когда всë было хорошо. Хистория была уверена, что и не запомнит ни один из них, но теперь перед глазами навязчиво стоял образ улыбающейся Имир, чей рассказ она остановила поцелуем. Её лицо, её взгляд, весь образ отличался от той отрешенной версии, что сидела напротив. — Как экзамены прошли? Руки вертели кружку, но пить из нее не было желания. Имир, напротив, сделала большой глоток. Она тоже чувствовала, насколько дискомфортна для них тишина? — Нормально. Всë на высший балл, так что даже пометка «Пересдача» не помешает поступить. Губы Хистории дернулись. Эта пометка делала плохую славу для любого выпускника. Школьная программа даже в таких лицеях, как «Лейб», не была слишком сложной, основной упор на выбранную специальность был в вузах, и если выпускник что-то пересдавал, то, по мнению комиссии, был или бездарем, или не ладил со школьными правилами. По милости Хистории эта пометка украшала аттестат Имир напротив всех сданных предметов. — А вещи… — Хистория кивнула в сторону коридора. — А, это, — тонкие губы сжались. — За внешней стеной недвижимость дешевле и есть даже неплохие вузы, так что мы переезжаем. Что-то внутри болезненно сжалось. Они переезжают из-за случившегося. Значит, Имир больше не появится в этом городе. Если бы Хистория знала, в какой ад превратятся две жизни из-за нескольких фото, разбила бы дома все зеркала. Проглотив слёзы, она выдавила первое, что пришло в голову: — Я рада, что ты всё хорошо сдала. — Я тоже. Молчали. Имир не спрашивала, а Хистория о себе ничего не рассказывала, и исчезающий чай подгонял к тому, чтобы объяснить цель визита. Вряд ли Имир ожидала, что бывшая подружка в вечернем платье и с опухшим лицом явится просто поболтать об экзаменах. — Имир… — Если ты паришься о случившемся, то ни к чему. Не думай об этом. Улыбка — последнее, чего Хистория ожидала от Имир. Не здесь. Не в такой ситуации. Не после произошедшего. Имир взбалмошная, дерзкая, яркая. В ее тоне всегда читалось, что она хозяйка ситуации, но сейчас она звучала так далеко и чуждо. Словно Хистория общалась с кем-то, кого знала меньше десяти минут. А Имир уходила всё дальше — отвлекалась на пейзажи за окном, рассматривала кружку и в конце концов потянулась к тумбочке. В следующую минуту на столе оказалась пачка вафель. — Ты правда на меня не злишься? — удивление в тоне было столь отчетливым, что даже Имир остановилась на секунду. Поняла ли она, что Хистория удивилась появлению вафель, а не отсутствию обид? — Конечно же, нет! — растерянность быстро исчезла, и шум в голове заглушил хруст. Совершенно неуместный звук для ситуации. — О чем речь? Всегда пожалуйста. Мне и самой эта ситуация помогла. Вафля исчезла за долю секунды. Хистория редко их ела, зато Имир такие истребляла упаковками. — Чем тебе эта ситуация помогла? — Да многим! — в голосе Имир мелькнуло веселье. — Я сначала злилась, весь мир ненавидела, а потом подумала — классно же! Из моего окружения ушли люди, которые только использовали меня. Остались самые верные… — Я не использовала тебя! — Кружка стукнулась о столешницу. Имир предостерегающе вытянула руки. — Тише-тише, кружку разобьешь! Ты чего это… Она негодующе цокнула языком, но вновь улыбнулась. Шлёпнула тряпку на появившуюся лужицу чая. Белая ткань быстро стала желтой. — Смешная ты, Хистория, — раздался очередной хруст вафли. — Юзнула меня, лишь бы не опозориться, а теперь говоришь, что не использовала. Если ты думала, что придёшь, отлижешь мне, и я всё прощу, то напрасно на это надеялась. Я не прощаю враньё. Руки и ноги задрожали. Взгляд Имир — всегда спокойный и пронзительный — был острее сотен бритв. Хистория обняла плечи, но не в желании согреться. Ей было страшно, что бритвы оставили на ней порезы. — Нет… Всё совсем не так, — голос дрожал так сильно, что она и сама не разобрала сказанного. Но Имир, кажется, всё поняла. И разозлилась. — А как?! — в этот раз её кружка ударилась о стол. — А как ещё? Давай я расскажу, хочешь? — она перегнулась через стол и заговорила прямо в лицо, продолжая резать каждым словом. — Тебя вечно шпыняли в твоей семье, не воспринимали как её часть, и в один прекрасный день тебя всё задолбало. Ты решила стать плохой, побыть бунтаркой, но вот незадача — твоё бунтарство оказалось в чужих руках, и тебя схватили за горло. И ты подумала: я лучше спасу себя, чем буду честным человеком. Но ты не плохая и не бунтарка. Ты просто дурочка, Хистория, которая даже не удосужилась попросить, чтобы тебе эти фотки показали! Сказанное было похоже на сотню молний, что с грохотом прорезали небо. Фотки. Не показали. Секунду. Хистория отчаянно шарилась на полках своей памяти в поисках воспоминания, где Мина показывает фото. На лбу выступила испарина. Это невозможно. — Нет… — Да! — ладони Имир ударились о столешницу. — Да, Хистория, да! Она тебя наебала! У нее не было ни единой фотографии! А ты как последняя идиотка пошла выполнять то, что скажут, лишь бы папочка не отругал, — в глазах Имир блеснули слёзы, когда она заговорила спокойно. — Я не считаю, что опозорилась. Не считаю плохим признаться кому-то в любви публично. Но я не прощу тебя за то, что ты была готова навредить мне, лишь бы спасти свою шкуру. Длинные пальцы Имир дрожали. Хистория хотела накрыть их своими, но сжала край платья сильнее. Она не заслуживала её. Не заслуживала нежности, правды и даже этого разговора. Не заслуживала всего, что подарила Имир. Ей хотелось сказать так много, но она не нашла сил сказать даже «Прости». А если честно, не нашла в себе сил услышать «Не прощаю», потому молча, вытирая сухие глаза, прошла к входной двери. Сумки, зеркало, гвозди-вешалки — всё это останется в прошлом. И она осознанно позволила этому случиться. Асфальт был похож на ил, когда она шла по пустынным улицам. Она не знала, куда — просто шла и пыталась не утонуть в собственном горе. Сказанное продолжало звенеть в голове, эхом преследовало её шаги, и что-то в этом было слишком нереальным, чтобы случиться. Если бы в этот момент она упала, то осталась бы лежать на том же месте. Она шла, тихая, одинокая.