Ожидаемое

      У мужчин совсем иное понимание насилия. Оно формируется иначе: им с детства говорят, что если тебя ударили, то нужно дать сдачи. А потом вы станете друзьями. Для мужчин насилие — это форма близости. Может, они и правда верят, что строят лучший мир.       — Ты голодная? — это их марфа. Её зовут Таня.       Она вся круглая, от лица до рук. Она была бы отличной моделью для художника эпохи Ренессанса. Так и представляю её на полотне Рубенса.       Я не голодная. Но всё равно киваю. Нужно же чем-то себя занять.       Маленький милый кексик. Грейпфрутовый сок.       Глоток — только из вежливости. Этот горький и резкий вкус мне сегодня не нравится.       Так будет еще долго.       — Ты неразговорчива. Не то что Люси, — она хихикает, — Такой ребёнок, да?       Нет, она не ребёнок.       — Она в порядке?       — Нет. Не в порядке. Кто тут вообще в порядке? — Таня с силой кидает полотенце на кухонный остров, — Ешь давай.       Ещё кусочек кекса.       — Спасибо.       Я доем.       На самом деле, кекс даже вкусный. Не так уж это и трудно.       — Боже, это отвратительно, — она протягивает руку, и я кладу в неё довольно большой остаток кекса, — Знаешь, в этом доме ты всегда можешь отказаться. Или попросить, если тебе что-то нужно. Никто не будет тебя заставлять.       — Странный у вас дом, — это нельзя не заметить, — Тогда можно мне воды?       Она и правда наливает мне воды.       Так лучше.       — Это всегда начинается с кухни, — что она имеет в виду? — Разговоры. Тайны. Взаимопомощь. Кухни вмещают в себя всё. В стране, откуда я родом, эти кухонные шепотки стали частью национальной культуры ещё в прошлом веке.       Только сейчас замечаю, что она говорит с акцентом. Если не заострять внимание, ни за что не догадаешься.       — Жалеешь, что теперь оказалась тут?       — Я приехала в Америку в поисках лучшей жизни. И она у меня была. Я вырастила тут своих сыновей. Я вовремя уехала сюда. Они вовремя уехали отсюда. Мне не о чем жалеть, — Таня улыбается, — Хочешь ещё воды? Я киваю.       Как здорово, что она хранит воду в холодильнике.       — Это может длиться долго, — она наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза, — Годами. Десятилетиями. Три поколения моих предков жили в другой стране. Моего прадеда расстреляли. Это может длиться очень долго. Кухонная культура, — она легонько ударяет своим стаканом по моему. Ура.       Я понимаю, что она хочет сказать. Но всё моё естество протестует.       — Я покажу тебе кое-что. Пойдем.       Ей лет шестьдесят, наверное. Но двигается она, будто танцует.       Мы проходим в коридор — в тот же, где лестница, ведущая к туалету на втором этаже. На окнах, ведущих на задний двор, задёрнуты шторы. Это необычно. Таня подходит к одному из них, отодвигает ткань, встаёт на носочки, чтобы дотянуться до шпингалета. Слегка толкает одну ставню и поворачивает голову ко мне.       Дважды просить не нужно.       Две фигуры. Красная и чёрная. Теперь понятно, почему закрыты ставни.       Его рука на её трясущемся плече. Всё, кроме этого, весьма прилично выглядит.       — В этом доме мы ценим уединение так же, как и взаимопомощь, — говорит Таня перед тем, как закрыть ставню.       Насилие может сближать и иначе. ***       Входная дверь.       Таня тут же срывается с места.       В доме не хватало только его хозяина.       Пора вспомнить всякие хитрости. Сколько бы ни волновалась, руки у меня никогда не потели. И не краснела. До чего смешным это всегда казалось.       