Ожидаемое

      — Сандра, нам стоит устроить приём в вашем доме! Он такой чудесный, необычный, уверена, все просто восхитятся! Нельзя же всё время сидеть здесь одной!       Вот она, миссис Лайберт. Настолько любит своё платье, что не замечает, как другой в нём неуютно. Красота рождается на стыках правил, торчит истрёпанными нитками, проглядывает сквозь чёрные дыры. Она не понимает настоящей красоты. Её красота — имитация: классической музыки, роли, женственности, дружбы, дружелюбия. Имитация жизни.       Она никогда не поймёт. Точно уж не сама. Жена К. смотрит на свои руки. Ревекка её не интересует — ровно как и её предложение. Она не кивает, не поддерживает беседу, вообще никак не реагирует. Таня, напряженно застывшая в противоположном от меня углу комнаты, явно ждёт, когда назойливая соседка покинет помещение. Поскольку их служанки нет в доме, мне остаётся только стоять рядом со своей госпожой.       — Марфы чуть позже принесут вам букет из моего сада. У меня такие красивые лилии выросли!       Сандра поворачивает лицо к окну. В её взгляде мелькает какая-то мысль, а затем хрипло, едва слышно, она произносит:       — Снег. Так рано в этом году.       Все поворачиваем головы вслед за ней. И правда, снег в октябре. Сейчас должен быть октябрь, верно?       Из-за болезни потеряла счёт времени. В прошлом доме ещё пыталась отсчитывать дни, но здесь это стало бессмысленным. А календарей в Галааде никто не вешает. Только если здесь, в этом доме.       — Вы любите зиму? — Ревекка рада хоть какому-то отклику, но Сандра вновь уходит в себя, не отворачиваясь от окна, — Я терпеть не могу. Мне, как и моему дорогому мужу, больше по душе лето.       — Снег напоминает мне о доме, — удивительно, но женщина поддерживает диалог, — О детстве.       — Вы жили в северных Штатах? — как же она старается.       — Нет, нет…я не отсюда. И вдруг она говорит что-то непонятное.             Ревекка озадачена не меньше моего, а Таня подходит ближе и отвечает своей хозяйке. Всё ясно: это другой язык. Незнакомый ни мне, ни Ревекке.       Выходит, она, как и Таня, эмигрантка?             Сандра моложе, говорит совсем без акцента, да и имена у них не похожи. Может, переехала с родителями ещё в детстве?       Я бы всё отдала, чтобы увезти Хел отсюда. Даже если ей придётся учить другой язык — это всё же лучше, чем не учить никакого.       Сандра тихо смеется, отвечая Тане. Затем устало закрывает глаза, едва заметно улыбается и откидывается на спинку дивана.       — Спасибо за пирог, Ревекка. Я устала. А гостей мне хватает — вы вот приходите. Приходите иногда. Ты права, нельзя всё время сидеть здесь. Может, мы как-нибудь даже прогуляемся.       — А зачем ждать? — она реагирует мгновенно, — Пойдёмте, посмотрим на первый снег. Хотя бы недалеко. Только вы и я. Пойдём?       Сандра улыбается и смотрит на Таню с каким-то странным выражением. Так смотришь на второго родителя или друга, когда твой ребенок сказал какую-то милую глупость.       — А почему нет? Сходите. Недалеко, — говорит Таня. Немного помолчав, добавляет что-то другое не на английском.       Сандра оживляется, из её движений исчезает вялость, и она вскакивает с дивана, не уступая в лёгкости движений молодой Ревекке.       — Ладно, идём!       Быстрыми шагами она пересекает комнату, Таня ныряет за ней в дверной проём. Ревекка встаёт, но не может принять решения.       — Я подожду тут, — киваю ей я.       — Жди здесь, — повторяет она больше себе, чем мне. И уходит в коридор.       Славно всё сложилось.       Я слышу, как они уходят, и жду, пока ко мне вернётся Таня. Она точно сделает это.       Она и делает.       — Знаешь, я всё думала, когда командор выгонит твою хозяйку и запретит ей приходить, но, похоже, Сандре это и правда на пользу. Давно я её такой не видела.       Таня выглядит действительно довольной. Я вижу и что-то ещё… Облегчение?       — Ты за неё переживаешь? За свою хозяйку. — Мой старший сын на пару лет младше неё. Раньше она была другой, — Таня вздыхает, уперев взгляд в стену, — Я с ними почти с самого начала. Командор помог мне. Они неплохие люди, правда.       