Ожидаемое

      Деревянное кресло-качалка. Стол для приёма пищи. Кованая кровать, к нижней дуге которой от моей щиколотки тянется цепь. Замасленный ковёр. Здесь, наверное, раньше был танцевальный класс. Я представляю своё отражение в огромных зеркалах вдоль стен, пытаюсь ощутить пальцами дерево воображаемого станка. Я вижу, где были крепления, стыки зеркал, узнаю это по вмятинам и разнице в цвете краски. Когда закрываю глаза или считаю цветы на своем постельном белье, могу расслышать, как хореограф мерно, но немного раздраженно, отсчитывает ритм. Хореографы почему-то всегда сплошные стервы. Не удивлюсь, если среди тёток много хореографов.       Никогда бы не отдала Хел на танцы.       Время здесь течет неравномерно. Свет включают, только когда кто-то приходит принести мне еду или в очередной раз осмотреть моё тело. Вопросов мне уже не задают — поняли, что бесполезно. Ссадины почти зажили, синяки сошли.       Когда тётки просовываются за плотную штору, чтобы открыть форточку, я чувствую тёплый, пряный запах мая. Его ни с чем не спутаешь: земля нагревается, ветер разносит пыльцу с клумб и полей. Я дышу с избытком — так затягиваются сигаретой — желая ухватить как можно больше прежде, чем проветривание окончится.       Когда одна щиколотка начала гноиться, они перещелкнули цепь на другую ногу. Я прижимаю кольцо кандалов плотнее, проворачиваю его вокруг своей оси, расчёсываю участок, где металл соприкасается с кожей. Хочу узнать, что они будут делать, когда это повторится.       Ничего. Изоляция идёт мне на пользу. Я размышляю обо всём, на что раньше не хватало времени или воли. О своей жизни. О Хел. О побеге.       Я размышляю о том, что если так плохо мне, то, вероятно, Джорджу ещё хуже. ***       Потребовалось некоторое время, чтобы всё устроить. Что же, я и не ждала быстрых результатов. Грандиозное шоу требует подготовки.       Мы идём, петляя между луж по тротуару. Сняли перчатки, заменили накидки.       — Жаль, в этом году уже не поиграть в снежки, — замечает Люси.       — А тебе было с кем играть?       Она смущенно хихикает, игриво опускает взгляд, закусив уголок губы.       — Да, было, — заигрывает, будто пытается вызвать зависть. Она так беззаботна. Она ничего не знает. Её никто не предупредил. Наверное, не стоит и мне. Может, мы не прощаемся. Никто не может знать наверняка.       — Знаешь, давай сегодня не будем торопиться. Сходим к заливу. Погода хорошая, — предлагаю я.       Она соглашается. Жаль, что мы так и не сблизились. Из неё вышла бы отличная подруга.       — Знаешь, можешь спросить меня о чём угодно, и я расскажу, — всё равно это уже не имеет никакого значения. То, что мы затеяли, рискованно. Люси умеет хранить секреты. Не хочется усложнять ей допрос, но, может, она выше оценит возможность напоследок утолить своё любопытство. Хотя бы задним числом.       — Да я и так всегда спрашиваю. У тебя что-то случилось?       Забавно. Единственный вопрос, на который я не готова отвечать.       — Нет, ничего. Просто вспомнила, что также когда-то гуляли со школьной подругой. Она рассказывала, как сильно влюблена в старшеклассника, а я прочла ей лекцию о всех известных мне средствах контрацепции.       — Ты ужасна, — Люси подносит сжатый кулак к губам, чтобы приглушить смех.       — Да, вероятно, она не этого хотела, — улыбаюсь, выглядывая из-под крылышек.       Вдруг с ней происходит перемена: от веселости не остаётся следа, и она внимательно смотрит на меня, формулируя вопрос.       — Ну, а если бы сейчас подруга рассказала тебе что-то подобное? — тон её до абсурдного серьёзен.       А сейчас у меня нет подруг. Прости, Люси.       — Тогда я бы прочла ей лекцию о всех известных мне методах казни, — надеюсь, это хотя бы похоже на шутку.       Люси отворачивается, спрятав лицо за крылышками.       — Ты всё ещё ужасна, — слышу приглушенный, надломленный ответ. Увы, сегодня неподходящий день для новых тайн. Сегодня день разоблачений.       — Ты знаешь, в это сложно поверить, но тебе очень повезло. Так что будь осторожна. Мы с моим командором встречались, когда я была в колледже.       Люси замедляет шаг, резко поворачивает лицо.       — Чего? — трудно сказать, чего в этом больше: удивления или возмущения. Конечно, она не знала. Передавала записки, не читая их. Передавала сообщения, не осмысляя. Просто телефон, просто инструмент. Это безопаснее.       — Ага. Поверь, это ужасно, — мы спускаемся по лестнице вниз. Ещё немного, и дойдем до того места, где когда-то дрались. Хотя можно ли назвать это дракой? Скорее я её избила.       — Чёрт. Я понимаю теперь.       — Что понимаешь?       — Зачем ты во все это ввязалась, — она останавливается у забора и опускает голову вниз. Сетчатая сумка на её локте покачивается от неожиданной остановки. Апельсины. Как иронично.       — Нет, не поэтому, — может, она хотя бы поймет меня, — Из-за Хел. Он возил меня к ней.       Люси качает головой.       — Тебе стоило бы держаться от него подальше, — наверное, она права, — Все эти ваши ночные встречи добром не кончатся. Да и сама понимаешь, проще было бы найти покровительство у своего бывшего…       — Мы просто разговариваем, Люси, — строго отвечаю я.       — Конечно, — хмыкает она, — Просто разговариваете.       — Честно.       Может, она ревнует? То, как она смотрит из-под нахмуренных бровей, напоминает ревность. Может, это и есть её маленький секрет?       — Я должна что-то сделать, пока есть возможность, — тянусь к её руке, мягко опускаю ладонь на кисть, придвигаясь ближе, чтобы скрыть этот жест плечом от любопытных глаз, — Сейчас март, через пару месяцев меня переведут. Понимаешь? Я должна успеть хоть что-то.       — На что ты рассчитываешь? — ровно спрашивает она.       — Ни на что. Но я делаю всё, что могу.       Она переворачивает ладонь, переплетает свои пальцы с моими.       — Прости. Ты права. Удачи тебе.       — Спасибо.       Сегодня мне она очень понадобится.

***

      К. сказал, что мне нужно спуститься в подвал сразу же, как стемнеет. Конечно, он дал более подробные инструкции. Но следовать им в точности я не собираюсь. У меня никаких гарантий. И это последний шанс.       Ревекка сидит в гостиной. Камин потрескивает, периодически постреливают снопами искр влажные дрова. Её отец ошибся. Амбициозность в сочетании с недальновидностью делают человека плохим мужем. Они пойдут ко дну вместе — одна плоть и кровь.       Может, знай она, что её ждёт, предпочла бы провести время в саду? Или за мольбертом? Или сидела бы здесь, накидывая петлю за петлёй? Представляю, как она возмутится, затем испугается, затем закричит имя мужа — снова и снова. А он не придёт. И её потащат в чёрный фургон, и невидимки предадут её, сделают причёску впору хозяйке перекошенной и напуганной. Лицо, мокрое от слёз, красное от волнения. Хотела бы взглянуть, но нельзя. Меня будут искать в другом месте.       Отталкиваюсь плечом от косяка и осторожно прикрываю за собой дверь.       Прощай, Ревекка.       Медленно, крадучись, подхожу к его кабинету. Снимаю чепчик, вытягиваю заколку. Складываю всё на симпатичный столик рядом с вазой, в которой стоят лилии из её сада. Пропускаю между пальцами пряди, встряхиваю у корней, добавляя объема.       К. принёс мне католическую версию Библии. Там была история о Юдифь[1]. Сегодня она — мой ориентир.       Щека ярче ладони ощущает холод лакированного дерева. Да, Джордж внутри. Слышу, как ругается на кого-то. Затем — удар пластика о пластик. Разговор окончен.       Я вхожу.       Его взгляд, поначалу недоуменный, наполняется желанием с каждым сантиметром моего тела, который он охватывает. Мягко, как кошка, ступаю по паркету — ближе и ближе. Он ждёт, что я что-нибудь скажу. Ну-ну. Жди.       