Сминаю платье, вытирая ладони. Надеюсь, я не красная.       Не знаю я никаких хитростей.       Теперь только замечаю, насколько он худой. Такие узкие плечи. Голова кажется непропорциональной.       Если ты видишь кого-то, он тоже может видеть тебя.       И он видит.       И взгляд этот мне не нравится.       На меня так смотрел куратор курса, когда мы разворотили общагу на вечеринке в честь начала учёбы. Он знал, что ему придется отвечать за нас перед начальством. Но радовался тому, что мы повеселились. Тем не менее, меня тогда едва не отчислили. А может, мне вообще всё это кажется. Ведь в следующую секунду он исчезает в гостиной.       Я смотрю на то место, что осталось незанятым после него, пока меня не прерывают шаги за спиной.       Это Люси. — Пойдем, — бесцветно и безжизненно, как её лицо. Я приближаюсь и мягко кладу руку ей на плечо.       Я могла бы спросить, как она. Но мне нужно понравиться ей только для того, чтобы понравиться её друзьям.       Она прогибается, но не отстраняется. Ей тяжело стоять на ногах. Мне всё-таки жаль её.       — Давай провожу тебя до комнаты. Служанки ходят парами, ведь так?       Я беру её под локоть, и она повисает на мне.       — Нет, — через силу произносит она, — Я должна показать тебе…       Я вовремя ловлю её. Миска шумит, вертясь на плоском донышке вокруг своей оси. Люси оказывается на коленях, руки её смыкаются на животе, и она издаёт такой звук… Не стон и не крик, а какой-то протяжный вой сквозь сомкнутые губы. Таня быстро семенит к нам. Она шумно дышит через широко открытый рот, бормочет что-то. В дверях какая-то суета, женский и мужской голоса переплетаются, создавая причудливый фон для высокого, напряженного голоса:       — Что ты сделала?       Цок-цок. Каблуки.       — Помоги поднять, — негромко и тяжело выдыхает Таня, и я тяну.       Вдруг — звон в левом ухе. Мой груз тянет меня вниз, и я не могу её удержать. Руки разжимаются.       — Что ты с ней сделала?       Вой переходит в прерывающиеся всхлипы, Люси сидит, прижавшись лицом к островной тумбе. Шаги по лестнице. Свирепые голубые глазки, густые ресницы, вновь выбившиеся из причёски кудри. Уперлась в меня взглядом.       — Что ты сделала, я тебя спрашиваю? — громко, так громко, что боюсь, придётся заказывать новые стёкла.       Люси кричит. Ревекка хватает меня за подбородок. Её ногти впиваются в щёку. Я хочу укусить её.       — Ничего, — говорить неудобно, мешают эти маленькие крючки, — мэм.       Кажется, у неё лопнул капилляр.       Она хочет, чтобы мне было страшно. Но кого-кого, а эту лань, этого подростка, эту тростинку, которую так легко переломить пополам, я не боюсь. Она разозлила своего мужа.       Боль ослабевает, как и хватка — её, как и меня, оттолкнули в сторону.       — Таня, иди наверх, ты нужна Сандре, — он переводит взгляд на Люси, трогает её лоб, шею, — Миссис Лайберт, я могу одолжить вашу служанку? Мне пригодится помощь.       — Я могу позвать Хранителей, — о, как она хочет уйти.       Он наконец удостаивает её взглядом. — Можете. Но Джорджевой стоит извиниться, не так ли? Действия всегда лучше слов.       Как бескомпромиссно. Люси часто дышит, глаза её закрыты, сквозь поры проступил пот.       — Таня скоро спустится и принесет вам чаю.       Клянусь, у неё совсем нет губ. Надеюсь, она не поранится своими же зубками. Ответить ей нечего, и она, кивнув, ретируется в гостиную.       — Ну же, — какие всё же яркие у него глаза, — Давай, тяни.       