Отражение в зеркале

      Не жалким изгнанником и не безродным сиротою должен был явиться Маханон Лавеллан перед Сабре, но владетелем, вступающим в свои права.       Были плечи его укрыты нарядной расшитой мантией, блестели на запястьях совиные обереги, а движения его были полны силы и того редкого достоинства, которое рождается не из лести или блеска одеяний, но будто течёт в жилах пополам с кровью.       Шли за ним в поводу полтора десятка гружёных добром галл.       Семеро самых сильных охотников берегли его покой.       Терон узнаёт крепкую приземистую фигуру старого Аледа, решившего, верно, самолично проводить единственного сына в новый клан.       Ещё пятеро мужчин и…       Сердце дёргается вниз беспомощной птицей.        — Все ко мне! Стрелы наложить! — гремит Алед, выхватывая клинки.        — Руби упряжь! Сейчас!       Зачарованный топор в руках Элланы сверкает всполохами солнечной крови — бросаются в стороны обезумевшие от ужаса галлы.       Для того, чтобы угодить под когти и стрелы порождений тьмы.       Твари пожирают галл.       Тысячелетия назад гнев богини погас лишь пред слитным воззванием иных Творцов, согласившихся принять её — рождённую смертной — в свой круг.       Пред спокойным ласковым взором Охотницы, ставшей продолжением её души.       Их здесь нет.       Летят в траву сундуки, книги, снедь.       Терон видит, как твари берут Лавелланов в кольцо и как торопливо взлетает от земли янтарный колдовской щит, едва успевая укрыть отряд и уцелевших галл.       Видит след призрачных когтей, сверкнувший перед лицом Маханона — аккурат поверх совиных меток. Уже не изящным росчерком, но кромсанием.       Новый жрец не освободит своего бога, но падёт от рук его же избранных воинов.       Так желает Гиланнайн.       Тень сочится её яростью и мстительным торжеством, мешаясь с предсмертными криками галл и рычанием зверя, замершего перед незримой преградой.       Воздух пахнет мхом и священной галльей кровью, а раны на руках Терона словно бы затягиваются.       Он ещё нужен своей богине.       Рвать. Терзать. Уничтожить.       Терон привёл врагов Матери к избранной ею жертве, а всё остальное сделает Песнь.       Замолкают крики последней из растёрзанных тварями галл, и на поляну падает тишина, похожая на вязкий паучий кокон.       Но Терон всё равно слышит мерный звон защитного барьера и шорох травы под лапами зверя, готового броситься.       Воздетые руки Маханона слегка дрожат, а по линиям валласлина крупно струится пот, пачкая ворот добротной мантии.        — Куда ты привёл нас, сынок? — горько шепчет Алед, и тихий его голос звенит в ушах подобно грому. — Кто просил тебя сворачивать с тропы?       Боги не просят — они повелевают.       Маханон не отвечает отцу, лишь крепче перехватывая посох. В его сером взгляде, похожем на грозовое небо над степью, застыло недоумение и какая-то детская обида.        — То была воля бога.        Когда Властитель Мёртвых почуял его? На средине пути в новый клан? В лагере близ скал? А быть может, ещё раньше, когда Лавелланы — впервые за много веков — только ступили под своды леса Бресилиан, бывшего некогда его вотчиной?        — Что ты несёшь, мальчишка?!       Маханон опускает голову, уставившись прямо в налитые чернотою волчьи глазницы.       Только сейчас Терон, глядящий глазами зверя, замечает, что лицом Маханон очень похож на собственного нравного и вспыльчивого отца — как сын, не как отражение, сотворённое чёрным колдовством.       Маханон смотрит на тварей, замерших отвратительными изваяниями, и губы его болезненно кривятся.       Его — юного, пахнущего степью и солнцем — легко было представить и у костра с простыми охотниками, и среди гордых Хранителей на арлатвене.       Но не в мрачных владениях Властителя Мёртвых, не жрецом, несущим его жестокую волю.        — Это Мор, братья! — кричит кто-то. — Всё кончено!       Эллана неотрывно глядит на чудовищного морового зверя, будто узнавая, а потом неверие в её чёрных глазах сменяется ужасом.        — Нет, нет, нет… — беззвучно шепчет она, всматриваясь в клановые узоры Сабре на куртке стоящего среди порождений Тамлена, в злобные уродливые лица прочих тварей.       Будто ищет среди них знакомое.       Маханон сводит брови, отдавая щиту бегущий по его жилам могущественный дар.       Смог бы он отнять Теронову жизнь во славу своего бога? Поставил бы свободу Властителя превыше смертных, коих клялся оберегать?       Что бы сделал сам Терон, если бы это ему пришлось — придётся? — выбирать накануне священной ночи Гиланнайн?       Ему становится страшно, потому что он не знает ответа.       Но он знает, что щит не продержится долго и что семи воинам не выстоять против двух тысяч.       Даже если с ними могущественный чародей.       Понимают это и Лавелланы, загнанные в ловушку.        — Эллана, — отрывисто бросает Маханон, не оборачиваясь. — Возьми лучшую галлу и скачи во весь опор, как только я отвлеку их. Ты должна выжить и предупредить наш клан. Мы же, — он кивает на прочих, — задержим тварей так долго, как только сможем.       Она хмурится, стиснув пальцы на рукояти топора.        — Ужель считаешь ты, что я…        — Не считаю. Но ты не читала трактатов Хранительницы. Мужчин, попавших к ним в плен живыми, они всего лишь разрывают на куски.        Эллана молчит, лишь смотрит пусто и страшно.        — Твари пришли с запада, а это почти наверняка значит, что клана Сабре уже нет. Что его, — Маханон выделяет слово голосом, — уже нет тоже.       Ветер протяжно стонет в древесных кронах.        — Но ты ещё можешь спасти тех, кто назвал тебя сестрою. Поезжай!       Эллана коротко кивает, будто очнувшись, и хватается за повод.        — Вперёд! Да поможет нам Фалон’Дин!        — Здесь нет Фалон’Дина. Только глупый мальчишка, свернувший с тропы! — зло выплёвывает кто-то.        — Ошибаешься! Мой бог со мною, — скалится Маханон, вскидывая посох.