Отражение в зеркале

      Несколько долгих мгновений Маханон просто стоит, поджав губы и устремив к небу сосредоточенный жёсткий взгляд.       Но не нужно владеть даром, чтобы видеть, как стягивается к его грубоватым крепким рукам Тень — стелется ковылём, собирается в узлы и переплетения над головами чудовищных существ.       Разящее заклятие пополам с великим барьером? На такое мог бы решиться только безумец.       Или избранник бога.       Окажись Терон сейчас рядом с Маханоном — не смертным врагом, но соратником и братом, плечом к плечу, как должно Первому и Второму единого клана — таких жертв бы не потребовалось.       Терон взял бы атаку на себя. Обрушил бы на тварей дикий огонь, обратил бы землю под их ногами чёрной топью, а зловонную кровь в их жилах — кипящим варевом.       Но ему — лежащему в гиблой пещере, отдавшему почти все силы, избравшему сторону и назвавшему цену — остаётся только смотреть, как Маханона сотрясает тяжёлая болезненная дрожь, а его лицо под неровным загаром белеет, будто у мертвеца.       Наверное, он упал бы наземь, если бы не сильные руки отца и прочих охотников.       А потом небо над лесом стремительно темнеет, клубится, рвётся, собирается в чёрные вихри и грозовые облака, похожие на тень исполинских совиных крыльев.       Небо ревёт и грохочет, щерится молниями, готовыми обрушиться вниз градом смертоносных золотых копий.       Это хорошо.       Колдовскую грозу увидят у Сабре.       Увидят у Лавеллан.       Увидят даже в шемленских селениях и замках.       Разумеется, они не будут ждать армию моровых тварей, вырвавшихся из древней тюрьмы.       Но они будут ждать хоть чего-то.       Звенит и гнётся барьер, грозя обратиться в бесполезное янтарное марево.        — Тамир… лириумное зелье в том сундуке… могло уцелеть… — просит Маханон непослушными губами, и сухощавый юноша торопливо вкладывает в его ладонь ярко-синюю бутыль драгоценного шемленского варева, похожего на подземные кристаллы.       Терону доводилось видеть жидкий лириум лишь единожды — точно такую же бутыль Хранительница привезла с арлатвена вместе с Мерриль.       Но он знает, что это зелье поможет ослабшему чародею много быстрее травяных настоев.       Маханон пьёт жадно, досуха, крупными глотками, а после резко опускает посох, обрушивая на головы тварей небесный огонь.       Аерон со злобным обиженным визгом бросается в сторону, под спасительную сень деревьев — но они тоже загораются белым и страшным.       Пахнет жаром и палёной плотью.       Визжат и корчатся ближние твари, обращаясь в золу.       Лес способен залечить раны даже после пожара, но там, где падает чёрная осквернённая кровь, земля тоже становится чёрной и мёртвой.       Здесь больше не вырастет ни одно дерево.       Иные твари отходят, подняв над головами заржавелые щиты, но молнии, кажется, повсюду.       Они жалят каждую тварь, впиваются совиными когтями, мешая думать, защищаться, нападать.       Мешая увидеть, как на мгновение тает барьер, пропуская всадницу на белоснежной галле.       Но зверь замечает её.       Он обнажает чудовищные клыки, воет коротко и торжествующе — привлекает внимание прочих.       Рвётся с места сам.       Терон вновь ударяет по запястью лезвием, почти не чувствуя боли.       Вновь пускает отчаянный приказ по линиям смешанной с чернотою волчьей крови и крови собственной.       Он не может сказать наверняка, что именно останавливает зверя — его призыв, ударившая перед мордой молния или…       Богине нужен только Маханон.       Лишь его она пометила знаком зверя.       Лишь он должен принять смерть от зубов её искорёженного творения.       Но над иными созданиями тьмы власти нет ни у богини, ни у смертного, несущего волю её.       Услышавшие вой твари — около десятка и Тамлен — с утробным хохотом бросаются вслед за Элланой, вскинув луки.       