Отражение в зеркале

      Плошка с горячей похлёбкой греет заледеневшие руки, зайчатина пополам с дикими травами — нездешними, пахнущими степью и горячим марчанским солнцем — наполняет рот слюной.        — … здесь в старые времена подземный храм Фалон’Дина, и сверкали его галереи тысячей кристаллов, и летали под его сводами стаи священных сов, чёрных, как сама тьма…       И то правда — где ещё быть чертогам Друга Мёртвых, как не под землёй?       У сказительницы Лавеллан — тощей и, наверное, такой же древней, как дубы леса Бресилиан — истории немного другие, не такие, как у хагрена Пайвела, но голос у неё тоже сильный и певучий — не хочешь, а заслушаешься.       Наверное, ей не в первый раз приходится прятать семена раздора за ласковым напевным словом и жарким пламенем костра.       И уж точно не в последний.        — Стерегли тот храм две тысячи зорких лучников, и лишь Диртамену, божественному близнецу Друга Мёртвых, позволено было пройти мимо них…       Фалон’Дин и Диртамен — тени и отражения друг друга, неразделимые, будто смерть и тайное знание.       Хагрен Пайвел говорил, что тем, кто носит на лицах знаки божественных близнецов, тоже непременно суждено стать друзьями иль возлюбленными, рука об руку идти по тропам предков.       Терон криво усмехается в плошку. Интересно, назовёт ли Мерриль братом стриженого скуластого юношу, что сидит ныне по левую руку от Хранительницы Дешанны? Отдаст ли имя Первой добровольно?       Второй Лавеллан — кажется, его зовут Маханоном — еле заметно улыбается, слушая сказительницу, и по его широкому открытому лицу расходятся тонкие совиные переплетения — яркие, резкие, едва ли пережившие две луны.        — Хранительница представила меня Творцам в долине близ Викома, — негромко поясняет Маханон, встретив его взгляд. — Там… хорошее место, место силы, место древних. Было немного страшно, но я знал, что отец смотрит на меня и гордится.       Ну конечно. Лавелланы чтят обычаи предков, а значит, валласлин Маханону нанесли без тайны от богов иль смертных, под ярким белым солнцем, от которого не скрыть ни гордости, ни бесчестья — гримасы боли или, того хуже, постыдного крика.       Хранительнице Дешанне было нечего прятать и не за что опасаться.       Некогда в клане Сабре было так же.       Но вот уже пять зим из Тероновых девятнадцати доблесть или позор вступающего в возраст наблюдают только Хранительница да плотно запахнутый полог её аравеля.

***

      До полуразрушенных статуй Творцов за лагерем Терон добегает в три прыжка, не успев даже сбить дыхание.       Ему сейчас следует быть с Тамленом и прочими перед аравелем Хранительницы, направляя мысли и молитвы к той, что входит в возраст, помогая ей выдержать боль от письма на крови, с достоинством принять благословение Хранителя Тайн.       Как будто это имеет какое-то значение. Все знают, да не говорят вслух, что Хранительница изменила древний обряд только лишь из страха потерять выстраданную Первую, а потому Мерриль ничего не грозит. Лучше ущербная ученица, чем никакой.       Он тихо опускается на колени перед изъеденной временем статуей и прикрывает глаза.        — Могучая Гиланнайн, прекраснейшая из Творцов, твой знак приму, к тебе обращаюсь.       От голода, волнения и почти бессонной ночи мутится голова, а слова путаются, выходят шершавыми и глупыми. Не такими, как думалось долгими ночами до.        — Мне ведомо, что отец всегда звал тебя в час нужды, и ты всегда слышала. Ты дала ему могучий дар, так не откажи и его недостойному сыну. Каплю, хоть каплю дара, слышишь, великая? Я… приму его с честью, я не осрамлю тебя перед прочими, я стану хорошим Хранителем! Мерриль, она… её дар умеет только разрушать, она так и не стала среди нас своей, она не сможет вести клан, не сможет приумножить знания, не сможет сберечь даже того, что осталось.       Богиня молчит, в его крови не закипает дар, а мир не искажается могуществом Тени, как написано в старых фолиантах Хранительницы.       Он в бессильи закрывает лицо руками, скорчившись у подножья статуи — не хватало ещё разреветься перед собственной инициацией! Почему он вообще решил, что Мать Галл ответит?! Ведь всем известно, что Творцы говорят лишь с достойнейшими.       Волос касается ласковая рука, и он, встрепенувшись, поднимает голову.        — Я знала, что найду тебя здесь, дален. Разве ты не должен быть на церемонии?        — А ты?       Мама молча садится рядом с ним на траву, удобно подобрав под себя ноги. На ней белое праздничное платье, но пальцы судорожно сжимают тяжёлый меч сильванова дерева — мама, верно, опять решила, что Терону что-то может грозить вблизи лагеря. Кажется, она так и не может забыть страшную ночь, которую довелось пережить лишь ей и другой маме — той, что потом умерла родами, приводя Терона в этот мир. Ночь, в которую не стало отца и всего клана Сурана.        — Здесь я нужнее, — наконец говорит она.       У мамы тёплые руки и горькая улыбка. Она хотела бы забыть, а он отдал бы всё, чтобы помнить.        — Спасибо, мамочка.       Они сидят рядом, пока рассвет не вступает в свои права, а со стороны лагеря не раздаются приветственные крики. Мерриль — кто бы мог подумать! — прошла обряд, и сейчас Хранительнице нужно будет немного отдохнуть, съесть лепёшку пополам с галльим молоком, прежде чем браться за резец снова, прежде чем представлять Творцам его, Терона. Время ещё есть.        — Значит, всё-таки Мать… Галл, дален? Ты точно решил? — нарушает молчание мама. Она хмурится, будто ей больно или нехорошо. — Этот знак ведь на всю жизнь, и ошибкой было бы… Быть может, попросишь о милости Фалон’Дина?       Терон хмурится тоже.        — Чтобы быть тенью Мерриль? То, чего хотите вы с Хранительницей… Я того не желаю. Мне она не по сердцу, и я скорее подарю шкуру Тамлену!       Быть может, он немного кривит душой, но… Мерриль калечна даром, а он обделён им вовсе, он будто слеп и глух, будто погребён заживо в слабой оболочке, а отражение в зеркале будто издевается над ним. Разве следует ждать добра от их союза?       Мама лукаво улыбается, будто знает всё на свете.        — А могучий Эльгарнан? А Охотница Андруил? А…        — Я же говорил, что делаю это не только в память об отце. Милость Матери Галл поможет и чародею, и доброму охотнику.

