Ожидаемое

      Люси провела две недели в больнице. Угадайте, кого позвали на ужин по случаю её возвращения? Конечно, её лучшую подружку.       Его маленький глазок в чужой двери. Интересно, каким будет сегодняшнее шоу? Комедия, драма? Или, может быть, мюзикл?       Я так долго этого ждала.       Убрать бы ещё как-то мой эскорт, но, наверное, уже без меня придумано, как. Я этими бумажками соски себе натру.       — О, а вот и наши дорогие соседи, — я не видела его неделю, а уже подзабыла, каково это — слышать такой тон, — Ну, готовы к самому вкусному на свете пирогу?       Мужчины звонко пожимают руки. Как они хороши в этом — изображать радость встречи.       — Слышал, твоя служанка чуть не умерла. Впрочем, тебе и так пора подыскать новую, — у Джорджа странная интонация, музыкальная, что ли. Похоже на мурлыканье,       — Сколько она уже у тебя? Год?       — В больнице были антибиотики. Я не разбрасываюсь ценными ресурсами, — правая сторона лица предательски дёргается, но вряд ли кто-то заметит. Позволяю себе эту улыбку — пусть только на миг.       — Да, — пауза, — Конечно, — я не вижу глаз Джорджа, но, готова поспорить, в них есть и понимание, и злость. Прекрасно. — Ну, не дадим пирогу остыть! Дамы, прошу, — К. обращается к нам. Ревекка сегодня совсем не своя: тихая, отстранённая. Уже неделю она сидит допоздна. На её ладонях рассмотрела утром по две красные полоски. На указательном пальце, где спицу сверху прижимает большой, и под мизинцем, где она упирается в мягкую плоть.       — Здорово, когда вся семья в сборе, — К. произносит это, как тост, — Всем приятного аппетита.       — Следует помолиться перед едой, — совсем не добрососедское напоминание. Не знаю, чего добивается Джордж. Если хочешь открытый конфликт — давай, но зачем задирать соперника, под ногами которого пытаешься вырыть яму? Вдруг он посмотрит вниз?       — О, ты прав. Вкусная еда сбивает с пути истинного, — почему К. так делает, я понимаю. Ему можно. Он опередил соперника на пару кругов.       — Ревекка? — Джордж сидит с ней рядом, но ощущение, будто она за тысячи километров отсюда, — Прочитаешь нам молитву? Моя жена в этом хороша.       Конечно, повода похвастаться он не упустит. И правда есть, чем. Она отлично знает Библию, да и голос у неё в целом приятный. Сейчас растерянность мешает: монотонно и кратко она читает самую обыденную молитву про хлеб насущный.       Блаженны углеводы.       — Ревекка, — это Сандра полушепчет со своего места, — Вы сегодня какая-то бледная. Даже она сегодня с нами больше, чем Ревекка.       — Да, миссис Лайберт, что с вами такое? Плохо спите? Приболели? — но смотрит К. на Джорджа, а не на его жену.       — Со мной всё в порядке, спасибо, — а на вид — будто лимон проглотила.       — Если что-то не так, вы можете поделиться, мы же друзья. Не так ли? — К. наклоняется к центру стола, выразительно переводит взгляд на Ревекку. — Друзья для того и нужны, чтобы делиться невзгодами.       Она нервно сжимает вилку, мышцы на её шее играют. Джордж напряженно, испытующе смотрит на неё. Как ей, должно быть, трудно. Одна против всех.       — Не бойтесь, расскажите нам. Я доктор, может, смогу помочь, — воздух между ними, кажется, обретает ощутимый вес, пропитываясь, как тряпка водой, его словами.       Она поджимает губы, затем приоткрывает рот, и я вижу её язык, упёршийся в верхние зубы.       — Да, дорогая, что с тобой? — Джордж даже не понимает, что делает хуже себе же. Стоило поддержать жену. Вы всё же одна плоть и кровь теперь.       — Что со мной? — шипит она, не выдерживая, — Что с тобой, Джордж? Стул, проехавшись по паркету, издаёт неприятный скрип. Она снова убегает, прячется. На что она рассчитывает? Что её догонят или что бросятся догонять?       