Отражение в зеркале

       — Как… как ты здесь?       Её объятия снова пахнут солнцем и дикими степными травами, и рядом с нею снова не нужно слов.       Они молчат несколько мгновений, показавшихся вечностью.       Молчат сквозь смех и сквозь слёзы, сквозь тяжёлое сбитое дыхание и сквозь заполошный стук сердец, гоняющих по жилам проклятую горячую кровь.       Она пришла. Она спасёт. Она тоже любит.       Терон улыбается потрескавшимися губами, но слабость снова мутит голову, заставляет вцепиться в девичьи плечи, почти наваливаясь.       Только бы не лишиться сознания снова — тогда Эллане будет нелегко тащить его по горным тропам до лагеря.       И она снова понимает без слов.       Размыкает объятия, помогает сесть наземь, поддерживая голову — звякает на смуглом запястье оброненный оберег — подносит к губам бутыль целебного зелья.        — Я так боялась… опоздать, ма венан! Телам тех шемов было несколько часов, и… — шепчет она быстро и горячо, сжимая его ладони в своих. За её поясом — извечный топор, лицо совсем близко, а косы кажутся сотканными из тьмы. — Знаешь, мама поняла всё про нас с тобою, всё поняла, слышишь? «Слушай своё сердце, дален, да не руби сплеча», — говорила она. — «Ступай к Сабре меж охотников Маханона, ступай да спроси своего чужака, пошто он принял от тебя дар, не хочет ли иной жены пред богами и смертными».        — Нет! — отвечает он хрипло. С Хранительницы бы сталось солгать и Эллане тоже.       Её улыбка становится похожей на звериный оскал. Наверное, именно так смотрел когда-то её небесный заступник, выходя на битву с солнцем.        — Почтенная Маретари сказала, что ты… Невзначай сказала, будто нарочно, и глядела на меня искоса, как лиса смотрит или рысь. Я не поверила ни единому её слову, а уж когда узрела твою невесту… Разве слепцом родился Терон Махариэль, разве станет он прятаться за спиною старухи? Ты должен был вернуться из дозора на рассвете, но я не стала ждать и, покуда все были заняты празднеством…       Она замолкает, тяжело дыша, и Терон осторожно убирает с её лица выбившуюся прядь.       Кажется, у него снова жар, ведь щека под его рукою холодна, будто гиблый камень, а в ушах поёт тихая музыка — как свирель, но нежнее, страннее, страшнее, тянет и зовёт куда-то, в ночной туман, под искажённую им луну, похожую на витые галльи рога, в жадную пасть пещеры.       К новой стае, к новым братьям и к новым сёстрам.       К тому (той?), кто ворочается под костями земли, раскрывая изуродованные пурпурные крылья и клацая исполинскими челюстями.       Кто беснуется, кто ревёт и клекочет, созывая стаю на смертный бой.       Пещера. Тамлен. Аерон.       Он прогоняет наваждение, поднимается на ноги — тело прошивает длинная мучительная судорога.        — Мы должны торопиться, ма венан. Тьма забрала моих друзей, но вдруг их ещё можно спасти!       Если повезёт, они будут в лагере до рассвета, приведут Хранительницу, Маханона, да хотя бы Мерриль, заставят черноту отступить, снова запрут в бездне, где ей самое место!       Эллана коротко кивает, протягивая ему руку.        — Я не отдам тебя тьме. А клан Сабре не отдаст своего Первого.        — Откуда ты…       Слова застревают в горле.