Ожидаемое

      Она этого не заслужила. Не заслужила мать-убийцу. Мать-шлюху. Она достойна большего.       Вот почему я вернула нож на кухню и вернулась к себе в комнату.       Хотя, может, без меня ей было бы легче. Она была такой счастливой вчера, беззаботно играла на ступеньках дома со своей темнокожей марфой, так звонко смеялась. Без меня. Дети быстро привыкают к любым взрослым, как и к их отсутствию. Они как котики: кто кормит, гладит, даёт крышу над головой — тот и хороший.       Может быть, я ей только помешаю?       Отношения родителей с детьми всегда асимметричны. Мы должны им всё, они нам — ничего. Мы помним их с первой минуты, они нас — если повезёт, года с третьего жизни. Этот разрыв никогда не уменьшается. Мы всегда должны быть сильнее, крепче, требовать от себя больше, отпускать их, когда приходит время. Может, и наше с Хел время пришло? Если мир так изменился, вправе ли я навязывать ей свои ценности, убеждения, установки? Что ей даст умение читать и писать в этом мире эмблем?       Власть. Вот что ей это даст.       Моя ночная вылазка не была бесполезной. Я обшарила его стол, прочитала кучу бумаг, переписала то, что показалось особенно важным. Он теперь, оказывается, маркетолог. Хочет продать Галаад как очередной Рим. Иронично, учитывая, сколько раз сами католики обвиняли именно этот город в неправедности.       Им придётся очень постараться, чтобы это признали государством. Надеюсь, они не найдут ничего такого, без чего не обойдётся мировая экономика. Деньги всегда важнее людей.       Листочек с секретами Джорджа сложен пять раз и припрятан в майке. Женская одежда — просто находка для шпиона. Чашечки отлично скрывают не только соски. Кто, кстати, решил, что женские соски — это неприлично, а мужские — допустимо? Раньше ни одного лета не обходилось без созерцания всевозможных мужских фигур с голым торсом. Хоть какой-то от Галаада плюс — теперь все носят свою форму.       Этого недостаточно, но всё же лучше, чем ничего.       Я уже придумала, как передать бумажку Люси. Нужно только раздобыть талончик на мыло. В магазинах оно идёт крупными кусками, обёрнутыми в крафт-бумагу и перетянутыми бечёвкой. Под них-то я и подсуну свои находки.       Знает ли она, куда мы вчера ездили? Хочет ли она знать?       Жду не дождусь её возвращения.       Можно и по-другому. Может быть, мы всё же пойдём в гости. Ревекка оправится от вчерашнего поражения. Надеюсь, ей захочется поскорее загладить вину перед мужем. Быть полезной. Пусть это желание преодолеет страх перед хозяином соседнего дома. Пусть она отведёт меня к нему.       Я не люблю быть в должниках. Хочу побыстрее расплатиться.       А пока я ещё посплю. Дел у меня днём никаких.       Зато ночью мне есть чем заняться. ***       Сквозь кружевные занавески пробивается свет фонаря. Отлично. Значит, пора.       На всякий случай натягиваю платье. Так и не поймёшь, сколько времени на самом деле — ранний вечер или поздняя ночь. Поэтому нужно быть готовой ко всему.       Я уже выучила эту лестницу. На второй, седьмой и десятой ступеньках следует ступать ближе к стене, если не хочешь скрипа. Шестую лучше вообще перешагнуть.       Себя лучше перешагнуть.       В гостиной горит свет. Может быть, мне стоит вернуться в комнату и подождать ещё.       Но хочу посмотреть, кто там.       Там она. Продолжает свой труд.                   Приглядываюсь: наверное, это плед. Просто большое полотно ткани без какой-либо задумки. Может, она, как Пенелопа, распускает столько же, сколько связала за день? А потом начинает заново. День за днём. Только какой момент оттягивает она? Могла бы вязать у себя в комнате, но нет, вышла сюда. Марфы растопили камин. Кого она ждёт?       — Благой день, миссис Лайберт.       Вздрагивает. Значит, не меня.       — Благой день, Джорджева, — настороженно. Руки замирают, всё отступает прочь передо мной, да?       — Я посижу тут, с вами? — сейчас с ней следует быть осторожней. Всё же вчера я ей не сильно помогла.       Она окидывает меня взглядом с ног до головы. Ищет объяснений, но не находит.       — Ну, посиди.       Опускаюсь на диван, ведь кресло занято. Она накидывает нить на спицу, и между нами лишь монотонное цоканье металла.       Клянусь, ей бы пошла спица, торчащая из глазницы.       — Командор сильно расстроился? — возможно, стоило начать с чего-то попроще, но как-то в голову ничего не приходит.       — Не твоё дело, — буркает она. Точность движений нарушается: слишком сильно натянутая нить пролетает мимо острого конца. Она тут же исправляет эту ошибку.       — Я не умею вязать, — может, стоит рассказать ей что-то о себе. Она упорно не хочет видеть во мне человека, но, может, стоит хотя бы попробовать показать ей.       — Не удивлена, — такая холодная. Но не прогоняет же.       — Что вы вяжете? — может, получится?       — Сама не знаю, — она улыбается, смотря мимо меня и своих опущенных рук, и улыбка эта печальная, — От тебя одни беды.       — Я знаю. Простите, — ну хоть какой-то диалог. Хотя на этом он, кажется, окончен.       Она возвращается к вязанию. Как же подступиться к этой крепости? Как преодолеть ров с крокодилами? Обойти гвардейцев на стене?       А самое главное — зачем? Что ждёт меня внутри?       Это загадка. Я хочу её разгадать.       — С прошлой было проще, — внезапно продолжает Ревекка, — Никуда не лезла. Ни во что не ввязывалась. Ничего от неё не слышала, кроме «да, мэм» и «благословен плод». Видела её пару раз в месяц. Ты же просто не можешь усидеть на месте.       — Чем она себя занимала? Вы-то хоть вязать можете. Вязать, рисовать, сажать цветы, играть на инструментах, ходить в гости, дружить, устраивать приёмы.       — Ты хочешь сказать, что тебе скучно? — её лицо искривляется не то от злобы, не то от презрения.       Если отвечать честно — и да, и нет. Но о моих развлечениях ей знать ни к чему. — Хочу сказать, было бы здорово, если бы у служанок были хоть какие-то дела. Никого не доводит до добра быть запертым в собственной голове, если там есть хоть какие-то мысли, — не знаю, как справлялась предыдущая. В прошлом доме я помогала марфе, но тут их двое, и для меня дел не остаётся. Может, всё это и впрямь от безделья.       — Многого хочешь, — ей нравится быть жестокой? Или это как на той старой картинке: на мужчину кричит начальник, он приходит домой, кричит на жену, она кричит на ребёнка, ребёнок — на кота. Я — её кот?       — Разве? Представьте себя на моём месте.       — Я не на твоём месте, — она выпрямляется, — И никогда на нём не окажусь. Я не поддавалась соблазнам и была предана Богу всю свою жизнь. Я предана мужу.       — Никогда не говори «никогда».       Должно быть, ей очень хочется меня ударить. У нас это взаимно.       Возможно, мне стоит ей рассказать. Как она отреагирует? Что будет делать? Станет ли меня бояться? Устроит ли сцену мужу? Нет, уж точно не сейчас.       — Вы правда хотите ребёнка?       — Конечно, — отвечает она без всякой задержки, — Дитя — благословение Божье. Всё это, — она обводит спицей гостиную, останавливаясь на мне, делает взмах, описывая круг, — только за этим. «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное»[1]. Удобно, должно быть, иметь объяснение для всего на свете. Даже жаль, что я не верующая.       — Вы такая молодая. Я родила дочь в двадцать восемь. Зачем вам служанки? — надеюсь, она сочтёт это за комплимент, а не за оскорбление.       — Так больше шансов, — просто отвечает она.       Может, дело не в ней. Может, это всё он. Думает ли она о том же? Допускает такой вариант? Изменяет Галааду хотя бы в мыслях?       — Как вы познакомились? Я вижу, вы его любите, — это неправда. Даже если она сама так думает, это ложь. Это не любовь. Это тщеславие, страх, амбиции — что угодно, но не любовь. Иначе она не согласилась бы «увеличить шансы». Не согласилась бы жить так. Не ждала бы его в гостиной поздним вечером, коротая время за бессмысленным трудом и таким же бестолковым разговором. Она не была бы одинока.       Любовь делает нас сильными. Она — слабая.       — Мой отец познакомил нас. Он видел в Джордже перспективы, — слова даются ей тяжело. — Говорил, с ним я буду как за каменной стеной. А когда он добьётся высокого положения, я стану самой счастливой, буду жить в благости и роскоши. Но главное — в безопасности. Я любила отца, и полюбила того, кого он мне сказал полюбить. Но он ошибался, — Ревекка подносит руку к лицу, проводит по правому глазу, а затем тянется к затылку. Плавным, медленным движением она вытягивает заколку, и пучок распадается, освобождая пышную пшеничную гриву. Она смотрит прямо на меня, и в глазах её какая-то невысказанная просьба перемешивается с тоской. — Как ты считаешь, я красивая?       — Очень, — это не лесть, — Вы очень красивая.       — Тогда почему он предпочитает мне шлюх? — она втягивает губу и отводит взгляд в сторону. Её бьёт мелкая дрожь, будто в комнату внезапно проник холодный ветер и застал её в неподходящей одежде. Она говорит обо мне? Она знает? Нет, иначе бы не сдерживалась. Не искала бы… сочувствия? Она требовала бы ответа, а не задавала вопросы в пространство.       — О чём вы? — наклоняюсь вперёд, развернувшись к ней.       — Он вернётся очень поздно, почти под утро, — еле слышно и совсем мимо меня. Долго, будто в замедленной съемке, она моргает. И наконец фокусирует взгляд на мне, — «жене с мужем не разлучаться — если же разлучится, пусть остается безбрачной или примирится с мужем — а мужу жены не отпускать»[2], — глаза её наполняются слезами, — «И если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует»[3], — с силой трёт большим пальцем указательный, упершись в них взглядом. Мокрые пятнышки расползаются по её тёмному платью, —             Почему так?       Я протягиваю руку, медленно сжимая её беспокойную ладонь.       — Я не знаю.       Жмурится и мелко, часто трясёт головой из стороны в сторону. Отодвигается назад, выскользнув из моего прикосновения. Шумно втягивает воздух через расширившиеся ноздри, и мышца под правым её глазом неровно дёргается. Облизывает пересохшие губы, на выдохе произнеся:       — Лучше ложись спать.       В дверях я слышу равномерное цоканье спиц за своей спиной. ***       И всё же мне следовало их убить. Если бы не Хел, я бы так и поступила. Они заслуживают расплаты за всё, что сделали. Они должны остановиться. Перестать вредить другим.       Но на их место придут новые. Зло плодится и множится, как тараканы. Добро же — подснежники, пробивающиеся сквозь мёрзлую почву к солнцу.       Может, мне просто не хватает духу. Может, я трусиха. Может, не мне суждено нести пылающий меч и карать грешников. Но и не им точно.       Простыни пахнут стиркой. Хрустят, как тайна в моей майке.       Может, мне просто нужен другой инструмент. [1] Мф 19:14 [2] 1Кор 7:11 [3] Марк 10:12