Не знаю, могут ли неплохие люди достичь здесь хоть чего-нибудь, кроме виселицы. Но, видимо, это та самая пресловутая верность.       — Как думаешь, скоро они вернутся? — может, я смогу подняться и взглянуть на фотографии Хел ещё раз.       — Тебе лучше быть тут, — будто она читает мои мысли, — Но, если хочешь, могу принести тебе поесть.       — Нет, спасибо. Уверена, у тебя много дел, — с ней приятно быть вежливой. С тех самых пор, как меня отвезли в Красный Центр, я не встречала таких людей. Были те, кому не хотелось вредить или грубить, но пределом было сдержанное молчание в их присутствии.       — Не сейчас. Сандра — моя основная забота. Они могут вернуться очень скоро. Она очень давно не выходила, — за этими словами вполне отчётлива слышна печаль.       Надо попробовать.       — Что с ней такое? — может, слишком прямо, но Таня сама говорила, что здесь я могу попросить, если мне что-то нужно.       — Я думаю, она… — Таня делает большую паузу, то ли решая, стоит со мной делиться своими размышлениями или нет, то ли подбирая нужные слова, — Просто так не может. Раньше она была дизайнером интерьеров. А здесь всё, что есть, делал её муж, хотя это часть обязанностей жен. Она даже этого не захотела. Она больше ничего не хочет. Почти не ест, подолгу не спит, а потом дремлет в кресле. Ничем не занимается, как бы мы ни старались. Даже с сыном говорить не хочет…       Значит, у них есть сын? Или только у неё?       — Я думала, если её муж — врач, это поможет. Но он тоже ничего не может сделать.       Может, просто не хочет.       — Какой она была раньше? — мне правда хочется узнать. Не из праздного интереса, не по заданию Джорджа. Мне отчего-то больно за эту женщину. Какие бы там привилегии она ни имела, очевидно, они ей не помогают.       — Когда я сказала, что раньше она была другой, это не значит, что было лучше, — снова пауза. — Когда-то, наверное, было. Он иногда пытается ей напомнить… Что-то и мне рассказывал… Но лучше так, чем как в самом начале, когда я пришла к ним.       — Как?       Таня молчит. Собирается что-то сказать — вижу, как она набирает в лёгкие воздух, переводит взгляд выше, на картину с деревенским пейзажем, — но вдруг дёргается, резко поднимает руку, выставив ладонь вперёд, и смотрит прямо на меня.       Через мгновенье понимаю, почему.       — Сплетничаете? — голос у него, как обычно, весёлый, — А где наши дамы?       — Они вышли погулять, сэр. На улице снег, — почему-то она волнуется, и фраза получается неровной.       К. смотрит на Таню внимательно, пристально.       — Почему ты тут? — его вопрос звучит, как первое предупреждение.       — Они хотели прогуляться вдвоём, да и я не могу оставить их служанку одну.       Он переводит взгляд на меня. Раздраженно жмурится и протирает глаза двумя длинными пальцами.       — Да уж, — он собирается, и дальше звучит более мягко, — Ладно, я бы и сам не решил, как поступить. Иди, найди их. Ей нельзя быть одной. Я переживаю.       Таня недолго смотрит на меня и, получив короткий кивок, уходит.       И вот мы снова вдвоём. Готова поклясться, это не просто так.       К. проходит к кофейному столику, берет с него чашку и глядит в неё. Проводит пальцем по стенке. Слизывает капельку чая с пальца. Когда входная дверь закрывается, он спрашивает:       — Любишь чай? Я принесу новые кружки.       Киваю и жду.       Он возвращается с кухни, разливает в две больших чашки чай, доливает тёплой воды из принесенного с кухни чайника. У него такая тонкая кожа, что я вижу, как она белеет от любого усилия.       — Садись.       Куда?       Он двигается к краю дивана, но я всё равно сажусь в кресло.       — Ты её привела? — киваю. — Молодец. Она мне не нравится, но она безобидная, да? — снова киваю. — Надо же, вытащила мою жену на улицу. Может, не зря я… — он осекается, и я жду, что он продолжит, но этого не происходит. Значит, пора мне перестать кивать.       — Что вы хотите знать про Джорджа? Я всё расскажу. Он постоянно нарушает правила.       К. подаётся вперёд. Я явно вырвала его из мыслей, но времени у нас может быть совсем мало.       — Пей пока свой чай. Все постоянно нарушают правила. Даже мы прямо сейчас.       Не понимаю его, но послушно делаю глоток. Он сидит, опершись локтями на колени, и смотрит куда-то вниз, на свои ботинки. Затем, встряхнувшись, берёт кружку — такую большой в сравнении с аккуратными фарфоровыми чашечками, из которых пили жены. У меня тоже большая, белая. Такие раньше можно было купить в Ikea.       — Чай вкусный, спасибо, — аккуратно произношу я.       — Передай это Тане, она его выбирала и заваривала, — он звучит отстранённо. Ясно, он совсем не настроен на диалог, но мне нужно…       — Я могу ещё посмотреть на фото дочки?Пожалуйста.       Он поднимает брови.       — Иди сама. Конверт в верхнем ящике. Услышишь, как они заходят, спускайся тут же. Я буду у себя.       Сегодня он явно чем-то расстроен, утомлён, занят. Я предлагаю ему то, о чём он просит, а он тянет время. И это полное отсутствие интереса меня бесит. Я столько сделала…       Он уходит, забрав кружку с собой. Я иду в другую дверь, оставляю свою кружку в раковине. Поднимаюсь по лестнице и нахожу кабинет. На столе много бумаг, и невольно замечаю цифры и надписи. Чем он занимается? Сверху лежит толстая папка с таблицами, я листаю их, но не понимаю названий колонок. Похоже на какую-то шифровку.       Наплевать. Я тут не за этим. В конце концов, я уже определилась со стороной, разве нет?       В конце концов, стоит тренироваться на ком-то попроще.       Ящик поддаётся без каких-либо усилий.       Внутри почти пусто: пара аудиокассет и один конверт. Мой конверт.       В этот раз я рассмотрю все детали.

***

      К моменту, когда они возвращаются, я уже какое-то время стою в гостиной. Времени с лихвой хватило и на любовь, и на слёзы, и на пересборку себя. Отчего моё счастье меня разрушает?       От того, что эта тварь отняла у меня ребёнка, а теперь хочет, чтобы я родила ещё, и она забрала его себе.       Эта тварь — Галаад, хренова гидра. Даже если я их всех тут прикончу, на их место придут новые. А я окажусь на стене. И тогда никогда никто не расскажет Хел, как её зовут, кем были её мать, её отец, её бабушка. И кем являются эти люди, позирующие с ней на выхолощенных семейных портретах. Головы чёртовой гидры.       Как её поменяла прогулка. Она весело зовёт мужа из прихожей. Слышу, как торопливо, почти перейдя на бег, он спешит к ней.       Надо же, это даже похоже на любовь. Не слышу, о чём они говорят, но слышу смех. Представляю трёх скалящихся ящериц с одним большим телом.       А ведь у неё точно есть ребёнок. Даже, наверное, у них.       Хорошо, что он не стал со мной говорить. Я её сюда больше не приведу. Им от этого лучше. Я хочу, чтобы они страдали, чтобы все они страдали.       Чтобы сгорели в аду, тупые твари.       Она отказывается говорить со своим ребенком, хотя может. Он награждает меня фотографиями моего. Жалкая подачка для голодной уличной псины. Пусть они все катятся к чёрту. Им там самое место. А ей — втройне, ведь она вообще ничего не понимает.       — Джорджева, нам пора, — она выглядывает совсем ненадолго, да надолго мне и не надо. Сразу иду к двери. Поскорее бы уйти отсюда и остаться одной. Вспоминать её драгоценные глаза, нежную детскую кожу, попробовать вспомнить её голос, её запах… Я не стану делить её с ними.       — Постойте, — он останавливает нас в дверях. — В качестве благодарности я хочу пригласить вас, миссис Лайберт, и вашу служанку в больницу к её компаньонке. Ей уже лучше, она может принимать гостей. Я отправлю своего водителя. Навестим её завтра вечером, что скажете?       Да плевать. Я не хочу.       — Я спрошу мужа, — она так рада, — Благодарю за приглашение. Мир вам.       — Благого дня, — он усмехается, — Ну, вечера. Ночи. До свидания, в общем.       Он стоит, приобняв жену за плечи, и она прижимается к нему, расслабленно закрыв глаза и мягко улыбаясь.       Мы уходим.

