Ожидаемое

      Скрипяще-шуршащий звук. Тянется, расплывается. На двух руках по пять пальцев — можно создать сложную музыку. Но я просто корябаю простыню, в которой потерялось лицо моей дочери.       Жаль, что рисовать можно только женам. Я не умею, но я бы попыталась. У меня была пара минут — но я впитала, запомнила всё, что считала важным. У неё всё ещё смешное круглое детское лицо с этими хомячьими щеками. Всё ещё такие пронзительно-светлые глаза. Серые, как у меня, как у моей мамы. Но у нас темнее, а её…почти прозрачные. Не поблекли маленькие неограненные алмазы.       Такая ценность.       Её они не смогли поменять. Не смогли отнять у меня мою дочь. Это моя дочь. Моя Хел.       Когда Люси вернется из больницы, я снова посмотрю эти фотографии. Поскорее бы.       Приглушенная музыка на первом этаже нарочито безынтересная. Мелодии приятные, но больно однообразные. Всё благопристойно, сдержанно, элегантно.       У Ревекки гости.       Мне нужно быть в своей комнате. Хвала. У меня нет других дел до вечера. Всё расступается перед моей дочерью. Я хочу почувствовать всю свою любовь, насладиться ей сполна, чтобы и она могла ощутить её, где бы ни была. Чтобы она знала, что у неё есть мама, и эта мама — я, и мама её любит.       Мама рядом. Я рядом.       Я стараюсь, как могу. ***       На подушке нетрудно стоять на коленях, но у меня вечно затекают ноги. И всё равно мне хочется, чтобы он искал нужный фрагмент подольше.       — И увидела Рахиль, что не рождает детей Иакову…       От этих обязанностей меня никто не избавлял. Да и не собирался.       Можно сколько угодно ходить за покупками, подслушивать разговоры, вспоминать прошлое. Это не убережет от неизбежного.       Но кое-что я всё-таки могу.       Когда она подходит, чтобы поднять меня, я встаю сама. Иду уже известным мне маршрутом, уклоняясь от её рук. Сама опускаюсь на кровать. Она недовольна — как и всегда, это легко прочесть по лицу. Но вот меня накрывает тонкая ткань, и я могу разглядеть её тонкие нити, аккуратно сплетенные в квадратики.       Он грубо хватает меня за колени, небрежно разводит их в сторону. Сжимаю губы и жмурюсь — всё равно никто не заметит. Боль вполне можно перетерпеть. Бывало и хуже.       Я считаю ниточки над моими глазами. Сначала вертикальные — раз, два, три, четыре, пять, шесть… Потом горизонтальные.       Раз, два, три…       Ну вот и всё.       Когда мы впервые занимались сексом, ему хватило трёх толчков. Возраст ему на пользу. ***       У меня полно времени на размышления. Я думаю о К., о его словах про верность и лояльность. Ещё в колледже я писала работу о коннотациях. Это что-то вроде смысловых оттенков, часто уже устоявшихся. Например, слово «умник». Вроде ничего такого, наоборот — умным ведь быть хорошо, но обычно так называют, чтобы упрекнуть, поиздеваться или подшутить. Эти оттенки часто важнее прямого значения.       Лояльность довольно безэмоциональное слово. Вот о чём я думаю. Оно нейтрально-положительное. Верность же куда серьёзнее. Верность — это приверженность. Это постоянство. Это практически клятва. Лояльность более гибкая. Мягкая. Безопасная. Лояльность — это про партнерство.       К. пытался предложить мне это? Безопасность? Сотрудничество? Эти двое никогда бы не додумались. Но идея-то хорошая. ***       — О, ты… Ты здесь. Сегодня?       Он — ожидаемо — удивлен. Обычно после Церемонии мне трудно справляться с желанием воткнуть в его шею что-нибудь острое. Хотя, учитывая доступные мне варианты, больше подошел бы глаз.       Но сегодня особенный день.       Сегодня у меня, можно сказать, игривое настроение.       