Джордж коротко кашляет в кулак.       — Простите. Она, видимо, и правда нездорова, — он хмурится, всаживая вилку в пирог.       — Можешь поговорить со своей женой на кухне. Иногда слово лечит не хуже антибиотиков, — видимо, с первого раза К. не получил той реакции, которая проступает на лице Джорджа теперь.       — Конечно, — отвечает Джордж, будто подавившись куском нетронутого пирога, аккуратно поднимается, не задев стул, и уходит вслед за Ревеккой. Не удивлена, что он не справился без подсказки.       Сандра косится на мужа.       — Зря ты так, она добрая, — она правда так думает?       — Конечно, — К. мягко улыбается, но тон его такой же ядовитый, — С тобой она так старается.       Некоторое время Сандра бессмысленно глядит на мужа, затем опускает взгляд и отворачивается.       — Таня, помоги мне. Я не голодна.       К. беззвучно смеется, пряча лицо в ладонях. Золотое обручальное кольцо пускает солнечный блик на гранёный стакан, где рассыпается на маленькие пучки, рисуя на скатерти бледный цветок. Когда жена и марфа покидают комнату, блик исчезает, согнанный с места начавшимся движением.       — Опять я всех распугал, да? А вас чем напугать? — он показывает вилкой то на меня, то на Люси, — Историями о том, как жёны съедают чужих детей? Или о том, что командоры делают со служанками, которые остаются наедине с другими мужчинами?       Я думаю, ему больно. А мы такая удобная мишень. Нет, всё это мимо: ты отвёз меня к дочери, и ничего мне за это не было. Могла бы — тоже выдавала бы всевозможные ироничные остроты. Вот что мы делаем с реальностью, которую трудно переносить — подминаем под себя язвительностью. Он — вслух, я — про себя.       Люси ёрзает на стуле. Выпад явно был направлен на меня, но больше дискомфорта доставил ей. С меткостью у К. сегодня не очень. Он разворачивается к Люси, поднимает руки, широко расставив пальцы, и, округлив глаза, звучным полушепотом выдаёт:       — Бу!       — Ой, да ну вас, — Люси бросает на стол салфетку, встаёт и уходит в том же направлении, в котором недавно ушли Сандра и Таня.       Несмешно как-то вышло. Скорее нелепо.       — Ну, а ты, смотрю, всё ищешь возможности остаться со мной наедине, — говорит К., откинувшись на спинку стула.       — А вы рады стараться, — отвечаю я тем же тоном. Он хмыкает, криво улыбается. Паузы мне не на пользу — в любой момент сюда может вернуться кто-нибудь из нашей разношёрстной компании. Да и давать ему время на то, чтобы выдумать ещё какую-нибудь злую шутку, не хочется.       Джорджа я не слышу, но голос Ревекки прорывается сквозь щель в неплотно закрытой кухонной двери. Слов разобрать не могу, да это и ни к чему — даже в Галааде есть место обычным семейным ссорам. С другой стороны доносятся еле слышные звуки фортепиано. Если придётся уходить, выберу это направление.       — С тобой придётся немного посложнее, да? — пирог в его тарелке превратился в хаотичные пирамидки крошек.       — Мне уйти? — не хочется попадать под горячую руку, в конце концов, я могу передать свои заметки и через Люси. Может, даже через Таню. Вряд ли они будут довольны, но…       Взгляд его меняется.       — Нет. Подойди сюда.       Что он задумал? Мне это не нравится. Тем не менее, я медленно поднимаюсь из-за стола, обхожу его через дальний край, приближаюсь, шагая мелко, но равномерно.       Нет, этого не хватило, чтобы догадаться.       Он берёт меня за руку и притягивает ладонь тыльной стороной к себе. Лоб у него сухой и холодный.       Я бы ни за что не догадалась. Что это вообще значит?       Мне должно быть страшно, тревожно, но вместо этого я чувствую… спокойствие? Будто над морем, уставшим от ночной бури, поднялось солнце.       