Отражение в зеркале

      Ответом моровому зверю — согласный грохот тысячи шагов, в которых Песнь и злобная воля сливаются воедино, будто ручьи — в неумолимый поток, готовый уничтожить всё, что станет на его пути.       Будто у них общая цель.       Твари слитно шагают вслед за Аероном, оскалившись в торжествующем злобном предвкушении.       Куда… куда они?       Хриплое бормотание чудовищных существ — извращённое подобие отнятой чернотою речи — мешается с яростным рычанием зверя, ставшего их проводником.       Блестят во тьме изогнутые клинки, почти не тронутые временем.       Ждут своего часа колдовские стрелы в потемневших колчанах, укрытых вязью совиных когтей.       В неправильных, противоестественных движениях храмовых стражей — незабытая мощь.       Некогда они были лучшими и отобранными из лучших.       Остались таковыми и сейчас.       Рвать. Терзать. Уничтожить.       Кого?       Древнему богу нужна кровь Народа, дабы освободиться.       Песнь тьмы не делает различий между живыми вовсе.       А чудовищный моровой зверь знает только одно логово, полное двуногой дичи.        — Нет! Аерон, слышишь меня, нет!       Из горла рвётся не крик, но шелестящий шёпот.       Мама. Марен. Джунар.       Хранительница. Старик Айлен. Фенарель.       Двести тридцать семь душ — со стариками и детьми.       Терон тянется за четвероногим братом, силясь остановить, удержать, но изуродованные пальцы хватают лишь пустоту.       Клану Сабре не выстоять против двух тысяч избранных воинов, достойных лицезреть бога во плоти.       Их некому будет предупредить, потому что дозорные ушли с поста.        — Нет, нет, нет…       Скребутся в колодцах невидимые мертвецы.       Может, это не взаправду? Может, это снова ловушка демона, решившего утопить его в отчаянии?       Как в бреду, ищет он знаки, прорехи, зазоры между реальностью и наваждением.       Ищет и не находит.       Грохот шагов удаляется — первые из воинов уже покинули галерею.       Скрывается в чёрном лазе Тамлен.       Снова короткий вой зверя, взявшего след.       Нельзя позволить, чтобы они вышли из пещеры.       Терон в отчаяньи взывает к камням, напоённым кровью и могучей магией, силится смять их, обрушить — но с чего бы уступать колдовству древних, пред которым оказалась бессильной даже шемленская империя?       Нет надежды. Нет спасения.       Жалкие попытки помешать не остаются незамеченными — к Терону скользит искорёженная тень, бьёт ногою в грудину, заносит клинок для удара… а потом осквернённый воин опускает оружие, будто передумав, и нагоняет остальных.       Смерть нечестивца не будет лёгкой — он должен сполна испить свою чашу.       Он увидит торжество отринутого им бога и великую жертву во славу его.       Он доживёт до прибытия нового жреца, ибо ждать уже недолго.       А потом его кровью будет сорвана последняя печать.       Страшные, рвущие сознание слова замолкают, но тишина не приносит облегчения.       Терон лежит, судорожно вцепившись когтями в края колодца — и он же выходит из пещеры вместе с последними тварями, щурясь на хмурый осенний полдень, он же хищной тенью несётся вперёд, едва чувствуя под собою обросшие кровавыми иглами лапы.       Рвать. Терзать. Уничтожить.       Он и правда увидит всё, от начала и до самого конца.       Твари минуют нагромождение замшелых камней за считанные мгновения — порождениям тьмы неведома усталость.       В нос бьют острые запахи земли и лежалых листьев, мха, белок и пугливого зайца… аравельной краски и костров из логова беспечной двуногой дичи.       Рвать. Терзать. Уничтожить.        — Прошу тебя, брат мой, нет, нет…       Аерон на мгновение застывает и дёргает ухом, будто услышав беззвучный крик, но потом вновь опускает голову к земле, ведомый Песнью.       Твари устремляются вслед за ним неумолимой лавиной.       Смертному никогда не одолеть бога, пусть даже запертого в темнице.       Это под силу только…        — Великая, если ты слышишь, если осталась в твоём сердце хоть капля света, — кричит он в черноту, и исступлённый его крик становится сильнее затопляющей разум Песни. — Забери жизнь, отними дар, возьми всё, что пожелаешь, но, молю тебя, защити их!       Тишина пещеры отдаётся в ушах насмешливым хохотом.       Богиня молчит. Ей не услышать здесь, в средоточии чужой силы, в сердце горы, в чужом храме из костей и заклятого могильного камня.       Её святилище в лесу Тирашан было иным. Переплетение камня и кривых сосновых веток, оно вырастало из топей и разбухшего от жертвенной крови мха. Прозрачные воды священного ручья у его врат тоже часто становились алыми. Он помнит радостное предвкушение, помнит тревожный бой барабанов и стоны разрываемой на алтарях двуногой добычи, которую они после делили с дикими тварями.       Там богиня всегда слышала. Сперва — бессильные злые слёзы ребёнка, потом — глухую ярость юноши.       Тогда он тоже подвёл Аерона. Тоже подвёл их всех.       Он помнит хриплый лай шемских псов, стоны умирающих товарищей и отравленную стрелу, застрявшую в ключице.       Помнит зелёный вихрь Тени и собственные окровавленные руки, вцепившиеся в искажённый ею алтарь.       Помнит страшные слова, придуманные, верно, ещё древними, которые после не раз повторял в сладостном исступлении, сделав собственной клятвой верности и любви.       Одной на двоих.       Терон с усилием поднимается на колени, удобнее перехватывает кинжал. Немного медлит, собираясь с духом, а после широко взрезает почерневшие ладони.        — Не свою кровь предлагаю тебе, Матерь Тварей, но кровь моих врагов!       Ему не нужна кровь врагов — он лишь хочет защитить друзей.       Но древние клятвы существуют не для того, чтобы менять их.       Особенно сейчас.       Вязкие ало-чёрные капли щедро орошают гиблый камень.       «Клану не нужны такие жертвы, девочка моя», — сказала Хранительница Мерриль вечность назад.        Мёртвому клану не нужно будет уже ничего.       Тень взрывается яростным воем хищника, упустившего дичь.       А потом богиня отвечает.