Отражение в зеркале

      У костра повисает молчание. Рядом шумно втягивает воздух Эллана, перестаёт жевать давешний охотник, заинтересованно поднимает бровь Первый.        — А матерью — Нирию Сурана, да направит Друг Мёртвых их стопы, — отвечает Терон севшим голосом. Во рту становится сухо, стук сердца отдаётся в ушах подобно бою ритуальных барабанов. — Мне не довелось помнить их. А откуда знаешь отца ты, сказительница? Разве тебе доводилось бывать в Орлее?        — Старая Баше видела многое и перестала удивляться уже как полвека назад, — продолжает сказительница в воцарившемся молчании. — Но Махариэли да на арлатвене! Те самые, что кочуют по Неварре и лесу Тирашан! Про них, слышь-ко, говорили всякое: и что с демонами они знаются, и что Творцов не чтят, и что отступники тирашанские их не трогают, за своих принимая. Оно и понятно, — поспешно добавляет она, заметив, верно, как изменилось Тероново лицо. — Про Хранителя Затриана, вон, тоже много болтают, а поди узнай, как оно взаправду.        — И то верно, — соглашается Терон. Разве волка должно тревожить то, что шепчут о нём зайцы? Про Махариэлей и дома говорят мало и с опаской, но правда в том, что отец был рождён великим кланом и отдал свою жизнь как великий Хранитель. А ведь ему не было и двадцати зим.        — Чужой клан — потёмки, что и говорить, — вздыхает сказительница, поправив седые косы, перевитые шнурами. — Однако ж на арлатвены они ходили редко, прочих сторонились, а в последнюю сотню лет и вовсе как в бездну канули. «Войной они жили и в войне сгинули», — говаривал наш покойник-Хранитель. Да вот только двадцать зим назад, поди ж ты, Хранительница их объявилась на арлатвене, да не одна, а со Вторым, коего прочила в Первые.        — Это был мой отец? — спрашивает Терон, силясь унять дрожь.        — Его кровь сильна в тебе, — плетёные браслеты на её запястьях мелко вздрагивают, а на морщинистом лице появляется тёплая улыбка. — Как ты подошёл к костру, старая Баше подумала, что глаза обманывают её.       Терон невесело усмехается. Где это видано, чтоб у сына и внука Хранителей не было и капли дара?        — Да и как было не запомнить такого красавца! Держался он без страха, но почтительно, Хранительнице своей не перечил, да только слепому было не понять, что она рядом с ним — что луна рядом с солнцем, что тихая заводь рядом с океаном. Мыслю, что непросто, очень непросто было Хранительнице Махариэлей отдавать такого ученика. Быть может, боялась она его могучего дара, быть может, случилось промеж них чего, а то и вовсе… — сказительница осекается, столкнувшись с недовольным взглядом Первого. — А то и вовсе рассудила, что рождён он для великих деяний и что оставлять его Вторым было б насмешкой над волей Творцов. Уже тогда я помыслила, что этому юноше уготованы великие дела и что клан, коему выпадет честь назвать его Хранителем, разделит с ним это величие.        — Шемлены решили иначе, — тихо говорит Терон. Слова горчат на языке ненавистью. Шемлены напали подло, в священную ночь Гиланнайн, в которую она, если верить легендам, покидает темницу Волка и спускается к Народу, обернувшись белоснежной галлой или иной из своих тварей. Оттого в эту короткую летнюю ночь нельзя проливать кровь четвероногих братьев, нельзя допускать в душу уныние. Должно лишь радоваться свету полных лун, что укажут измученной пленнице путь во тьме, должно жечь высокие костры, дабы она могла увидеть их, должно выставлять на стол обильную трапезу и перебродившее галлье молоко, дабы накормить её после долгого пути.        — Но не каждый клан готов был принять такую силу. Старик Аншель Сурана, отец твоей матери, тоже рот кривил да брови супил, да как же уйти без Первого! Мать-то твоя и половину его дара не переняла, ей бы мужа доброго да заботливого, а не клан вести! На том и порешили, а после…        — А после пришлый безбожник принёс в клан Сурана смерть! — поднимает вдруг голову старший охотник. — И девяти лун не прошло, как старого Хранителя задрал в степи медведь, а потом не стало и всего клана. Что это, если не проклятие?        — Шемленам не нужны причины и проклятия, чтобы убивать! — вскидывается Терон, сжав кулаки. — Мой отец был великим Хранителем и он погиб, защищая свой клан, и я не позволю тебе оскорблять его память!       Охотник, кажется, не слышит его вовсе:        — Разве не так? Помнится, двадцать зим назад мы тоже приютили женщину из Махариэлей, что носила под сердцем дитя. Пожалели, дали кров, промыли раны. И что же? Где теперь моя дочь? Ты…ты сманила её на охоту, ты была с нею, когда… — он вскакивает, судорожно хватая воздух, и указывает жилистым пальцем на Эллану. — А теперь моя девочка лежит в земле, изорванная когтями горного льва, а ты хохочешь да бесстыдно глядишь на чужака! Ты отняла у меня дочь, а теперь… Что стоило тебе принести в лагерь лишь добычу?        — Мне оплакивать её вечно?       Эллана вскакивает тоже, схватившись за рукоять топора, но Хранительница останавливает её плавным царственным жестом:        — Скольких охотников ты ещё подговорил? Теперь мне ведомо, почему мы не нашли следы других кланов в Марке! Позором ты себя покрыл, Алед. Обида и боль говорят вместо тебя, и ты не в силах признать, что смертные иногда гибнут, и в том нет ничьей вины. И что раздор в нашем клане сеет кто угодно, только не дева, что выполняла мою волю, как и подобает всякой дочери Лавеллан! Ступай, проветри голову!       Потом Хранительница оборачивается к Терону.        — Увы, смерть настигнет каждого, дален, — скорбно говорит она, опустив голову и сложив на груди крепкие пухлые ладони. — Но твой отец… Его уже нет с нами, но разве он не живёт в тебе и не будет жить в твоих потомках? Уверена, он был бы горд таким сыном. Почтим же память павших и возрадуемся, что живы! — добавляет она уже громче, высоко подняв кубок из оленьего рога.       Остаток ужина проходит в досужих разговорах — о ценах на костяные гребни, о шумных марчанских ярмарках, о бородатых торговцах дургенлен и их диковинных товарах. О лихорадке на севере. О важном шемленском лорде, что вернулся из Орлея и за пару лет скупил почти все охотничьи угодья близ оствикского побережья, и оттого клану теперь приходится искать новые тропы.       Потом все разбредаются спать, лишь сказительница устраивается у огня с плетением, да Первый в отдалении читает что-то белоголовому мальчишке лет пяти, освещая ломкие страницы колдовским огнём.       Для ночлега Терону выделяют аравель одного из холостых охотников, коего ночь застала в лесу, но спать ему не хочется, и он тянет озябшие ладони к костру, цедит по капле остывающий чай.        — Не бери злые слова близко к сердцу, — говорит вдруг сидящая против него сказительница, поднимая голову от работы. — Ты видел всё, ты знаешь, о чём будет говорить с тобою Хранительница, ты знаешь, на что зол старый Алед. Махариэли… После того арлатвена я думала, что никогда больше не повстречаю их, но я ошиблась, — её выцветшие глаза смотрят куда-то вглубь, будто через годы и десятилетия. — То была голодная и злая зима у самой границы с Орлеем. Эта женщина сама вышла к нам, едва живая от ран и усталости. Она была немолода, и дитя, что носила она под сердцем, едва ли было её первенцем. Она так и не назвала своего имени, не сказала, что сталось с прочими, да и к чему оно было? Потом только мы узнали, что какой-то безумный лорд выслеживал Махариэлей, как зверей, и настиг у самой границы. Быть может, кто и выжил, но… Разве могли мы прогнать её? Пусть странной она была и дикой, пусть молилась не так, как мы, пусть говорила, что Творцы не слышат, если не позвать их запахом жертвенной крови. Она жила у нас до весны, а потом… роды были трудными, а она так и не отправилась от ран. Она очень хотела жить, она не отпускала своё дитя до последнего мгновения, всё не верила, что Фалон’Дин уже пришёл за нею, а малышка её плакала, как всякие дети Лавеллан, и смеялась, как они. Она была не нашей крови, но той ночью в клан пришла сильная охотница, а нас с покойным мужем Творцы на старости лет благословили любимой дочерью. А теперь вот послали клану тебя, того, кто сможет удержать нас от усобицы. Где ж тут проклятие углядел старый дурак?       Она насмешливо качает головой, бросая в прогоревшее пламя подношение Силейз — сушёные цветки эмбриума пополам с можжевеловыми ягодами, а после поднимается на ноги:        — Однако ж пора спать, дален.        — Да не учует Фен’Харел твоих следов, мудрая Баше.       Он долго сидит, уставившись на пламя, и на сердце у него и странно и больно, и что-то ворочается-рвётся в душе, и хочется, подобно Аерону, оскалить зубы и завыть в бесстрастный лунный лик. Должно быть, в том виноваты колдовская ночь, рассказ старой Баше и девушка, что пришла в этот мир так же, как и он, вдали от дома, ценою жизни любящей матери, что, не родись они в разных кланах, могла бы стать ему сестрой или подругой.       Кажется, он начинает засыпать, привалившись к тёплой серой шкуре Аерона, когда рядом раздаются торопливые шаги и сказительница склоняет к нему встревоженное лицо:        — Дален, прошу тебя… Я не могу найти свою дочь, а у тебя есть ручной волк!