Я хватаю Люси под мышку, и вдвоём мы легко поднимаем её. Я перехватываю обмякшее тело — она тяжелее, чем кажется. Чёткими, лишенными лишней суеты движениями он берет Люси на руки. Я двигаюсь вперед, открывая дверь. Они проходят, я оббегаю их по лестнице, открываю следующую. Отчего-то понять маршрут не составляет труда. Три двери, и мы кладём её на постель.       — Выйди.       — Это всё?       — Выйди, я говорю, — почти шипит он.       — Я помогу, — такая суета.       — Ты только мешаешь, выйди.       — Позвольте мне помочь!       Раздражение сменяет усталость. Он длинно выдыхает и наконец говорит:       — Принеси с кухни ножницы.       Маршрут обратно не столь ясен. Я путаюсь в одной комнате с двумя дверями, но дальше всё знакомо. Только бы не поскользнуться на ступенях. Я вышибаю дверь плечом, создавая шум, но плевать. Плевать, что она придумает дома. Сейчас я просто нормальный человек, помогающий другому человеку. Я дергаю ящики — один за одним. Где эти чёртовы ножницы? Металл ударяется о металл. Фанфары. Вот они! Прямо над раковиной. Слепая дура. Хватаю и бегу обратно, не обращая внимания на возникшую сзади Таню.       Я вбегаю, но он прижимает палец к губам. Замираю. Рубашка закатана до рукава, пиджак валяется на полу. Сухие, тонкие, загорелые руки в магистралях крупных вен. А у Люси на лбу аккуратно сложенная марля, платье расстегнуто, майка стянута вниз, но не слишком. Она жмурится и держится руками за живот.       — Спасибо. Теперь разрежь платье вдоль.       В былое время мне было бы жалко резать хорошую одежду. Но это красное платье я бы с удовольствием искромсала в клочья. Быстро и неровно я режу, как он сказал мне. Закончив, делаю шаг назад. — Что дальше? — Смотри, раз уж напросилась.       Он аккуратно убирает её руки — она не сопротивляется. Складывает свои ладони клином и нажимает на её живот то в одном месте, то в другом — она вздрагивает и стонет. Закончив, он садится на пол и проводит руками по лицу.       — Дерьмо, — еле слышно, почти невнятно, произносит К.       Молчим. Её дыхание ровное, но частое и шумное.       Он поднимается резко. Снова такой же собранный, как там, внизу, когда она упала.       — Сними обувь, иди за мной, шагай тихо, у нас мало времени.       Выполняю молча.       Мы выходим, минуем комнату, где я запуталась, идём дальше по коридору. В самый его конец. Я стараюсь осторожно перекатываться с пятки на носок, не теряя темпа.       Это его кабинет. Совсем не такой, как у Джорджа. На небрежно окрашенном в оранжево-коричневый цвет полу лоскутный ковёр, на столе, тумбе и комоде книги неровными башенками. Книжные полки тоже есть, но расставлены они не по цветам, и, судя по всему, не по авторам. Как попало, если описать точнее.       — Скорую к дому 312. У служанки что-то с животом. Возможно, выкидыш. Он кладёт трубку. Я…даже не знаю, что сказать.       — Она… беременна?       Почему такой злой взгляд? — Они так приедут быстрее. У неё, видимо, перитонит. Знаешь, что это?       Киваю.       — Ей было плохо последние дни? При тебе?       Качаю головой.       — Подумай. Быстро, — такая жесткость.       Переживает за неё, что ли?       — Не было. Она расстроилась после…       — Расстроилась! — если бы шепотом можно было кричать — это было бы оно, — Ты же не глупая.       — Ей не было плохо… не так.       У меня губы трясутся. Он замечает.       — Чёрт. Прости. Спасибо тебе за помощь, — он делает паузу, маленькую, но уважительную, — Она не отдала тебе?       — Ничего не отдала. Хотела, но…       — У нас мало времени.       