Отражение в зеркале

      В свете луны волчья шкура кажется седой. Аерон бежит по следу бесшумной текучей тенью, едва касаясь лапами лежалого мха, тронутого первыми заморозками.       Он в считанные мгновения выводит Терона к укрытому ивами ручью и запрокидывает голову с коротким протяжным воем, каким его дикие сородичи зовут стаю к загнанной в угол добыче. Или — на помощь попавшему в беду товарищу.       Эллана, скорчившаяся на замшелом камне, похожа и на то, и на другое.        — Прочь уходи, — говорит она, едва взглянув на Терона. На её лице, мокром и красном от слёз, застыло отчаянное, тяжёлое выражение, губы болезненно кривятся. Всегдашнего топора при ней нет — он тускло блестит в отдалении, рядом с иссечённым в щепы стволом мёртвого дерева. — И зверя своего забери.        — Охотнику не следует выпускать из рук оружие. А если бы волчья стая нашла тебя первой?        — Тогда старый Алед, верно, был бы счастлив! — дыхание у неё злое и сорванное, как у раненого зверя. — Он…я… Она была мне другом, и… то не моя вина, слышишь, не моя! — кричит она не то ручью, не то ночи, не то себе самой, а потом вновь утыкается лицом в колени, содрогаясь от беззвучных рыданий.       Безвинные не плачут так горько, не плачут так и по друзьям. Впрочем, Терону не с чем сравнивать.       Он тихо садится рядом, находит неспокойную горячую ладонь.        — Твоя мать тревожится о тебе.        — Зря.       Кричит ночная птица, от влажной земли поднимается холод.        — Я не знаю, кем была тебе эта женщина, не знаю, что случилось на той охоте, но разве она хотела бы… этого?        — Ей было бы всё равно, — зло бросает Эллана, поднимая голову.— Алларос любил её, он был её супругом пред богами и смертными, маленький Зиндел — их продолжением, а я…       Она судорожно втягивает воздух, справляясь с собою, а потом продолжает рассказывать то, о чём недозволительно говорить ни отцу, ни матери, ни близкому другу. Такое можно поведать лишь незнакомцу, что, влекомый судьбою, после навсегда растает в предрассветных сумерках.       Навсегда ли?        — Разве Алларос знал её, как знаю я? Там, в Виммаркских горах… Она пошла со мною, чтобы говорить — про волю Творцов, про то, что жене будущего Хранителя должно быть примером для прочих, что она устала прятаться, что не хочет более радовать Фен’Харела грехом да тёмной ложью. Я же, — Эллана вновь кривится, как от раны, — ответила, что Фен’Харел уже ждёт её в посмертии, как ждёт всех жестокосердных лжецов, что он вечно будет глодать её кости, да никогда не насытится. Она рассердилась тоже, а потом… Гнев взял верх над нами, сделал наши глаза слепыми, уши — глухими, а нас самих — не охотниками, но лёгкой добычей для зверя. Она умерла у меня на руках.       Эллана замолкает, тяжело дыша, так и не выдернув ладонь из Тероновых пальцев.       По неверной глади ручья плывут тени ночных облаков, и оттого их с Элланой отражения кажутся изломанными, искажёнными, похожими на неупокоенных призраков минувшего.       Лес Бресилиан опасен не только волчьими стаями.        — Думаю, она хотела бы, чтоб ты жила дальше и любила каждый день.       Терон осторожно обнимает девичьи плечи и не удивляется, когда его обнимают в ответ — плотно, крепко, порывисто, будто после долгой разлуки. От её волос пахнет степными травами и звериными тропами, хвоёй и жарким огнём, и рядом с нею не нужно искать слов — к чему они сыну и дочери мёртвого клана, нашедшим друг друга странной волею богов? Терон и не ищет — подаётся вперёд, прижимается губами к губам, чувствует уже знакомую улыбку и улыбается тоже.       Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем Эллана отстраняется, вновь затыкает за пояс топор, поправляет сбившиеся косы:        — Мама, наверное, уже весь лагерь на уши подняла. Ох и достанется же мне!       Терон не отвечает. Ему не хочется думать ни о лагере, ни о цепком взгляде Хранительницы Дешанны, ни о том, что он скажет, когда она позовёт его в свой аравель.