Между нами всего пара крупных шагов. Я аккуратно, не торопясь, расстегиваю передние пуговицы на платье. Пропускаю ладонь под ткань и стягиваю её с левого плеча. Этого достаточно, чтобы он сорвался с места, пересек оставшееся пространство. Расстегиваю его ремень, не обращая внимания на скользящие по шее поцелуи, тяжелое неровное дыхание, сжатые пальцы на ягодицах. Всё это неважно. Важно вытянуть полоску выделанной кожи, обмотать вокруг левой ладони, пока он принимает обман за объятье. Поглаживаю между лопаток — хороший, славный пёсик. Спускаюсь ниже, просовываю руку под неплотно прилегающий край штанов, нахожу то, что никогда не способно породить детей. Джорджа трясет, он подталкивает меня к книжному шкафу, вжимается в губы. На пол падает одна книга, затем вторая. Он пытается задрать мою ногу, неряшливо подкидывает платье, но я сильнее сжимаю пальцы. От боли он втягивает воздух, боль от толчка отзывается в копчике. Хорошо. Самое время.       Укус. Металлический привкус. Его кровь ничем не отличается на вкус от моей собственной. Костяшки левой руки сминаются под пряжкой. Удар сильный и внезапный. Достаточный, чтобы он упал. Пару раз я успеваю хлестнуть ремнем, прежде чем он вскакивает на ноги и бросается в мою сторону. Нет, не выйдет. Уворачиваюсь. Впервые за всё это время он видит не маску, не картинку, а меня — Дургу, оскалившую длинные зубы, высунувшую пересохший язык из вспененного рта.       — Зачем ты пришла? — он тяжело дышит, не в силах отвести взгляда, не в силах сдвинуться с места, не в силах сопротивляться. Правильно. Бойся. Тебе следовало бояться с самого начала.       — Попрощаться.       Ремень летит к его ногам, глухо ударяется пряжкой о пол. Я столько всего должна ему высказать, но не хочу. Пусть подумает об этом в чёрном фургоне.       — Что ты говоришь? Совсем свихнулась? — он не кричит, не может кричать, его голос хриплый, а одна половина лица краснее другой, — Тебе это просто так с рук не сойдёт, Джорджева.       — Ты знаешь, как меня зовут на самом деле, — ровно говорю я прежде, чем покинуть кабинет.       Он не пойдёт за мной. В гостиной его жена. Сядет в кресло и будет вновь и вновь хвататься за трубку телефона, планировать месть, не зная, что ей не суждено сбыться.       Посмеиваясь, я спускаюсь в подвал. Стемнело. ***       «— Боюсь ли? Нет! — возразил он. — У меня нет ни страха, ни предчувствия смерти, ни надежды на нее»[2].       Когда я читала «Грозовой перевал» в колледже, Хитклиф казался мне бестолковым романтическим героем, играющим с окружающими, чтобы потешить своё хрупкое эго. Сейчас я понимаю его чуть лучше. Что это обо мне говорит?       «Откуда бы? При моем железном сложении, умеренном образе жизни и занятиях, не представляющих опасности, я должен — и так оно, верно, и будет — гостить на земле до тех пор, покуда голова моя не поседеет добела».       Вот бы успеть дочитать. Страниц осталось совсем мало и, пусть я и знаю финал, мне хочется успеть завершить книгу прежде, чем я суну её меж коробок и покину этот дом — хочется верить, что навсегда.       «И все-таки я больше не могу тянуть в таких условиях! Я принужден напоминать себе, что нужно дышать… Чуть ли не напоминать своему сердцу, чтоб оно билось!»       Да, Хитклиф, я тебя понимаю. Я тоже больше не могу. Меня тоже навещают призраки.       Вот и крик. Она зовёт его. Представляю, как она тянется к нему, хватается за косяки, пока чужие руки, обвивая её талию, тащат её прочь. Как одна туфля, зацепившись за ковёр, слетает с маленькой стопы, и остаётся лежать посреди гостиной.       «У меня только одно желание, и все мое существо, все способности мои устремлены к его достижению. Они были устремлены к нему так долго и так неуклонно, что я убежден: желание мое будет достигнуто — и скоро, потому что оно сожрало всю мою жизнь. Я весь — предчувствие его свершения».       