Отражение в зеркале

      Шаги — дробные, тяжёлые, кованые, они уже не двоят сознание — рвут его на тысячу ран.       Терон вновь кричит и болезненно жмурится, сжав ладонями виски, но ему не нужны глаза, чтобы видеть тех, кто навек — он отчего-то знает это, чувствует всем своим изменившимся существом — повязан с ним чернотою.       Они выходят из бывшей галереи света, из зеркала, из осквернённого храма, ставшего узилищем.       Они держат подобие строя даже после смерти.       Даже после черноты, что смяла некогда прекрасные лица, заострила зубы, навек срастила совиные доспехи с покорёженной иссохшей плотью.       Они идут, и камень дрожит под ударами их истлевших сапог.       Тамлен шагает меж них, положив изуродованные пальцы на тетиву отцовского лука. Взгляд его страшен, под пошедшей трещинами кожей перекатывается чернота.       Две тысячи зорких лучников было у Фалон’Дина, две тысячи грозных стражей некогда стерегли его подземный чертог.       Две тысячи воинов было с ним в час предательства Волка, навек заточившего Творцов на небесах, среди ужаса и черноты.       О том пела старая Баше у колдовского костра вечность назад.       Сейчас Терон едва ли может припомнить её голос — его разум заливает иная Песнь, страшная, грозная, всесильная.       Рвать. Терзать. Уничтожить.       Когда-нибудь Песнь поглотит его полностью, и он тоже станет охотиться для новой стаи.       Нет — поведёт её.       Новому клану нужен Хранитель.       Мысль пугает его сильнее вереницы чудовищных существ, сильнее ставшего одним из них друга, и он вновь хватается за виски, силясь побороть Песнь.       Он знает, кто перед ним.       Знает, кем суждено стать ему самому.       Четыре раза тьма выбиралась из топей и подземелий, ведомая Песнью крылатой твари под костями земли.       Четырежды сеяла смерть и страх.       И четырежды отступала перед объединёнными силами живых.       Четыреста зим назад в сражении с тьмой пал славный Илорен.       Потолок пещеры кружится аравельным колесом, а боль в костях смазывает краски.       Рвать. Терзать. Уничтожить.       Многоголосый беззвучный хор врывается в его разум вместе с острыми струнами Песни, и он скорее чувствует, нежели видит, что отвратительные существа подходят совсем близко, раздувая иссохшие ноздри.       Чувствует, как напрягся под его слабыми руками Аерон, припадая к земле.       Чувствует, что тревога четвероногого брата напрасна — тьме незачем биться с тьмою.       Ведь их ведёт единая проклятая Песнь.       Проклятая не только им — в злобных разумах, под искажёнными линиями совиных валласлинов Терону чудится иная воля, иной разум — древний, холодный, не знающий жалости.       Иной разум борется с Песнью, он тянется невидимыми нитями в зеркало, в Тень, в сотканную из черноты темницу, он обжигает сознание болью, заставляя Терона взвыть и бессильно скорчиться на полу пещеры.       Он хочет свободы.       И для того ему нужна не бессмысленная смерть нечестивцев, но великая жертва во славу его.       Он слишком долго ждал.       Осквернённые стражи прольют священную кровь, а под своды его храма войдёт новый жрец.       Новый жрец ответил на его зов, новый жрец уже в пути.       Правильный. Почтительный. Послушный. Носящий его знаки с гордостью — так, как должно.       Чужие мысли звенят в Тероновом сознании почти смертным раздражением.       Он будет всемилостив. Он даст жрецу выбор — освободить своего бога добровольно, сорвать последнюю печать, довершая начатое предшественниками, либо стать лишь безвольным его сосудом.       Новый жрец примет своего бога.       Принесёт ему свободу и новую паству, которую не нужно будет делить с прочими — лишь с продолжением души.       Злоба в чужих мыслях мешается со странной извращённой нежностью, пред которой оказались бессильны и чернота, и боль, и тысячелетия мучительного заточения.       Чужая воля рыщет во тьме, продирается сквозь Тень и сквозь камень, цепляясь за неверные переплетения совиных меток.       Чужая воля доносит до Терона неясные размытые образы, похожие на видение — свежесть осеннего леса, листва под копытами гружёных сундуками галл, знакомый девичий голос.       «Сдаётся мне, что мы слишком взяли на запад, того и гляди, упрёмся в гору. Когда ты в последний раз сверялся с картой, Первый Сабре?»       И другой — тоже знакомый, совсем молодой, почти мальчишеский:       «Нет, мы на правильном пути. Я… так чувствую».       Бог смотрит глазами своих осквернённых воинов.       Он прислушивается к поверхности и к неверным скоплениям смертных, будто к куче копошащихся червей.       Он выбирает, куда нанести удар.       Чужое злобное предвкушение оглушает Терона, давит, будто пригвождая к полу, и как в полусне чувствует он, что в щёку ему тычется мокрый волчий нос.       Скоро двуногий брат встанет и поведёт новую стаю.       Скоро они снова будут охотиться вместе.       Аерон запрокидывает голову, подзывая тварей коротким воем.       Но для этой охоты двуногий брат слишком слаб.       Потом Аерон вернётся к нему и принесёт самую лучшую дичь.       Много двуногой дичи.       Он помнит, где её найти.