***

      Как же я хочу обратно в свою комнату. В ней не так тесно, как в этой огромной, плотно заставленной массивными вещами гостиной с душным, приглушенным светом. Рядом с ними двумя.       Почему она не отправила меня к себе? Это её победа.       Она упоенно рассказывает мужу о своих успехах. О прогулке. О языке, на котором Сандра говорила со своей экономкой. О том, что у неё есть сын — видимо, рассказала на улице. Доверилась ей. Зря. Хотя, похоже, это единственная по-настоящему значимая информация, которую ей удалось узнать. По ходу её рассказа Джордж делает заметки в маленьком блокнотике, под который он подставляет ладонь. Ему неудобно так писать, но гораздо важнее, чтобы мы не увидели буквы.       Он хвалит её. Берет тонкую руку в две своих больших, плоских ладони. Улыбается ей. Её широко раскрытые глаза блестят, ресницы вздрагивают, губы слегка приоткрыты будто в ожидании поцелуя. Но она его, конечно же, не получит. Я хочу наверх.       — Думаю, завтра мне стоит дать Джорджевой возможность переговорить со служанкой один на один. Она тоже может что-нибудь рассказать, — это звучит, как предложение, которое легко отклонить. А ей —при случае — тут же сдать назад.       — Ты не можешь остаться дома, — заявляет Джордж. Он прав. Мне нельзя ехать одной с чужим водителем, тем более с другим командором.       — Я и не останусь. Запишусь к врачу, попрошу командора проводить меня, — надо же, это звучит разумно. Это даже может сработать.       — Хорошо, — он крепче сжимает её ладонь, когда поворачивает голову ко мне, — Джорджева, постарайся узнать у служанки что-нибудь о сыне её хозяев.       — Да, — подхватывает Ревекка, — Учитывая… несдержанность, принятую в их доме, она может что-то знать.       Несдержанность, ага. Ничего ты не знаешь о подлинной красоте.       — Да, сэр. Да, мэм.       Отпустите меня уже.       — Вот и славно, — он встаёт, пряча блокнот во внутренний карман пиджака. — Я ещё поработаю. Продолжай в том же духе, дорогая.       И он уходит. Спасибо.       Мне тоже пора.       — Стой.       Да что ещё тебе надо?       Она оказывается передо мной. Собирается с мыслями. Перебарывает в себя. Сейчас точно выдаст что-нибудь интересное.       — Ты была права. Можешь быть полезной. Сама бы я не скоро собралась. Побудешь завтра наедине с подругой — знай, я сделала это не только для того, чтобы ты её разговорила. Да благословит вас обеих Господь, — она одаривает меня самой милой улыбкой из тех, что я когда-либо видела на её лице, и уходит.       Мы с Люси не подруги. А это не благодарность. Очередная гребаная подачка. Я слышу, как они смеются в его кабинете. Не хочу наверх. Хочу прочь, прочь из этого Богом забытого места.       Марф нигде не видно, и я прохожу на кухню, а оттуда сворачиваю в маленький закуток с дверью и лестницей. Ступени ведут в подвал, а дверь — на улицу.       Осторожно приоткрываю дверь и смотрю в щель. Эту сторону двора видно из моего окна, и недавно мне приглянулось одно место. Я ещё немного подталкиваю дверь. Отсюда видно часового, однако внизу Ревекка насажала кустов, и если выйти быстро, когда он будет смотреть в сторону улицы…       Я ловлю такой момент. Теперь налево и вниз.       Хорошо. Отсюда я его не вижу, значит, и он меня.       Земля холодная, влажная. Снег ещё падает, но тает, едва коснувшись земли. Сажусь, подвернув по себя пятки и широко разведя колени. Снежинки под светом фонаря складываются в узоры, и я всматриваюсь в них, надеясь увидеть лицо своей дочери. Но вместо этого замечаю небольшой огонёк.       Нет, он не курит. Он сидит на крыльце, глядя в пространство перед собой. На нём нет пальто, только рубашка. Рукава закатаны до локтей, верхняя пуговица расстёгнута. Каждый раз, когда он зажигает новую спичку, пламя выхватывает его лицо и шею пляшущими контурами. Стоит пламени дойти до пальцев — спичка летит в траву, и он тут же достаёт из коробка следующую. Одну за одной.       