В детстве мама прикладывала губы к моему лбу, чтобы выяснить, есть ли температура, а когда я стала постарше, делала именно так: прикладывала тыльную сторону ладони. Милый, бесполезный ритуал заботы — в любом случае она давала мне градусник.       Что бы это ни было, мне нельзя забываться. У меня есть дело. Свободной рукой я забираюсь под майку, подцепляю пальцами сложенные страницы. Мне придётся разрушить эту странную минутную идиллию. В конце концов, лучше уж это сделаю я. Примерно представляю, куда он может смотреть сейчас, и протягиваю руку в это пространство.       Он вздыхает, отстраняется, неторопливо забирает предложенное, бесцельно вертит в руке, а затем прячет в карман.       — Чудесные у тебя руки. Будет жалко, если поймают за письмом, — это замечание, сделанное как бы мимоходом, могло бы меня напугать, правда. Но отчего-то совсем не страшно.       — Уже ближе, но всё ещё недостаточно, — надо же, взялась давать оценки. В ответ получаю только странный звук: то ли смешок, то ли вопрос.       — Преступления тебя уже не пугают, да? Как и наказания? — напряжение спало, и теперь он смотрит на меня совсем просто и беззлобно, — А следовало бы бояться… Посмотри на Люси. Никогда не делает ничего сверх того, о чем её просят. Инициатива — это здорово, но…       — …наказуемо, — более предсказуемого конца фразы и не представить. К. монотонно кивает — явно больше себе, чем мне.       — Ладно. Ты взрослая девочка, что тебя поучать, да?       Вот теперь всё. Спектакль окончен. Пора покинуть зрительный зал. Пойду, как и планировала, на звуки музыки.       

***

      Выходит, сегодня в нашем театре через дорогу давали драму. Житейскую, про две семьи: в одной супруг обвиняется в неверности, в другой — в отсутствии гостеприимства. Лишь теперь понимаю, что это была импровизация, ведь лишь на выходе мне выдали билет на спектакль — и в этот раз сцена иная.       Сцена в саду. Явление второе.       Красное всё же темнее белого. Чепец оставляю на кровати.       Люси шепнула в коридоре: «Выходи через чёрный ход, когда сменится охрана». Больше всего я мечтаю о часах — они бы избавили от необходимости сидеть на подоконнике, от скуки перебирая то и дело затекающими в неудобной позе ногами.       Выходит, всё должно было случиться сейчас. Какой теперь смысл? Я всё отдала. За пару часов ничего нового не появится. Может, не успел отменить? Может, я просто зря рискую? Может, ничего не случится, и стоило остаться в комнате?       Подбираю короткую ветку. Мёрзлая земля сопротивляется всяким попыткам её потревожить. Не выходит ни надписи, ни рисунка. А так хотелось совершить ещё одно маленькое преступление.       Даже не знаю, чего я жду.       Сухие листья на кусте за моей спиной с глухим хрустом ломаются. Надо взглянуть — может, там собака или кошка… Что? Как он..?       — Сюда. Быстро, — К., пригнувшись, отодвигает ветки рукой.       — Ну? — вид у него недовольный.       Так же, не вставая до конца, осторожно пробираюсь за ним. Всё какое-то нечёткое — может, из-за слабого света фонарей. Стоит мне приблизиться, как он двигается дальше, уводя меня за теплицу. Там, в стене, есть ещё одна лестница — всего три ступени — и широкая дверь. К. ныряет внутрь, и мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.       Как он..?       В подвале я ещё не была.       — Эй, приди уже в себя, — речь доносится до меня будто бы сквозь толщу воды. Здесь так много коробок, их освещает маленькая лампочка под кирпичным потолком…       Что это? Плечи пронзает тянущая боль.       — Да что с тобой такое? — раздражённый полушепот.       Я хочу ещё немного посмотреть на потолок…       Щёлк. Рефлекторно втягиваю воздух, ноздри поскрипывают, и мир вдруг становится чётче.       