Отражение в зеркале

      Терон оборачивается — медленно, через силу, как сквозь сковавший движения колдовской паралич.        — Так похож, — продолжает Мерриль в упавшей ледяной тишине, — что Нирия Сурана выпила две бутыли паучьего яда, лишь взглянув в твоё лицо. Она не хотела давать тебе жизнь, не хотела прикладывать к своей груди. Не хотела видеть, как ты учишься ходить.        — Ты бредишь, безумная! Мама умерла родами!       Ему хочется расхохотаться, но язык будто прилипает к нёбу, а улыбка наверняка выходит жалкой.       Мерриль не то смеётся, не то рыдает:        — Не веришь мне? Спроси тогда почтенную Ашалле, пусть поведает тебе то, что поведала Хранительнице в ночь после нашей инициации!       Мало ли общих дел у Хранительницы и той, что водит её отряды? В тот памятный день мама и правда вернулась от Хранительницы поздно, и от неё сильно пахло перебродившим галльим молоком. В совершеннолетие единственного сына не грех и немного перебрать, но то был первый и последний раз, когда он видел маму хмельной.        — Они думали, что сон сморил меня после церемонии, но я слышала всё, от первого до последнего слова!       Терону хочется бежать — домой, в лес, куда угодно, хочется закрыть глаза и уши, но он стоит, будто пригвождённый к земле злым отчаянным шёпотом.       Он смотрит на страшное, перекошенное болью и злобой лицо Мерриль, но видит перед собою маму — слишком седые для её лет волосы, осторожные слова, крепкие мозолистые ладони, что так часто ложатся на рукоять меча. Видит первобытный ужас в её глазах, устремлённых на свежую печать Гиланнайн на собственном лбу.        — Спроси, отчего она не хочет тебе ни дара, ни милости Матери Галл! Или, быть может, Матери Тварей, как звал её великий Хранитель Махариэль? Спроси, пал её клан забавой шемленов или приношением извращённому божеству бездны, матери ужаса и кровожадных чудовищ! Спроси, почему Хранитель Махариэль не пощадил ни детей, ни стариков, ни собственной жены в тягости! Спроси, чью свободу желал купить их жизнями! Бить тех, кто верил тебе, у тебя в крови, верно, Терон сын Хиона?        — Замолчи, ты не смеёшь…       Он хочет крикнуть, но слова выходят тихими и жалкими, а в ушах подобно боевому молоту стучит невозможное и разноголосое, разбивает знакомую с детства прекрасную фреску — чтобы снова собрать окровавленные осколки воедино. Уже не ослепительным сиянием, но чудовищным уродливым кадавром:        «… молятся не так, как мы…»        «…Творцы не слышат, если не позвать их запахом жертвенной крови…»        «…с демонами они знаются…»        «… отступники тирашанские их не трогают, за своих принимая…».        «… пришлый безбожник принёс в клан Сурана смерть!»       Клан Сурана был истреблён в священную ночь Гиланнайн, когда чары Волка слабеют, а богиня спускается к Народу.       Лучшего времени для освобождения нельзя и придумать.        — Можешь говорить что угодно, дрянная девка, но тебе не очернить имени моего отца! — он наконец кричит, некрасиво, высоко, срывая голос. Наверняка услышат в лагере, но Терону всё равно. — Он был величайшим чародеем Народа, каким никогда не стать тебе! Богиня наделила отца могущественным даром, даром обращения в своих тварей, больших и малых, и…        «…и девяти лун не прошло, как старого Хранителя задрал в степи медведь, а потом не стало и всего клана…», — ослепительной вспышкой.       Медведи не водятся в степях.       Его бросает в холодный пот.        — Конечно, могущественным! — Мерриль срывается на крик тоже, вновь комкает рукава мантии. — Почтенная Ашалле и поныне боится, что Хион Махариэль призвал отвратительную магию Забытых и забрал твоё тело до того, как она успела нанести последний удар! Что когда-нибудь он посмотрит на тебя из зеркала, а меч в её руке дрогнет! «Я не знаю, что мне делать, мудрейшая», — говорила она. — «Мой сын похож на него, как отражение, как сплетённая оборотнем личина. Если… это случится, я должна буду отнять жизнь того, кого любила и воспитывала шестнадцать лет». Ты…ты такой же чужак здесь, как и я!       Мерриль замолкает, и на Терона будто обрушивается вязкая тинная пустота, враз пожравшая звуки, запахи, цвета, лес и пастбище, холод травы и живое тепло обмотанного вкруг его запястья оберега.        — Катись ты Фен’Харелу под хвост, — наконец говорит Терон и не слышит собственного голоса, как не слышал бы со дна забытой смрадной бездны. — Ему лжецы по душе, а вот мне твои бредни слушать недосуг. Лучше поискала бы слова, какими будешь приветствовать Первого Сабре.       Её плечи вздрагивают, как от удара, а потом она торопливыми шагами уходит прочь, в неверные тени аравелей и дым лагерных костров.