Признаться, это завораживает.       Интересно, о чём он думает? Кого он пытается разглядеть в пламени в его руках?       Я должна злиться на него. Он даже не захотел меня выслушать. Но я не могу. Есть в этом моменте что-то очень личное, нежное, уязвимое. Человеческое.       Видимо, и ему бывает нелегко.       Я будто подглядываю в душевой. Но в этом нет ничего эротичного — только ничем неприкрытая натура. Со всеми её желаниями, чудесами, мечтами, со всеми страданиями и болью, во всей её огромной бездонности, свойственной любому человеку. Наедине с собой мы можем быть честными и открытыми, а с другими…       Я явно увидела то, что мне не предназначалось.       Медленно опускаюсь на землю.                   Открываю рот, ловлю снежинки. Маленькие острые капельки на языке. Вдыхаю их, наполняю ими своё горло, утоляю неотступный голод по жизни в её непосредственности.       Пусть всё уйдёт, отступит прочь. Моя кожа горит, а язык всё холоднее. Я могу остаться здесь навсегда, врасти в землю, встретиться с существами по ту сторону, найти Хел, ведь и она ходит по земле…       Вставать очень трудно, но необходимо. Тело ноет от холода, плечи дрожат, а дышу я какими-то урывками. Аккуратно поднимаюсь, не разгибая колени до конца, и оглядываюсь.       Он ещё там. Видит меня. Наверное, стоило снять дурацкий чепец.       Он улыбается и поднимает руку. Я отвечаю тем же. Он показывает на свою спину большим пальцем. Ох, он прав, я вся мокрая. Спасибо.       Об одном я не подумала. Хранителя отсюда не видно, и когда идти — как угадаю? К. понимает моё замешательство. Он выразительно поднимает брови и косит глаза в сторону, где стоит часовой. Держит ладонь приподнятой, а потом сжимает в кулак.       Поняла.       Я оказываюсь в доме быстрее, чем можно ожидать от девушки, пролежавшей на холодной земле столько времени.

***

      Их машина, кажется, побольше нашей. Не то чтобы я разбираюсь в машинах.       К. сидит впереди, рядом со своим водителем. Он ничем не выдал нашу ночную встречу. Сегодня всё также, как и всегда. Справа от меня — Ревекка, старающаяся держать спину прямо. А между всеми нами — тишина.       Интересно, зачем он это устроил. Уж точно не из благодарности.       Это больница дальше и больше, чем та, куда меня возят к гинекологу. Высокая свечка этажей так в десять. С крыши лопастями пускает блик медицинский вертолёт.       Всё так серьезно?       В лобби многовато народу для Галаада. Вижу людей в сером, красном, синем, чёрном, даже тёмно-зелёном. Когда мы ездим к врачу, мы почти всегда единственные в зале ожидания.       Как-то тут жутко. — Это миссис Джордж Лайберт и её служанка Джорджева, — К. протягивает дежурному бумагу, на которой нарисованы три палочки. — Они со мной. Джорджева хочет навестить свою компаньонку, поддержать её после операции.       Хранитель на ресепшене внимательно смотрит на К., затем мельком на нас, и кивает.       — Благого дня, командор. Да ведет вас Божья милость.       Конечно, нас-то тут нет.       И, кстати, будто бы вообще никого нет. Так много людей — и такая тишина. Вот что жутко.       Мы проходим к лифтам. Несмотря на отсутствие надписей, навигация в Галааде очень понятная: стрелочки, весьма содержательные пиктограммы, цветовые маркеры. Раньше я постоянно терялась в незнакомых мне местах, здесь же ориентироваться куда проще. Хотя должно быть наоборот. Впрочем, наверное, это работает только пока следуешь их маршрутам. Ни по карте, ни интуитивно на улице не сориентируешься, если ищешь что-то кроме магазина или церкви. Марфы, знаю, ездят на электричках, чтобы отвезти вещи в химчистку — всё неэкологичное производство вывели за жилой сектор. Надо будет при случае спросить Таню, как там с навигацией. Или не стоит. Вдруг она решит, что я задумала побег. Мне нельзя покидать свой район без командора или его жены. Интересно, что она предпримет, если так решит? Стоит ли рискнуть и проверить?       