***

      Он ласково треплет задремавшего Аерона по холке.       С того памятного дня прошло три долгих года, но Терон ни разу не пожалел о своём выборе: Мать Галл не даровала ему магии, но разве не она бережёт его в дремучих лесах и пустошах, разве сам он всегда знает, по какой звериной тропе следует ступать без страха, а какую обойти стороной? А к кому бежит рыжая Марен, случись какой из её галл захворать? Уж не к вечно занятой Хранительнице и не к Мерриль, чьи руки способны соткать лишь ночные кошмары да порчу. Разве не милостью богини понимает он диких тварей, разве не она однажды привела его к разорённому шемленами волчьему логову, на жалобный голодный писк такого же, как он, сироты? Разве когда-то возвращались они с Аероном в лагерь без щедрых даров леса иль степи?       До этой охоты он всегда считал, что дары Творцов нельзя отвергать, что их следует принимать с почтением и благодарностью.       Но сейчас… Хранительница Маретари никогда не выносила своё недовольство Первой на суд клана, оставляла споры и слёзы за медвежьим пологом аравеля, но не знает о них, кажется, только Тамлен. Разве станет она выбирать между даром увечным и даром полнокровным? Между одинокой дочерью далёких неваррских холмов, за десятилетие так и не ставшей среди Сабре своей, и почти земляком, за спиной которого встанет половина могущественного союзного клана из Марки?       Для того, чтобы угадать её выбор, не нужно быть ни Хранителем, ни мудрецом.       Так будет правильно, так будет лучше для всех, но внутри неприятно тянет и скребёт, и хочется бросить плошку в лицо Эллане, что, подперев щёку ладонью, лукаво смотрит на него, и по её красивым смеющимся губам стекает мясной сок. Она не похожа на девушек Сабре, не похожа на молчаливую тощую Мерриль, а уж среди светлоглазых и белокожих Лавелланов и вовсе глядится чёрным волком в стаде диких галл.       Проклятая девка знала, зачем ведёт его в лагерь.       Плошка едва не трескается в побелевших пальцах. Кто он такой, чтобы лишать будущего свой клан и сеять распри в чужом? Даже если он откажется, Дешанна передаст пока не озвученное предложение через своих охотников, а то и явится в клан лично. Ничего не изменится, Мерриль обречена, но… почему он? Почему охотникам Лавеллан не встретился тот же Тамлен?! Хотя тогда, верно, быть войне.       Погружённый в свои мысли, Терон не сразу замечает, как меняется голос сказительницы, он срывается и дрожит в ночном воздухе, не вознося хвалы, но оплакивая. Теперь сказительница поёт не о величии, но о расплате за него. О бесчисленных легионах, что обрушились на лес Бресилиан подобно приливной волне. Об орлиных штандартах и о хищном чёрном змее на зелёных знамёнах. О древних, что, не сумев отринуть былые распри, погибали под ударами тевинтерских мечей и под копытами закованных в броню драколисков. Об отвратительной магии, что рождается из крови и требует крови.       Где-то в душе начинает жечь больно и тоскливо, и девушка, столь похожая и непохожая на него самого, больше не улыбается, лишь смотрит с тяжёлой чёрной тоской, и лицо её совсем рядом, и бьётся меж ними пламя костра — горячее, крылатое, колдовское…       А потом песнь стихает, и старческий голос спрашивает:        — Скажи, дален, твоё лицо, твой валласлин… Не зовёшь ли ты отцом Хиона из Махариэлей, что был Хранителем клана Сурана?