Вот тяжелые шаги, возмущенный ропот. Чего ты теперь можешь требовать? Наверное, ты уже понял: это я. Это всё я. Твоя маленькая королева.       Дочитать не успею — не знаю, стоит ли попадаться на глаза с книгой в руках. Скорее нет, чем да. По лестнице катится что-то тяжелое и большое, глухо ударяется о ступеньки. Точно. В доме ведь ещё марфы. Хотя, может, это один из его Хранителей решил защищать хозяина. Хороший пёсик — мёртвый пёсик.       Провожу рукой по обложке. Она старая, и местами бумага скаталась комочками. Прощай, Эмили Бронте. Прощай, «Грозовой перевал».       Прощай меня за всё. ***       Поначалу было больно и страшно. Потом стало ясно: раз мучают, не убьют. К. был прав: быть служанкой — привилегия. Я слишком ценный ресурс.       Что угодно проще пережить, когда знаешь, что это кончится. Да, в коридорах Очей нет острых углов, дверных ручек, кроватей со спинками, креплений люстр. Но зубы-то при мне.       Чего только не сделаешь от отчаяния.       Я старалась относиться к допросам как к лечению зубов. Пострадал, побоялся, а потом спать. Они тоже устают. У них тоже кончается рабочий день.       Не жаловаться. Я ничего не знаю. Со мной обращались уважительно в этом доме. Ничего такого не замечала.       Женщине всё равно не поверят. Да и не нужно. Всё, что надо, уже есть. Это так, для проформы. Небитая служанка оставит вас без зарплаты. Тут же хоть кому-то ещё платят зарплату?       Терпение — это искусство. Ожидание — это искусство.       Теперь понимаю, отчего в театре служат, а не работают. Искусство — это служба. Как в армии.       Потом меня привезли сюда, в Красный Центр. Пристегнули к кровати, выключили свет и ушли. До самого начала мая почти всё время приходилось проводить под одеялом. Четырёхметровые потолки, необогреваемая солнцем коробка, тонкая ночная рубашка — холодно было постоянно. Я упорно считала дни, насколько это было возможно. В катакомбах — от смены к смене, здесь — от завтрака к завтраку. Наверное, дата у меня неточная, но хотя бы какая-то.       Свет. Значит, у меня гости.       Это тётя Виктория. Совсем немного она меня старше, совсем немного ниже.       — Вставай, — голос у неё низкий и строгий. Встаю — что еще делать?       По ноге стекает сукровица. Кажется, сегодня я узнаю, как решается задача с двумя травмированными щиколотками.       Приближаюсь, прихрамывая не столько от боли, сколько ради привлечения внимания.       Она опускает взгляд и морщится.       — Так дело не пойдёт, — тётка приседает, чтобы осмотреть мою ногу. Щелк, звяк — я свободна. На пару минут, пока она не придумает, за что пристегнуть меня в этот раз. Но именно сейчас могла бы двинуть ей босой пяткой по лбу и добежать… до двери, наверное? Дверь наверняка заперта.       Поэтому я не двигаюсь.       — У тебя новое назначение. Ногу перебинтуем, но постарайся сама с этим разобраться, не докучая приличным людям.       Вот так. Конечно, я же на службе. Всё это время я просто была в запасе. Никакой тебе пенсии, девочка.       Никому никакой пенсии.       Надеюсь, он сдержал своё слово.       Скоро я увижу Хел. [1] Иудейская героиня, патриотка и символ борьбы иудеев против их угнетателей в древности на Ближнем Востоке, «красива видом и весьма привлекательна взором» (Иудифь. 8:7). После того, как войска ассирийцев осадили её родной город, она нарядилась и отправилась в лагерь врагов, где привлекла внимание полководца Олоферна. Когда он напился и заснул, она отрубила ему голову и принесла её в родной город, который таким образом оказался спасён. [2] Здесь и далее цитаты из финала романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». Современники критиковали роман за спорное изображение в нём социопатии и физической жестокости, а также за вызов, брошенный в нём викторианской морали и религиозно-общественным ценностям.