Мы поднимаемся на пятый этаж. Вряд ли кнопки лифта идут не по порядку. Проходим вглубь коридора и входим в маленькую палату.       У Люси короткие волосы — наверное, даже короче, чем были у меня после той стрижки. Ревекка вряд ли обратит на это внимание, но, вообще-то, это ненормально. Служанок не стригут. Короткие стрижки только для мужчин.       У Алана всегда были длинные волосы. Мне всегда нравились длинные волосы как на женщинах, так и на мужчинах.       Она в сознании, смотрит на нас с невысказанным вопросом. Наверное, К. должен что-то сказать, но Ревекка опережает события.       — Командор, прошу меня простить, у меня запись к врачу. Это ненадолго. Мы же можем оставить их здесь? Проводите меня, пожалуйста, сэр, — и вновь эта милая, почти невинная улыбка. У неё получается всё лучше. К. окидывает её взглядом и отвечает неожиданно резко:       — Нет, не провожу, я приехал к своей служанке. Идите, раз вам надо.       — Но, — она явно не ожидала отказа, — я не могу идти одна.       — Можете, — К. делает пару шагов в её сторону, — Не люблю, когда мои планы нарушают, — тише, но твёрже, — Очень мило, что вы навещаете мою жену, но не вам решать, что ей во вред, а что во благо. Идите.       — Тогда Джорджева пойдет со мной, не могу же я её здесь оставить, — удивительно, но в ней проглядывает какая-то смелость. Даже решительность.       — Можете, — звук поднимается из груди, становясь непривычно низким, — И оставите. Вы же оставили её у меня дома, когда ушли гулять с моей женой. Потом к вам пришла марфа, и мы с Джорджевой остались вдвоём, одни во всём доме, — эту часть фразы он произносит с особым нажимом. — Представляете?       Ревекка нервно сглатывает. Загнанная в угол лань, я почти физически ощущаю её панику.       — Идите. Вы ведь этого хотели — чтобы они поговорили? Они и поговорят. Под присмотром, — К. слегка наклоняется, пытаясь поймать взгляд Ревекки. Но она упорно продолжает разглядывать пол.       — Это, в первую очередь, ваша репутация, — аккуратно говорит она.       — Моя репутация, — он издаёт короткий, нервный смешок, — Это моя забота. Как и моя жена. Как и моя служанка. Моей репутации хватит с лихвой. А вы лучше занимайтесь собой.       Она резко двигается с места, но К. обходит её и преграждает путь к двери.       — Сейчас вы пойдете к врачу, а потом спуститесь вниз и позвоните домой, — вкрадчиво, разделяя слова, произносит он, — За вами приедет водитель, а вашу служанку мы привезём, когда закончим здесь. Вам ясно?       У неё нет сил возражать. Её хватает только на взгляд, полный возмущения.       — И никогда, никогда не ходите никуда с моей женой без моего согласия. Попросите Таню узнать. Приходите к нам — против этого я ничего не имею. Но слишком стараться не нужно. Послушайте мудрый совет взрослого мужчины, пока совет не стал указанием. И он отходит от двери, наконец пропуская её.       Ух.       Наконец отойдя от двери, К. легко подхватывает стул под спинкой и приставляет его к кровати. Жестом предлагает мне присесть. Поводов возражать у меня нет.       — Как ты сегодня, Люси? — голос его совсем не такой, как при общении с Ревеккой: теперь он спокойный, вежливый, мягкий.       — Лучше, в основном потому, что вы отчитали её госпожу, — звучит она, мягко говоря, не очень: фраза несколько раз прерывается прежде, чем обрести логическое завершение.       К. смеется.       — Ну да, развлёк тебя маленьким представлением. Посмотрю? Она кивает и отодвигает одеяло. Она в раздельном белье: короткая хлопковая майка, белая, полупрозрачная юбка из материала вроде того, которым укрывают грядки, на бёдрах. К. наклоняется, приподнимает верх, и я вижу шов внизу её живота. Ткани вокруг воспалены, и полоска приподнимается над остальной плотью, будто внутри что-то есть.       — Да уж, не повезло тебе. Ну, зато в следующий раз не будешь ждать, что само пройдёт, — он аккуратно опускает майку и также плавно накрывает её одеялом, — Ешь?       — Ага. Останется шрам? — несмотря ни на что, тон её весел.       — Ага. Как-то некомфортно мне от их общения. Всё опять слишком нормально. Ещё и этот обмен улыбками. Он будто и правда хочет её поддержать.       — Ладно, я пойду, пообщайтесь пока, — он сжимает её руку, — Держись. Скоро вернешься.       — Спасибо, — она всё также улыбается. К. уходит, оставляя нас одних.       — Привет, — теперь Люси улыбается мне.       — Привет. Что у тебя с волосами? — любопытно невероятно.       — А что с ними? — удивлённо.       — Они короткие. У меня, правда, тоже, но это меня так… за то, что тебя побила. Прости еще раз, — губы сами растягиваются в улыбку. Теперь это и правда кажется чем-то смешным — далёким и нереальным.       — А, да мне просто так нравится, — поднимаю брови, — Меня Таня стрижет раз в месяц-полтора. Это удобно. Всегда так стриглась.       Вот как. Надо же.       — Тебе очень повезло с домом, — по крайней мере, насколько это возможно.       — Таня хорошая, — Люси водит согнутой рукой по одеялу.       — А остальные?       Её рука ненадолго замирает, прежде чем продолжить движение.       — Ты же не для госпожи своей спрашиваешь, да? — здесь, в постели, она кажется ещё меньше, моложе, беззащитней.       — Нет. Она хотела знать другое. Про сына Сандры, — мне самой интересно, но юлить перед девушкой после операции я не хочу.       — Мм. Понятно. Я не расскажу, — она внимательно следит за движениями своей руки.       — Да и не надо. Меньше знаешь — крепче спишь.       — Ага. Конечно, я разочарована, но спрошу лучше в другой раз. Ревекка всё равно думает, что мы тут не одни.       О. выходит, ему просто не понравилось, что Ревекка пыталась задать свои правила. Потихоньку до меня начинает доходить, что он сделал. Неужели и правда она поедет домой без меня?       — Ты больше так не рискуй, ладно? — стараюсь говорить мягче, отдать ей всё участие, на которое способна, — Если потеряешь матку, тебя отправят в колонии. Она резко поднимает взгляд. Злится.       — Думаешь, я не знаю? Чёрт. А вдруг именно этого она и хотела?       — Ты пыталась…       — Нет! — она подталкивает себя локтями, чтобы сесть повыше, — Но только это мне и говорят. Ты, Таня, командор, врачи… Мне уже надоело это выслушивать и доказывать, что я не специально.       — Но ты не специально?       — Нет, — убедительно.       — Ладно. Хорошо, — отступаю. Вероятно, это правда так.       — Ты узнала, — она резко втягивает воздух сквозь зубы, опускаясь обратно, — про дочку?       — Да. Спасибо, что так старалась показать мне её фотографии, — странно, но и к Люси я сейчас испытываю некое подобие материнской нежности. Протягиваю руку к её голове и аккуратно провожу от лба к затылку.       — Ты чего? Хотя… не важно. Это приятно, продолжай.       Она закрывает глаза, и какое-то время я просто глажу её по голове под гудение больничной аппаратуры. ***       Мы выходим на улицу уже в сумерках. Дни осенью короткие, но я совсем не заметила, как пролетело время.       Я ожидаю увидеть Ревекку в машине, но её там нет. Она не появляется и после. Мы действительно уехали без неё. Надо же. Он не подумал, что мне за это будет? Ревекке, вероятно, хватит ума, чтобы попробовать скрыть всё от мужа. Вопрос в другом — хватит ли ей способностей и мне удачливости? Надо же, в каком-то смысле нам нужно действовать сообща.       К. оборачивается ко мне, придерживаясь рукой за край сидения. Разглядывает. Мне нечего сказать.       — Я прочитал твою записку. В следующий раз оставляй на столе, а то я могу и не заметить.       Ох. Он злится? Это такое наказание — возвращаться без неё? Расстроен, разочарован? Показал мне дочь, а я… По тону, да и по самим словам, не получается сделать вывод. Так спокойно, ещё и…       — Сегодня всё складывается как нельзя лучше. Делай, что скажу, и всё получится, ладно?       