Ожидаемое

      Мне не просто страшно. Я, мать твою, сейчас умру от страха.       Он предупреждал.       Один. Два. Три…       Рывок. Вытягиваюсь, вжимаюсь во всё твёрдое вокруг себя: в коврики, в колющие острыми углами рельсы сидений первого ряда, руки — к груди. Надеюсь, так меня труднее разглядеть. Надеюсь, никто и не попробует.       Окно скрипит, опускаясь. Это значит, что оно влажное — удивительно, но это звук из прошлой жизни я помню поразительно отчётливо.       Один. Два. Три. Четыре…       Вдох, выдох. Не слушать. Сжать веки ещё плотнее. До пляски цветных пятнышек, до боли, до покалывания над бровями.       Восемь. Девять. Десять.       И заново. Вдох, выдох.       Я разжимаю правую ладонь. Чувствую её между грудей, на плотном, плоском стыке рёбер. Пальцы дрожат, хотя здесь не холодно. Толкаю вперёд, при выдохе ладонь приближается к сердцу. Вверх-вниз.       Надо просто дышать. И считать. Это всё кончится. Это скоро кончится.       Скрип. Мягкое гудение двигателя. Рывок. Смех. Довольный, свободный, перекрывающий мой сдавленный кашель. К нему хочется присоединиться. Я так и делаю.       — Чёрт, а это приводит в чувство, да? Ты там как, живая? — звучит он до неприличия бодро.       — Да! — позволяю себе ставшую непривычной восторженную громкость.       Он продолжает хохотать. И я тоже. Нижняя треть лица болит от долгой улыбки, на треснувших губах ощущается металлический привкус. Мне всё равно. Я смеюсь до одури, до посинения, до исступления. До потери пульса. — Та-а-ак, а теперь повторим это ещё раз, и потом ещё два на обратном пути. Ладно? — Ладно! — выкрикиваю я, прежде чем меня накрывает новая волна смеха. ***       — Вот и всё, скоро будем на месте, — говорит К., когда отъезжаем от второй заставы, — можешь лечь поудобнее.       Тело изрядно подустало от таких нагрузок. Я когда-то ходила в спортзал. Планка. Стульчик. Уголок. О, ягодичный мост. Даже раньше упражнения на статику были пыткой. А после этой поездки точно останутся синяки.       Но всё это неважно. Я увижу Хел.       А она меня — нет.       Какой во всём этом смысл, если я её подвела? Не догадалась вовремя уехать. Не ломанулась к любой возможной границе через лес. Не спряталась в тоннелях под землёй. Не сделала ничего. Сидела и смотрела, как мир рушится, из окна своей квартиры на пятнадцатом этаже. Убиралась у соседей снизу за еду. Марфы из меня бы точно не вышло. Наверное, они терпели меня только из жалости. У них тоже была дочка лет на пять постарше Хел. Они начали носить серое за пару месяцев до того, как меня забрали. Они верно выстроили свою жизнь, даже не знаю, что это сыграет им на пользу. Задолго до того, как появились первые звоночки, они сыграли свадьбу, родили ребёнка. Надеюсь, они смогли удержать свою удачу за хвост.       Я не смогла. Не смогла пробежать даже два лестничных пролёта.       Но хотя бы из квартиры выбралась.       Это что-то значит для меня, но абсолютно ничего для неё. Бесполезная, бестолковая у тебя мама, Хел. Никчемная…       — Так, плакать я тебе не запрещаю, но ты явно сдаёшься раньше времени, — он врывается в мои мысли, вытаскивает из оцепенения, я чувствую кончики его пальцев на правом плече, — перевернись на живот. Или на спину. Потом будет трудно вставать.       Пожалуй, он прав. Я подворачиваю угол ткани под себя — в ширину её хватит, чтобы завернуться целиком, а может, даже дважды. Наваливаюсь сверху, стараясь сдержать стон. К левой стороне тела волнами возвращается чувствительность — сначала тепло разливается в бедре, затем — в плече, потом — в предплечье, и наконец — в кисти. Так и правда легче.       — Если тебе станет плохо, сделай вот что: вспомни какое-нибудь стихотворение. Лучше любимое, такое, чтобы не сбиться. Если запнёшься — тут же начинай сначала. Только не шуми. Самое главное — не привлекать внимание. Мы близко подъедем. Если стихи не помогут, повторяй что-то, в чём уверена наверняка. Своё имя, возраст, сегодняшнюю дату…       — Сейчас октябрь? — слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.       — Да, — я не вижу его лица, но могу представить замешательство, отразившееся на нём, — прости. Сегодня двадцатое октября.       — Спасибо.       Правда, спасибо. В декабре Хел исполнится пять. Ровно через два месяца. Она, наверное, совсем меня не помнит. Точно не так, как я её.       