Терон запрещает себе думать о том, почему они метят не во всадницу, но в галлу.       Эллана и её страшные преследователи скрываются за горящими соснами, а после исчезают и с дарованного чернотою взора.       Но Терон отчего-то знает, что ни одна из чёрных стрел не достигнет цели и что любимое дитя Гиланнайн окажется быстрее детей тьмы.       Что Эллана предупредит свой клан.       Что она будет жить и оставит след в мире.       С рук Маханона снова рвутся молнии — уже не разящими копьями, но тонкими призрачными иглами, способными разве что разозлить чудовищ.       Барьер трепещет перед его лицом испуганной птицей, попавшей в силки.       А потом колдовская защита истлевает, мешаясь с дымом, и тяжёлые стрелы охотников Аледа прорезают горящий воздух.       Тысяча и две сотни тёмных тварей приняли смерть от рук того, кто должен был стать освободителем Властителя Мёртвых и его же избранным жрецом.       Но и оставшихся хватает, чтобы обратить сражение не битвой, но бойней.       Зверь бросается в атаку первым.       Наспех выставленный вперёд посох трещит под ударом когтистой лапы.       Зверь сбивает Маханона с ног, опрокидывая на залитый кровью и чернотою дёрн, на тюки с праздничной снедью и осколки выпотрошеннных сундуков.       Зверь вонзает клыки в искажённое страхом и мукой юное лицо.       С рычанием вгрызается в совиные метки, сдирает их кромсанием, клыками, похожими на свежевальные ножи.       Перекусывает могучими челюстями горло, будто сухую ветку.       Поднимает окровавленную морду к небу и долго воет, празднуя победу своей богини.       Небо плачет непролитым дождём.       Из Маханона вышел бы славный Хранитель, но божья милость порой страшна не менее, чем божий гнев.       Твари долго пируют на поляне, бродя меж тел смертных и сородичей — без смысла, без цели, без воли своего бога, влекомые лишь Песнью и горячею кровью.       А потом Аерон поднимает голову, оскалившись.       Оповестить свою стаю о новой добыче он не успевает — точно в горло ему вонзается тяжёлая стрела с оперением в цветах Сабре.       Земля под сапогами чудовищных существ расползается гибельной чёрной топью, а у края поляны из колдовского морока появляются шесть знакомых фигур.       Рождённое колдовством болото вздымается, ширится, вздыхает протяжно и сыто, будто неведомый огромный зверь, пожравший и тварей, и смертных, что пали в неравном бою с ними.       Хранительница Маретари тяжело дышит, опираясь на посох.       Она не успела встретить своего Второго — его не было в условленном месте, потому что он свернул с тропы.       Не успела сразиться с ним плечом к плечу.       Два могущественных чародея выстояли бы в схватке, но отряд Хранительницы был слишком далеко.       К сожалению или к счастью?       Терон не знает ответа.       Хранительница невидящим взглядом смотрит на беловатые пузыри на поверхности сотворённой ею топи, и сквозь её строгие черты проступает суеверный ужас.       О чём думает сейчас всесильная предводительница Сабре?       О юном чародее, что мог прожить бы долгую и счастливую жизнь, но погиб, лишь стоило ей назвать его частью своего клана?       О калечной даром Мерриль?       О других своих неслучившихся преемниках?       О своём муже-чародее Сареле, что пережил авварскую бойню, но угас от загноившейся лёгкой раны?       О клане, из которого после великой победы и великой мести будто навсегда ушёл дар?       «Хранительница тогда заплатила богам страшную цену и будет платить впредь».       Потом Терон обязательно спросит Хранительницу, спросит обо всём, и они наверняка что-нибудь придумают, ведь богиня обещала защитить клан Сабре.       Головы последних тварей скрываются в трясине, и Терон снова возвращается сознанием в пещеру, в могильный холод и зловоние жертвенных колодцев.       И в далёкое неверное эхо:        — Тамлен!        — Терон!        — Ответьте!