Он держит меня за плечи, ногтями давит сквозь ткань платья. Его лицо прямо перед моим. Оказывается, мы практически одного роста — он лишь немного выше.       — Ты здесь?       — Здесь душно, — и правда, мне не хватает воздуха.       — Нет, это не так. Смотри.       Будто в замедленной съемке он поднимает палец. Там, на конце, пар: моё дыхание превращается в облачко, встретившись со светом лампочки.       Он прав. Со мной что-то не так.       Имя.       Моё? Он знает.       — А как теперь зовут её? — будто кто-то другой, вовсе не я, произносит этот вопрос.       — Миракл.       Отвратительное имя. Мне хочется закричать. Лампочка, коробки — всё слегка наклоняется, длинный выдох К. сопровождает меня вниз, но я не падаю — крепко держит.       Сквозь закрытые веки едва пробивается пятно света. Оно где-то наверху, я чувствую, как плыву. Вода тёплая, мягкая, солёная, обволакивает меня. Я хочу утонуть, но что-то упорно тянет меня к поверхности.       — …ела? — что ела?       Как здесь душно.       Щека прислоняется к чему-то холодному и шершавому. Подошва неприятно упирается в бедро. Запястья что-то сжимает. Над большими пальцами начинает жечь. Затем жжение переходит в пульсацию. Всё повторяется, но теперь между указательным и средним пальцем. Ещё немного — и нитью стягивает под ушами в углах челюсти. Что происходит? Веки бьёт мелкая дрожь, ничего не разглядеть за мельтешением ресниц.       Соль. Сжимаю зубы, натыкаюсь на мягкое препятствие. Горло спирает кашель. Ведёт в бок, но что-то мешает.       Снова соль. Спазм, ещё один — меня бы вырвало, но желудок пуст.       Два голубых стёклышка.       — Привет, — обеспокоенно, но сквозь улыбку.       — Привет, — выдыхаю.       — Ты меня за палец укусила, — улыбка у него такая добрая, что хочется его обнять.       — Да?       — Смотри.       Указательный палец. Две вмятинки.       Грудь сотрясает глухой, почти беззвучный, смех. Укусила? За палец? Я? Как такое вообще возможно?       Где мы вообще?       Теперь вижу, как всё обстоит. Шеей криво опираюсь на стену. Поймала меня прежде пола. Хотя, кажется, это был он. Сидит боком, мои ноги перекинуты через его бёдра. Войдёт кто угодно — и конец нашим маленьким играм.       Хорошо, что тут так пыльно. — Когда последний раз ела? Как спала? Я рассказываю. Отвечаю на вереницу вопросов. Всё это правда — я пропускала завтраки, обеды, ужины, лишь бы поскорее приблизить ночь, спала дальше, ждала, пока Ревекка уйдёт к себе, спала так много, вставала лишь на пару часов, чтобы прокрасться в кабинет и сделать записи. Всё ради Хел.       Я даже не заметила.       — Теперь ясно, почему ты не боишься. Тебя тут просто нет. Да и откуда бы? Нельзя постоянно изводить себя и думать о ней.       — Не могу не думать, — это тоже правда.       — Ты ничего не можешь сделать.       — Неправда. Могу. Вы можете.       Он мягко подцепляет мои колени, укладывает на пол, сам садится удобнее. Наклоняется, чтобы помочь. Отталкиваюсь ладонями, он тянет за подмышки — теперь сижу, не рискуя потянуть шею.       — Ты пока не научилась отделять зёрна от плевел. Там от силы четверть полезной информации.       Тяжесть разливается между рёбер, выплёскивается через край, тянет живот. Я ведь так старалась…неужели зря? Лицо дёргает. Нет. Я не буду плакать. Нет, буду.       — Эй, ты не виновата. Откуда тебе знать, что искать? Четверть — это уже результат.       Не надо меня утешать. Я ужасная мать, ужасная женщина, ужасная шпионка. Бесполезная. Ни с чем не могу справиться.       Внутри так пусто. Я пытаюсь заполнить пустоту морозным воздухом, и он колет язык, горло и лёгкие.       