Странно, но я совсем не могу вспомнить маму молодой. Она всегда предстаёт передо мной в бежевом платье, с проседью в светлых волосах, сухая, с россыпью тёмных пятнышек на шее, руках, ключицах, с паутиной морщин у глаз, на лбу, в уголках рта. Такой, какой она была в самом начале своей болезни — преждевременно постаревшая, но всё ещё красивая.       Может, и лучше, что Хел не увидит меня в этом красном платье?       Может, даже лучше, если она совсем меня забудет.       — Мы подъезжаем. Готовься.       Как к такому можно подготовиться? Какие стихи я помню?       Я очень любила Эмили Дикинсон. Настолько, что ни одной работы в колледже про её поэзию не написала. Даже не бралась — анализ её текстов казался неподъемной задачей, в том числе из-за крайне ограниченных сведений о её частной жизни. Моя преподаватель просто загрызла бы меня, задумай я избежать анализа биографии. И всё же в текстах Дикинсон, по счастливому случаю оказавшейся моей землячкой, смерть и любовь причудливо переплетаются, формируя красивую паутину, имя которой — бессмертие.       У Эмили Дикинсон не было детей. Она никогда не была матерью.       Я не помню подходящих под случай стихов.       Дверь встречается с кузовом, машина вздрагивает. Почти сразу я слышу два мужских голоса — один мне знаком, слушала его всю дорогу, а другой — низкий и бархатистый — нет. Отчего у них всех такие выдающиеся, запоминающиеся голоса? Неплохой бы хор вышел. Только если без Джорджа.       Голоса удаляются, а я даже не знаю, чего ждать.       Точно не металлического шума над левым ухом.       Ах, да, водитель должен был отодвинуть кресло. Теперь мне пора садиться.       Аккуратно, прячась за перегородкой между окнами, я подлезаю к самому краешку.       Мы внутри двора. Дом кирпичный, двухэтажный. Немного выше. Милые кусты около…       Хел!       Бездумно дёргаю рукой, будто могу дотянуться через стекло, бестолково тяну за ручку — конечно, заперто. Нет, нельзя. Нельзя тратить драгоценное время на панику.       Соберись.       Взгляд фокусируется. Как она выросла! По фото не поймёшь, а может, они вообще старые. Будет выше меня. Папа-то у нас высокий. Две рыжие косички торчат из-под розовой шапочки. Привет. Привет, дорогая, любимая.       Привет, Хел. Дочка.       Я так скучаю. Так сильно по тебе скучаю. Так же сильно, как люблю.       Я запомню все дома, все повороты, я обязательно заберу тебя из этого кошмара в кукольном домике. Если ты меня не помнишь, я расскажу, как держала тебя на руках, прижимала к груди, целовала макушку. Как учила тебя читать. Помнишь, тебе нравилась «Снежная королева»? Я приду, чтобы забрать тебя от неё. И из кубиков там, в новом мире, таком, каким он был прежде, ты сложишь из кубиков своё имя. И тогда всё закончится. И мы снова будем вместе.       Я так хочу пообещать тебе это. Но я не имею на это права. Ещё давно, будучи лет на десять постарше тебя, я поклялась себе не давать другим ложных надежд. Ты ещё не знаешь, что нет ничего больнее, чем не иметь возможности получить то, что твоё по праву, или положиться на другого — того, кого считал надёжным — и ошибиться. Я не хочу, чтобы ты вообще об этом узнала, но всё, что могу обещать — что узнаешь ты об этом не от меня. И то, что я постараюсь. Очень сильно постараюсь. Выжить и сделать всё, что в моих силах, чтобы забрать тебя отсюда. Я обещаю, что до самой своей последней минуты я буду стремиться к тебе. Обещаю.       Странно. Что-то всё время мешает смотреть. Будто какая-то пелена на глазах. Протираю их средним пальцем. Мокрый. Странно. Даже дыхание не сбилось.       Хел, путь тебя хранит Бог, если мы с папой не сумели. Хороший, правильный, настоящий Бог, каким бы он ни был.       Я больше не могу. В горле скребется острая боль, зреет то ли вдох, то ли крик, перед глазами пляшут тёмные пятна. Кажется, я совсем забыла, как дышать.       Один. Два. Три.       Любимое стихотворение? — Дважды жизнь моя кончилась, — голос дрожит, не слушается, — раньше конца — остается теперь открыть, — четыре, пять, — вместит ли Вечность сама третье такое событье, — чёрт, прости, Хел, — Огромное — не представить себе — В бездне теряется взгляд. Разлука — все — чем богато небо — И все — что придумал ад[1].       Как иронично. ***       — Ты как? — наплевать на твоё участие, отвали, — Нам надо остановиться где-нибудь или справишься?       — Справлюсь.       — Что? — да всё ты расслышал.       — Справлюсь!       — Хорошо.       Так странно. Я совсем ничего не чувствую. Будто кто-то резко ударил по выключателю. Такая огромная внутри пустота. Словно какую-то деталь вынули, и теперь всё сломалось.       — Как вас ещё никто не предал? — спокойное, твёрдое безразличие делает мой голос низким и глубоким.       — Что ты имеешь в виду?       — Спрашиваете чужую служанку о её доме. Увозите её от госпожи, показываете дочь. И всё это при водителе, а они все, говорят, Очи. Опасные у вас развлечения.       Он, сука, смеётся.       — Знаешь, меня всегда забавляло, что они решили назвать службу безопасности Очами. Что толку от глаз, которые всё видят, но ничего не слышат и ни до чего не могут дотянуться?       Он это специально?       — Я не отдавала её добровольно. Вы забрали её у меня.       — Я не забирал. Я был на фронте, причём с другой стороны. Так обстоятельства сложились.       — Вот и у меня обстоятельства, не надо меня винить, — перебиваю эти ненужные оправдания. По правде сказать, мне всё равно, какая у него во всём этом роль. Я просто хочу не быть здесь.       — Я и не виню. Я о другом говорил. Я внимательно выбираю людей. Смотрю, слушаю, касаюсь, размышляю. Использую все органы чувств, и если я не уверен, то просто ничего не делаю. Как видишь, я в тебе не ошибся. Ты справилась.       Как же. Похвали меня ещё.       — А что до водителя… Он нас не слышит. Он потерял слух ещё в детстве.       — Не думала, что таких берут на службу.       — Рой оказался достаточно умён, чтобы читать по губам и отворачиваться, когда это лишнее. Он редко говорит, так что невнимательный сочтёт его особенности скорее проблемами со связками и челюстью. Рой использует при надобности оба этих объяснения или парочку других. Он разобрался, как выжить, и это в людях я ценю.       — Конечно, все мы должны искать вашего одобрения.       Я растворяюсь в этой паузе. Должно быть, ему есть, что сказать, но он выбирает промолчать. Разумно. Не стоит гневить женщину, только что вновь потерявшую ребёнка.       Хотя сейчас я бы не отказалась хотя бы от гнева.       — Какое стихотворение ты выбрала? Какое это имеет значение?       — Я видел, тебе пригодился мой совет. Так какое?       Да что тебе надо?       — Эмили Дикинсон. «Дважды жизнь моя кончилась…»       — «…раньше конца». Неожиданно.       — Помогло?       — Да.       — Интересно.       И это всё, что ты скажешь? «Интересно»?       — Твоё любимое?       — Да.       — Хорошо. Какой-то бессмысленный разговор.       — Спрячься. Первый контроль. ***       Теперь я на пассажирском сидении, а на улице совсем темно. Я не запомнила всех поворотов, но примерно поняла направление. Вот бы раздобыть клочок бумаги и карандаш и съездить снова. Зарисую все повороты, посчитаю все промежутки меж ними. Буду знать, где её искать, когда придёт время. На самом деле, мне повезло, что она рядом. Не в другом городе, не на другом берегу океана. Всё могло быть иначе. Но она так мучительно близко. Что мне хочется протянуть руку сквозь стекло.       — Скажешь им, что долго были в больнице, а потом я ездил по делам, а ты сидела в машине. Ездил по району, конечно же. Три дома: один белый, одноэтажный, другие два похожи на твой. Запомнила? — он заметно устал. Старается выдерживать привычный заботливый тон, но силы явно заканчиваются.       Надо добивать.       — У вас есть сын, да? С женой.       Он высовывается из-за кресла, и я ничего не могу понять по взгляду этих ярко-синих глаз.       — Есть. Его зовут Саймон. Ему двадцать один.       — А сколько лет его жене? — не могу, да и не хочу контролировать свою мимику. Чувствую, как дёргаются брови, как язык упирается в передние зубы, как губы слегка сжимаются.       — Он не в Галааде. Так что нисколько, он не женат.       Вот как. Своего ребёнка ты уберёг. Какой замечательный отец.       — Через сколько лет выдадут замуж мою дочь? — голос ровный, но напрягается шея, ладони сжимают в кулаки.       Он выдыхает и отворачивается.       — Тебе выходить.       Машина останавливается прямо у парадных ворот. ***       Конечно, на допрос собрались все мои надзиратели.       Она не справилась.       — Почему так долго? Где вы были? Что он делал? — Ревекка ходит туда-сюда, опираясь руками на спинку дивана, когда наступает её очередь говорить. Джордж развалился в кресле и со скучающим видом рассматривает свою пустую чашку.       — В больнице. Потом он ездил куда-то, выходил, я ждала в машине, — хорошо, что легенду уже придумали за меня. Так мне не придётся играть в угадайку.       — Куда? О чём вы говорили с его водителем? — Джордж не отрывается от своего сокровища. И говорит со мной, будто с нашкодившим по мелочи ребёнком, которого давно не пробирают слова.       — Три дома. Один белый, одноэтажный, другие два похожи на этот.       — На наш, — злобно кидает Ревекка. Да-да, на ваш. Не заставишь сказать, что на мой. Моим он будет, только если я вас прирежу или забью какой-нибудь милой статуэткой с каминной полки. И то ненадолго.       — А водитель у него неразговорчивый. Я пыталась, но он игнорировал.       — Хорошо обучен, — замечает Джордж. Ему эта беседа явно надоела.       — Ты узнала что-нибудь про их сына? — о, как она надеется, что я её спасу. Всё ясно: если всё было зря, отвечать ей. Боится.       Помочь или подтолкнуть?       — Да, — мне нужен хотя бы один союзник в этом доме, хотя бы половинка союзника, — Узнала. Их служанка рассказала, но мало. Что он взрослый и живёт за границей.       — Вот как, — Джордж оживляется, и кружка безвольно повисает на кончике его пальца, — А что ещё?       — А больше ничего.       О, какое наслаждение — видеть её такой разъярённой! Нет, это твоя вина, дорогая. Тебе её и пить. Полную чашу.       — Ты бесполезная, — выплёвывает она. Раз, два, три — вот сколько шагов ей требуется, чтобы покинуть комнату.       — Не сказал бы, — бормочет Джордж, поднимаясь из кресла, — Иди к себе.       Я иду. Но прежде заглядываю на кухню. Мне нужно кое-что взять. ***       Металлическое лезвие хорошо отражает свет, несмотря на маленькие царапинки, оставленные временем. Его хорошо наточили. Такая небрежность — оставлять ножи в ящике без замка.       Никакого красного платья. Я призрак, ночной кошмар.       Сначала он. Потом она. Что делать с марфами?       Если надавить чуть сильнее, из подушечки пальца потечет кровь. Надавить?       Босые ноги быстро перенимают температуру пола. Холодные, как у мертвеца, лучше всякой обуви. Ничего не чувствую, ни одной выбоинки или шероховатости.       Ступаю мягко, широко развернув ступни. Мне лишний шум ни к чему. Иначе могу не успеть.       Спят в разных комнатах. Конечно. Долбаные лицемеры. Что же ты ей голову не помоешь? Или хорошая жена не сосёт? Ну всё, некогда любимый. Твой час настал. Не заслужил ты умереть мирно в своей постели, но вариантов у меня немного. Надеюсь, тебе будет больно, очень больно.       Люди так беспомощны, когда спят. Я больше никогда не усну. Не буду беспомощной.       Я хочу всё тебе высказать. Чтобы перед смертью ты услышал свой приговор. Ты никогда не понимал, что творишь, и вот к чему это привело. Ты и не поймёшь. Ты думаешь, что всего достиг, но на самом деле у тебя нет ничего, что можно было бы отнять, кроме твоей жалкой жизни. Это малая плата за то, что ты сделал со мной и с сотнями таких же, как я.       Ты, тварь поганая, насиловал меня. Даже тогда, десять лет назад. Я это даже сама не сразу поняла — так ловко ты меня обвёл вокруг пальца. Если дерьмо засунуть в красивую обёртку с надписью «шоколад», его проглотят прежде, чем почувствуют вкус. Ты как эта конфета. Конфета из дерьма. И весь твой новый мир такой же.       Дивный новый мир.       Ты пытался меня споить. Лишить меня воли, сделать послушной, зависимой, беспроблемной. Вот за что ты меня ненавидишь — за самостоятельность. За то, что у меня была жизнь после тебя, а ты нихрена не достиг. Преступления — это не достижения. Достижение — оставаться хорошим человеком. Или как там у мужчин? Построить дом, посадить дерево, вырастить сына. Ты мародёр, занявший чужой дом. Ты ублюдок, укравший чужих детей и так и не родивший своего. Бьюсь об заклад — если бы не Галаад, ты бы так и не нашел себе девушку. Потому что другие были поумнее меня и поопытнее и не хотели иметь с тобой никаких дел.       Ты забрал моего ребёнка. Всё, что ты делал в своей никчемной, жалкой, бесполезной жизни — это причинял другим боль под видом блага. Ты столько лет изучал Святую Инквизицию — ну что ж, пригодились знания, да?       Только вот мы должны учиться на ошибках прошлого, а не повторять их. А теперь умри. Умри, тварь. [1] Эмили Дикинсон. Перевод В. Марковой