Отражение в зеркале

       — Разве не ты сам поведал мне о том, ма венан? — лукаво улыбается она, продолжая протягивать руку. — Разве не дар вырвал тебя из когтей тьмы, разве не был огонь под твоею кожей виден издали?       Терон не помнит, когда именно погасли белые исцеляющие искры.       Не знает, могла ли увидеть их Эллана.       Свет двурогой луны кажется мучительным, он отдаётся болью в костях  — разве бывает в наваждении демона боль? — и вспыхивает на дне чёрных глаз напротив, на тяжёлых растрепавшихся косах и на ласковой улыбке.       Кто прячется за ними? Та единственная, кого он желал бы назвать женою, или тварь бездны, жадная до смертных душ?       Демоны редко вступают в честный бой, они играют с ослабшей добычей, как лесной кот — с мышью, тянут наружу все страхи и чаяния, свивают реальность и наваждение губительным клубком, выдавая сон за быль, черноту — за сияние, желаемое — за уже свершившееся.        — Разве мечтает почтенная Маретари об ином Первом?       Разве мечтает об ином он сам? Выбраться из черноты, спасти друзей, стать Первым Сабре и супругом Элланы перед богами и смертными.       Ему становится страшно.       Страшнее, чем в единстве со зверем.       Страшнее, чем перед губительным зеркалом.       Страшнее, чем после.       В поединке смертного с демоном не место жалости, в нём может быть только один победитель, но если… не демон?        — Что с тобою, ма венан?       Терон отшатывается, болезненно жмурясь и прижимая ладони к вискам. Как понять, как отделить правду от лжи, а ядовитую траву — от целебной?       Хранительница наверняка отправила Лавелланам ворона ещё до темноты, сразу после того, как затих дождь. Может, как раз в тот час, когда они с Мерриль сцепились за пастбищем.       Между стоянками кланов полдня пути, а значит, ежели отряд Маханона выехал на рассвете… всё сходится. Эллана любит. Эллана пришла за ним.       Наверное, потом они будут вместе хохотать над его глупыми сомнениями, рассказывая детям и внукам историю своей любви.        — Пойдём же со мною, Терон Махариэль, ибо время не ждёт.       Тепло легших на его щёки ладоней — настоящее. Как и холод ночи, как и боль в перекрученных чернотою мышцах, как и друзья, зовущие из тьмы.       Впрочем, будь Терон демоном, он тоже не стал бы плести идеальной иллюзии, ведь полуправда много опаснее откровенной лжи.        — Ответь мне, ма венан, взгляни же на меня!       Но Хранительница учила, что брешь можно найти в любом наваждении. Это нечто мелкое и незаметное, ускользнувшее от воли демона или злого чародея, нечто навроде переменчивого текста в книге или смазанного отражения.       Возвращаться в пещеру, к неведомым письменам древних, было бы безумием. Иных рукописей при нём нет. Но он может…       Терон резко опускает голову, распахивая глаза.       Лезвие заткнутого за пояс Элланы топора не отражает ничего — ни ликов, ни ночных теней, ни черноты камня за спиною.       Только мёртвый костяной блеск.       Поймав его взгляд, тварь проступает сквозь украденную личину, бросается вперёд со злобным пронзительным визгом.       Терон отшатывается, и когти демона Желания оставляют глубокие борозды на камне.       Заговорённые Хранительницей кинжалы сами ложатся в ладони.       Тварь воздевает изящные — почти женские — руки, собирая в них злую магию.       От магии нельзя увернуться.       Он бросает один кинжал вперёд — демон визжит, схватившись за раненое плечо, исходящее зелёной жижей. Порождение Тени легко залечит рану на своей территории, а потому у Терона есть лишь несколько мгновений.       Он покрепче перехватывает второй кинжал, взрезает им ночной воздух, повторяя узор, заученный с детства.       Не посох, но лучше, чем голыми руками.       Сплетённые его волей корни вырываются из-под земли, сдавливая яростно воющую тварь, а после небо рушится куда-то вбок, а звёзды мешаются с зеленью Тени.       Он снова в пещере, на полу рядом со страшными воротами — так, как упал намедни, лишившись, должно быть, сознания от боли.       Боль снова грызёт его тело, и снова скребётся в колодце мертвец, и снова Властитель Мёртвых усмехается каменными губами.       Золотое копьё бога устремлено ему в грудь, будто приговаривая.       Он не простит. Не отпустит свою добычу даже в смерти.       Тень по-прежнему звучит многоголосьем, но иначе — злее, ближе, яростнее, уже не истёрзанной жертвой, но идущей в бой огромной армией.       Будто не страшится смерти, но торопится сеять её по велению своего бога.       Только страшная и прекрасная песнь никуда не делась, она словно живёт в каждой его мышце и в каждой кости, в каждом камне вокруг.       Ну и пусть.       Нужно выбираться. Он и так потерял слишком много времени.       Терон слабо шевелит рукою, силясь подняться, и вдруг понимает, что на грудь ему давят тяжёлые мохнатые лапы.