Трясущиеся пальцы тянутся к пустоте. Хочу вывернуть себя наизнанку, выскрести эту чёрную дыру ногтями, оставив кровоточащие края — может, хоть так я её заполню чем-то вязким, тёплым, настоящим.       — У меня сердца будто нет, — голос скачет, не слушается, искажается вдохами и всхлипами, — Я ничего не могу.       Вместо ответа он берёт мои ладони. Его — тёплые, мои — холодные. Его — крепкие, надёжные, уверенные, мои — дрожащие, истощённые, хрупкие.       — Это закончится. Рано или поздно.       Злость поднимается волной, и я наконец здесь: в этом подвале, с этим человеком. Кричать нельзя, но я уже подсмотрела, что это такое — кричать шёпотом.       — Это никогда не кончится, — полукрик, полуплевок, — Потому что мне этого недостаточно. Мне нужно больше. Я должна спасти её.       В его глазах — жалость, и это меня бесит. — Если бы сейчас никто не мог услышать тебя, что бы ты делала? — его вопрос сбивает злость. Что бы я делала?       — Я бы пела, — неожиданно даже для себя.       — Давай споём. Тихо. Что ты хочешь спеть?       Что я хочу спеть?       — Не знаю, — слёзы не останавливаются, и вытереть их нечем. Руки заняты его ладонями.       — У меня есть идея. Не знаю, понравится или нет, но ты точно знаешь её…       Серьезно? Глория Гейнер?[1]       Это так иронично и неуместно, что я не могу удержать смех. Он не теряет ритма, но гиперболизированного подражания манере темнокожей певицы и так достаточно, чтобы вовлечь меня в эту авантюру. С припева присоединяюсь, правда, получается хуже, чем у К.: приходится то шмыгать носом, то пропускать слова из-за смеха. К концу песни я не думаю ни о словах, ни о контексте, которым обросла песня за долгие годы своего существования — я слышу только резвого пианиста и биты диско, вторящие нашим голосам в моей голове.       — Ну что, переживёшь? Или просто ляжешь и умрёшь?       Он так улыбается. Это совершенно обезоруживает.       — Переживу. Давайте расскажу, что ещё происходит в доме.       И я рассказываю. Про ночные бдения Ревекки и пожирающую её ревность. Про чтение стихов в кабинете, про мою неудачную попытку выведать что-то у Джорджа и про то, что последовало. К. слушает внимательно, сдержанно комментирует, уточняет. Так спокойно, что мне хочется получить хоть какую-то эмоцию. Тогда я рассказываю о ванной — перебарывая тошноту, дрожь и головокружение. Всё это время он не отпускает моих рук, и когда я говорю о том, что было в прошлом и вернулось в настоящем, он зачем-то ритмично, попеременно стукает подушечками пальцев то по одной моей кисти, то по другой. Это успокаивает. Я продолжаю говорить — в деталях и подробностях — обо всём, что показалось мне хоть сколько-нибудь значительным в этом доме, и совсем немного о незначительном.       Когда он помогает мне незаметно вернуться в дом, мне уже всё равно, как он прошёл. Мне всё равно, кто он такой. Солнце медленно поднимается над горизонтом, расцвечивая небо бледно-розовыми пятнами. Чёрная дыра внутри меня стала чуточку меньше. Всё, что я обнаружила, наполняет меня, становится моей новой плотью, и тело больше не отторгает это как нечто чужеродное.       Кажется, у меня всё же есть сердце — я чувствую его ровное биение ладонью, лёжа под холодным одеялом в своей постели. Утром, если проснусь, я увижу, что мне принесет завтрашний день.       Если бы у меня был голос, я бы пела. [1] К. поёт Gloria Gaynor — I Will Survive. Текст в песне раскрывает переживания человека, у которого произошёл разрыв с любимым и который собирает все силы, чтобы жить дальше. Эта песня часто использовалась (и продолжает использоваться) как гимн феминистского движения, сексуальных меньшинств и людей, живущих с ВИЧ. Для понимания полной иронии ситуации, о которой говорит героиня, рекомендую ознакомиться с текстом и/или его переводом целиком.