Он отодвигает рукой бумаги и протягивает мне конверт. Опять бумажки. Лучше не трогать.       — Это про Хелен.       Я тут же выхватываю конверт и разрываю его.       Она.       Ловлю выдох рукой. Вторая занята, и слёзы, мешающие смотреть, вытереть нечем. Лицо, шея — всё напрягается асимметрично, бессистемно, безумно.       Розовое платьице. Светлые глаза. Не потемнели совершенно. Больше, крупнее все её черты. А всё ещё маленькая, такая маленькая…       Моя Хел.       Лицо женщины, держащей её на руках, не важно. Лицо мужчины, стоящего рядом, не важно. Её платье не важно. Только её глаза, её кожа, её брови и ресницы, я вожу по ним пальцами, я чувствую её тепло, пусть так, пусть даже так, всего лишь так…       Моя Хел.       Любимая, маленькая, любимая Хел. Капли падают на её лицо, и я их смахиваю. Пальцы дрожат, но я глажу её маленькое лицо снова и снова…       Хел.       Хел.       Я твоя мама.       Прикосновение к плечу — не важно. Мягкое и аккуратное — значит, не опасное. Это не она.       — У тебя чудесная дочка, — да замолчи, не лезь, — Отдай мне. Ты не можешь забрать, сама знаешь. Посмотришь в другой раз.       Нет, нет… но он прав. Я разжимаю пальцы и так и остаюсь стоять, удерживая воздух, где только что было его лицо. Голубая вязь на шторах складывается в её лицо, меняет краски.       — Вот так. Не волнуйся. Её увезли, но тебе пора идти. Вот твоя обувь.       Он несколько раз прижимает к моему лицу мягкую ткань. Я даже не заметила, как он вышел, как вернулся.       — Тебе нужно вернуться к своей хозяйке. Помогу — ты плачешь, потому что испугалась за подругу. Я понимаю, это тяжело…       — Не понимаете, — звук вырывает из горла и вибрирует в нёбе, — Нет, не понимаете. И она мне не хозяйка.       Он улыбается.       — Конечно. У тебя нет причин хранить ей верность. Она тебе потому особо и не доверяет.       Хел…       — Стой. Соберись. Не плачь. Не время. Я втягиваю воздух через нос. Он прав. Надо собраться. Сейчас.       — Послушай внимательно. Я не прошу твоей верности и не буду. Здесь это сверхзадача.       А ведь Люси старалась отдать мне это, несмотря на боль. Выполнить порученное ей, несмотря на…       Хел. Чёрт. Нет. Не сейчас.       — Но теперь у нас есть компромат друг на друга, да? Я рассказал тебе о дочери. Слушаешь?       Киваю.       — Хорошо. Я рассказал тебе о дочери. Это повод быть лояльнее ко мне, да? Это повод немного доверять?       Он, наверное, прав.       — Могу я рассчитывать не на верность, но хотя бы на лояльность? Доказал, что достоин?       Он смеется надо мной? Хочу посмотреть на его лицо. Нет, не смеется. Напротив, серьёзен.       — Будет здорово, если ты ответишь.             Прозрачность — основа доверия.       — Да, — отвечаю я, — Да.       — Хорошо. Тогда в другой раз. Наверное, не скоро. Наберись терпения. И держись. Ты сильная. Пойдем.       И мы идём. ***       Она раздражена. Мы дома, и теперь следует ожидать реакции.       — Ты не уважаешь меня. Не слушаешься. Не отвечаешь мне, — она ходит туда-сюда, а марфы искусно подхватывают один предмет её одежды за другим. Причудливый танец.       — Мне говорили, что будет по-другому. И с прошлой было по-другому, — её голос надламывается, и теперь замечаю, что она не смотрит на меня. Сглатывает ком, подступивший к горлу, резко дёргает головой. Собирает себя.       — Почему?       Надо же. Не смогла перебороть себя. Показывает слабость.       Её мне не жалко.       И потому я улыбаюсь и, развернувшись на пятках, ухожу в свою комнату.