Отражение в зеркале

       — Аерон?       Терон скорее догадывается, нежели и правда узнаёт четвероногого брата в нависшем над ним неподвижном существе, похожем на ночной кошмар, на порождение пещерной тьмы.       Чернота впиталась в звериные мышцы и сухожилия, затопила их, извратила и разорвала, а после будто вновь слепила воедино — уже не изначальным замыслом богини, но его извращённым подобием.       Чернота отравила волчью кровь, клочками вырвала шерсть, укрыла кожу струпьями, похожими на рабское клеймо или на вязь отвратительных рун.       Чернота вывернула суставы и проросла сквозь кости, вытянув их наружу острыми багровыми шипами.       Чернота напитала зубы и когти, обратив в желтовато-бурые кинжалы.       Но исполинский — в полтора своих прежних роста — волк не двигается с места, склонив изуродованную лобастую голову.       Как тем утром в аравеле Тамлена, как вчера или вечность назад.       Желай осквернённый зверь напасть — не стал бы ждать пробуждения добычи.        — Аерон, — снова зовёт Терон и осторожно протягивает вперёд руку, стараясь не смотреть в затянутые чернотою глаза.       Услышав своё имя, существо подаётся навстречу — в лицо ударяет гнилостный звериный дух.       Шерсть под пальцами склизкая, свалявшаяся, пропитанная чернотою и окоченелой кровью, но Терон утыкается в неё лбом, сотрясаясь от беззвучных рыданий.       Боль под искорёженными волчьими боками ощущается как своя — острая, мучительная, непримиримая.       Выплеснуть. Вырвать. Выгрызть.        — Подожди, брат мой, я сейчас.       Слова кажутся жалкими, а сорвавшиеся с рук целебные искры — жестокой насмешкой, каплей воды против лесного пожара, пригоршней огня против изменившего облик не-зверя.       Кто сделал это с ними?       За что?       Властитель Мёртвых безмолвно усмехается, и в его ониксовых глазницах плещется чернота.       Не пощадит.       Не простит пренебрежения.       Оставит заживо гнить здесь, на полу, страшным предостережением для нечестивцев.       Бесполезное заклинание отнимает силы, и Терон снова тяжело валится на спину.       Боль обжигает и дробит сознание, боль звенит в ушах пополам со странной Песнью, боль течёт через нити связавшей их разумы черноты.       Он по-прежнему лежит на залитом чернотою камне — и он же смотрит с высоты волчьего роста, вниз, на иссохшую искорёженную тварь, тянущую к нему когтистые руки…       Он кричит и не слышит своего крика — только торжественные переливы Песни.       А потом приходят шаги.