О чём он говорит? Я перестаю дышать, прислушиваясь к его словам.       — Возьми ткань, сядь между креслами и накройся. Будет немного неудобно, но оно того стоит, не так ли?       Только сейчас замечаю чёрный свёрток слева от себя. Ткань тяжелая, плотная, сгибается с острыми заломами. Я отстёгиваю ремень и спускаюсь на резиновые коврики. Стоя на четвереньках, неловко натягиваю маскировку. Чувствую, как чужие руки расправляют её сверху. Неужели он…       — Отлично. Теперь слушай внимательно. Ехать недалеко, но будет два аванпоста. Когда остановимся, не двигайся. Будет страшно — а страшно будет — считай до десяти снова и снова, следи за дыханием. Прижмись к полу и передним сидениям как можно сильнее. Незадолго до этого мы откинем спинки, так сможешь подготовиться и меньше шансов, что тебя увидят.       — Я не понимаю. Вы и правда везёте меня к дочке?       Не молчи. Ну же. Ответь хоть что-то.       — Да.       Спасибо.       Дыхание тут же сбивается. Приходится дёрнуться, зажать рот рукой. Я увижу Хел, смогу её обнять, услышать её голос… Не верится, что пара слов, написанных в порыве гнева, сработали. Но если бы он хотел мне навредить, такие сложности были бы ни к чему, верно?       — Сейчас мы остановимся и поставим сзади пару ящиков. Ты пока устраивайся поудобнее и ничего не бойся.       Машина мягко тормозит, забирая направо. Равномерный сигнал оповещает об открытии багажника. Затем ноги обдаёт холодом — открыли левую дверь. Кто-то оттягивает назад ткань, прикасается сквозь неё к моей подошве. Теперь мне немного видно нишу пассажирской двери. Не повторю вчерашнюю ошибку. Осторожно, стараясь не нарушить положение ткани, стягиваю белый чепец и, смяв его в комок, запихиваю его в карман переднего пассажирского кресла. На сидениях рядом появляются ящики, а затем я чувствую что-то длинное и тяжелое на своей пояснице. Прогибаюсь, уперевшись тазом в перемычку между сидениями. Следующий ящик легче, и он оказывается у меня на спине.       Ничего.       Хлопок двери. Хлопок багажника. Ещё одна дверь. Плавный старт, набор скорости…       — Ты там как? — К. звучит слегка напряженно.       — Нормально. Вы уже делали так?       Конечно, он мне не отвечает. На что рассчитывала?       — Не приходилось, если честно, — неожиданно я всё-таки получаю ответ, — Но всё когда-то бывает впервые, да?       Эта его манера заканчивать фразы вопросом сейчас абсолютно неуместна. Я тихо смеюсь, облизывая солёные губы.       — Слушай дальше, — я вся внимание, хотя его немного оттягивают ноющие от напряжения предплечья, — Когда приедем, немного подождёшь, потом Рой — водитель — подвинет моё кресло вперёд. Осторожно вылезешь и посмотришь из окна.       Только из окна? Но я просила…       — Большего пока тебе предложить не могу. Может, вообще не смогу. Держи себя в руках. Знаю, трудно, но у тебя есть время подготовиться.       Нет, не знаешь. Откуда тебе знать? Хотя… наверное, у них с женой всё же общий сын. Повторные браки ведь незаконны. Хотя они могли всё скрыть.       В общем, я не знаю, зачем он делает это для меня, это явно больше, чем то, сколько стоит моя информация о Джордже. Это опасно и необязательно. Я просто злилась, когда написала, что написала. Я даже не надеялась. Я понятия не имею, что сам К. испытал как родитель. Откуда мне знать?       Я хотела бы узнать.       — Это риск для всех нас, я думаю, ты понимаешь. Знаю, ты ни за что не откажешься сейчас от этой поездки, но хотя бы пообещай — себе, не мне — что если станет невыносимо, просто спрячешься и будешь ждать. Хорошо?       Да. Хорошо. Обещаю.       Я справлюсь. Это стоит всего.       — Не думай о лишнем. Сфокусируйся на главном, — его голос странным образом успокаивает.       Хорошо. Ты прав. На главном.