Как у сытой кошки, гоняющей полумёртвую мышь для развлечения.       — Я хотела рассказать тебе кое-что про соседа, но подумала, что у меня есть тема поинтереснее, — должно быть, моя улыбка просто очаровательна.       — Да? — он встаёт из кресла, — И какая же?       Слишком близко. Терпи.             — Да, Джордж, да, — я обхожу его, пальцем подцепляю ворот пиджака у его шеи и резко отпускаю обратно. Он поворачивается, но я прохожу дальше, чтобы снова скрыться из виду.       — Почему тебя вечно приходится спрашивать дважды? На это жалуется и моя жена.       Нет, этот тон другой. Такой же приторный, наполненный расплавленным парафином, пахнущий влагой. Улыбка застывает маской. Я умею контролировать свое лицо. — Потому что я предпочитаю думать, прежде чем говорить, — всё ещё сквозь улыбку и почти невыносимо близко.       Ладно, успокойся. Сегодня он был и ближе. Сегодня он был внутри. Надо держать себя в руках. Себя, а не его шею. Сжать бы, надавить на кадык…       — Расскажи, как ты жил все эти годы. Как оказался здесь. Я всё это время хотела спросить, но боялась, — даже не ложь.       Он сомневается. Вглядывается в мою улыбку. Пытается разгадать.       Чёрт. Мне придётся. Ногти впиваются в ладони.       — Долго ли ты думал обо мне? После той… — какое слово ему понравится? — После того, как ты пришел ко мне в ванную, — к горлу подкатывает тошнота, но я проглатываю кислую слюну, — Я размышляла об этом. Ты сказал, что мечтал повторить…       Он хватает меня за горло и целует. Жадно, страстно, как марафонец припадает к бутылке с прохладной водой.       Я — бутылка.       Мне нужна его верность. Или хотя бы лояльность.       Чёрт, как же мокро.       Его руки везде. Надо…как-то…       Я хватаю его за шею и с силой оттягиваю от себя. Упираюсь лбом в его лоб. Шумно дышу. Повторяю за ним. Это похоже на страсть.       — Нам, — сглатываю, — нельзя. Это неправильно.       — Сегодня даже нужно, — он уже возится с моим платьем.       Нет, нет, нет. Этого не будет.       — Расскажи мне, — прошу, всё еще заставляя себя дышать часто. Во рту пересохло.       Он не слушает. Оставляет влажные следы на шее, стягивает бретельку майки с плеча.       — Послушай, послушай меня, Джордж, я хотела рассказать тебе…важное… Я узнала…       Он садится на пол, утягивает меня за собой. Давит на плечи, опуская на лопатки.       — Нам нельзя, ты же знаешь…       — Мне можно всё, — он практически смеётся.       Он прав. Он абсолютно, безупречно прав. Я проиграла. ***       Теперь я понимаю, что представляют люди, когда говорят «она спровоцировала». И правда, трудно убедить себя, что это не моя вина. Или что это было необходимо. Или       неизбежно.       Это неправда.       Это моя вина.       Возомнила из себя — кого? Великого комбинатора? Мату Хари? Хотя последнюю, помнится, расстреляли.       Надо же, отобрала конфетку у ребёнка, нарушила её ритуал, и тут же решила, что способна на большее. Глупая самонадеянность. Ожидаемый результат. Но я даже не подумала.       Я вообще не очень-то умею думать, похоже.       Потому что, если подумать, это было очевидно.       Это моя вина, но не только. Это вина Галаада. Раньше страх перед государством сдерживал худшие человеческие стремления и защищал невинных. Сейчас всё наоборот. Раньше я могла бы играться, сколько вздумается, а почувствовав, что проигрываю, влепить пощечину и уйти, пригрозив полицией. Я могла бы оттачивать свои навыки до тех пор, пока не начну побеждать. И с каждым разом выбирать всё более и более умелых оппонентов. Это как шахматы. Нужно сыграть много пробных партий, прежде чем выходить на турнир.       