Отражение в зеркале

      Отоспаться не выходит — стихия беснуется почти до самого вечера, рвёт паруса аравеля, отдаётся болью в маминых висках, а потому Терон проворно разминает в ступке эльфийский корень пополам с жёлтыми цветками зверобоя, несёт ей в постель плошку горячей похлёбки.        — Что бы я без тебя делала, сынок.       «Отец бы исцелил тебя куда быстрее», — не говорит он, но мама, как и всегда, понимает без слов, улыбается тепло и отчего-то горько, целует в лоб сухими губами.       С её строгого красивого лица сходит бледность, но сегодня ей лучше отдохнуть.       О завтрашнем дозоре Тамлену придётся напомнить самостоятельно.       И Джунару с Фенарелем надо бы сказать, чтоб не загадывали на завтра долгой охоты — а ну как не успеют воротиться к своей смене?       Вычесать Аерона.       Проверить, осталось ли ещё вяленое мясо в дорогу.       Повесить вымокшую куртку ближе к огню, не забыв бросить в очаг подношение Силейз.       Зайти к ворчуну Айлену за ядом для кинжалов, а то почти весь вышел. Запасливый старик наверняка будет на чём свет стоит костерить расточительную молодёжь, живущую одним днём, но таки выдаст бутыль вязкой тёмной жидкости. А больше Терону и не надобно.       Бросить давешнее целебное зелье в котомку — в лесу может случиться всякое. Излишки отнести Марен — сварено на скорую руку, долго не простоит, а днём Звёздочка вроде немного припадала на заднюю ногу. Наверняка повредила копыто.       Дождь стихает, а привычные заботы возвращают мыслям ясность, давят тяжёлую топкую тоску, загоняют глубже, будто мусор под половик.       Впрочем, ненадолго — до тех пор, пока за пастбищем он снова не сталкивается с Мерриль.        — Это ведь…ты?       У неё пугающе ровный голос и покрасневшие от слёз глаза, а ветхие рукава её мантии безжалостно смяты.       Мерриль не может знать наверняка — едва ли разглядела тогда львиный оберег, едва ли услышала от Хранительницы, да и с чужаками говорил не только Терон. Но скулы всё равно сводит, будто листьями щавеля, а в груди поднимается глухое раздражение.        — А если и так, то что с того?       Она молчит, будто задохнувшись его словами, а потом произносит тихое, режущее, правдивое:        — Ты же знал, с самого начала знал, что…        — … это станет спасением для моего клана, — досказывает он, бросает слова камнепадом, размеренно, веско, чтоб наверняка обрубить все нити, вырвать колючую сорную траву из сердца. Из обоих сердец. — Мне не в чем виниться перед тобою, ибо я поступил так, как должно. Так, как поступил бы мой отец.       В сумерках её глаза кажутся скорбными и влажными, как у раненой галлы, но Терону всё равно. Назад пути нет.        — Хорошо бы и тебе поступать так же.       Кто ведает слабость противника — тот ведает, куда бить наверняка. В ушах звенит, сердце ударяет в виски, как при долгой погоне за дичью. Скоро всё закончится.        — Быть может, тогда кто и расстелит звериную шкуру у твоих ног, и ты тоже сможешь быть полезной Народу.       На мгновение Терону кажется, что сейчас Мерриль бросит в него заклинанием, и он инстинктивно кладёт пальцы на рукоять кинжала, чувствуя, как где-то рядом припал к земле невидимый покуда Аерон, навострил уши, изготовился для прыжка.       С двоими ей не сладить.       Осознание окатывает ночным холодом, горячими иглами бежит по хребту.       Творцы, неужели он всерьёз считает, что Мерриль стала бы…       Но Мерриль просто стоит, опустив голову и сжав кулаки до побелевших костяшек. Где-то рядом в ветвях ухает сова, от близкого лагеря тянет травяным дымом.       Он поворачивается, чтобы уйти, но в спину ему ударяет тихое и оглушительное, ядовитое, будто гибельная порча:        — Знаешь, а ты ведь и правда очень похож на своего отца.