Галаад не даёт возможности тренироваться. Здесь ты сразу играешь на рейтинг.       Однако не всегда противника можно победить одним только мастерством. Иногда достаточно сбить его с толку. Изучить его ходы. И, когда вы встретитесь в следующий раз, быть готовой. Быть сильнее. А пока играть с теми, кто слабее.       Вот как мне стоит поступить. ***       Я стою, облокотившись плечом на дверной косяк и сложив руки на груди. Я жду. Цок-цок.       Она застывает в дверном проеме, явно испугавшись выбивающегося из нежно-голубого интерьера большого красного пятна — меня. Правильно. Бойся.       — Благой день, Джорджева, — в голосе совсем не то, что на лице. Она приближается — настороженно, но с явной надеждой просто пройти мимо.       — Благой день, миссис Лайберт.       В последний момент, когда она уже, верно, думает, что спаслась, я разворачиваюсь и просовываю свою руку ей под локоть. Она втягивает воздух носом, смотрит на меня снизу вверх. Она напугана. Отлично.       — Что ты делаешь? — она застыла и совсем не пытается выбраться. Я притягиваю её руку к своим рёбрам. Мы теперь очень близко.       — Я думаю, вы хотите прогуляться. Я составлю вам компанию.       Очнувшись, она пытается оттолкнуть меня, но я лишь сильнее зажимаю её руку.       — Я помогу вам выполнить задание командора Лайберта. Помогу вернуть расположение мужа.       Её глаза блестят, кожа краснеет под россыпью веснушек, верхняя губа некрасиво приподнимается, обнажая зубы. Она толкает меня сильнее, и я отпускаю.       — Мне не нужна твоя помощь, — она потирает руку, — Знай своё место, Джорджева.       Я могу дать ей уйти. Ничего она мне не сделает. Но в эндшпиле всегда нужно играть агрессивнее, увереннее, рискованнее.       — Я хочу ответить на ваш вопрос. Лицо её снова меняется.       — Вы спросили, почему я не слушаюсь, почему игнорирую вас, почему не уважаю.       Она может уйти, но не уходит.       — Спросили, почему с предыдущей служанкой было иначе.       Она слушает.       — Полагаю, муж любил вас, когда здесь была другая. У вас всё было. Власть, уважение, расположение. Сейчас у вас этого нет. Я помогу вернуть это.       Она не понимает. Молчит, переваривая услышанное.       — Зачем это тебе? — наконец спрашивает она.       — Я буду уважать вас, когда вы докажете мне, что вы этого достойны. Вы начнете уважать меня, когда…       — Я никогда не стану уважать тебя, шлюха! — крылья её носа напрягаются, брови сведены, тонкие губы изогнуты. Но она плачет. И всё ещё не уходит.       — Будете, если мы сделаем это вместе. Вот зачем мне это нужно.       Она отворачивается. Стоит так, не поднимая рук, чтобы утереть слёзы. Подумай. Сообрази. Я и так всё знаю, что ты теряешь, Ревекка?       — Куда мы пойдём?       — Навестим соседей. Велите марфам испечь пирог. ***       Она даже стучит в мою дверь. Определённо, это успех.       — Пирог готов.       Я тут же встаю с кровати. Получилось. Я улыбаюсь. Она, наверное, думает, что улыбка адресована ей — потому что на её лице такое беспомощное, напряженное непонимание. Я ступаю, точно охотник в лесу на рассвете, прислушиваясь к дыханию своей добычи. Сегодня моя семья поест оленины. Теперь мы вместе спускаемся по лестнице. Её сине-зелёное платье вздрагивает рябью при каждом шаге. Её каблуки отсчитывают ступени вместо меня. Её рука скользит по перилам.       Я повыше, она постройнее. Мы могли бы сесть на Грейхаундовский автобус, если бы они ещё ходили. Она могла бы закопать моё тело на обочине, но ей тоже нужны союзники.       Как и мне.       Это похоже на танец. Лестница заканчивается, и теперь мы идём бок о бок.