Ожидаемое

      Теперь я Даррелова. Его жену зовут Санни. Их марфу — Шейла. Ей постоянно нужна моя помощь, пусть и не настолько, чтобы совсем не оставалось времени на другие дела. Она путает талоны, переживает из-за формы печенья, гладит вещи по три раза. Для неё это всё в новинку.       Для них тоже. Он недавно получил повышение, и я шла в комплекте. Уезжает рано, возвращается поздно, трудится на благо страны, предоставившей ему такие чудесные возможности. В доме пахнет краской: Санни постепенно меняет комнаты, но не на свой вкус, а так, чтобы лучше соответствовать. Спрашивает меня: как выглядели твои прошлые дома? Платья какого фасона носили твои хозяйки? Как украшали дом перед приёмом, какие блюда подавали?       Выходит, я здесь — самая опытная во всей этой высокостатусной Галаадской ерунде.       На самом деле, они до одури скучные. Из кожи вон лезут, чтобы не потерять добытое такими колоссальными усилиями. Поэтому никаких секретов, ошибок, опасностей. Так, мелкие шероховатости.       Церемония с ними — та ещё нудятина. Не привыкли пока, и потому молятся о том, чтобы у него встал. Не удивительно, что это не помогает. В этом месяце три раза — и ни одного успешного.       Но это всё неважно. Важно, что они живут через дорогу от Хел, и окна моей комнаты выходят прямиком на сад, где она часто играет после школы.       К. выполнил обещанное. Теперь дело за мной.       План у меня пока держится на предположениях и допущениях, но лучше такой план, чем вообще никакого.       Шесть дней подряд, рано утром, её увозят в школу. Возвращаются после обеда. В среднем от момента, когда они входят в дом, до момента, когда в её комнате включается свет, проходит сто девяносто счётов — мне кажется, мой темп чуть побыстрее секунд. Значит, внутри дома какой-то лабиринт, это слишком долго для того, чтобы просто подняться на второй этаж и пройти немного влево. В одно из окон я иногда вижу её, но в целом комната не просматривается. Мне бы пригодился бинокль.       Держись, моя маленькая девочка. Мне нельзя себя выдать. Время и так играет против меня.       Их служанка — Элбертова. Это пока всё, что я о ней знаю. Никаких подсказок больше не будет, я теперь сама по себе. Трудно найти, чем зацепить человека, когда всё в нём не его: платье, имя, слова — всё это предписано кем-то другим.       Но ничего. Сегодня я попробую ещё раз.

***

      Путь от магазина здесь пролегает через площадь. Марфы, эконолюди снуют туда-сюда, пары служанок прижимаются к зданиям. Никакой реки, никакого залива, никакой приватности. Не самый удобный район.       С другой стороны, иногда проще спрятать что-то на самом видном месте.       — Нам ниспослана хорошая погода, — осторожно, чтобы не спугнуть, начинаю я.       — И я с радостью её принимаю, — пустой, ни о чём не говорящий ответ, и такой же тон. Я даже лица не могу разглядеть — идёт, опустив голову, спрятавшись за крылышками.       Прямо говорить нельзя. Но я уже столько всего испробовала. Чёрт, что же делать?       — Марфа сегодня попросила столько маргарина. Ей никак не удаются печенья, только продукты переводит, — я делаю паузу, подготавливая атаку, — Раньше такие вкусные печенья с шоколадом были, продавались в каждом супермаркете. Как же назывался бренд? Не помню…       Никакой реакции. Даже шаг не нарушает темпа. Ни быстрее, ни медленнее. Она хорошо владеет собой. Это бесит.       — Вчера видела, как соседский сын повесил кошку, прямо как на стене, — нет? Даже на это? Выдумка, но должно же сбить этот дурацкий шаг или прервать нелепое молчание.       — Вот бы свистнуть у жены платье с туфельками и пойти в какой-нибудь бар с живой музыкой, — всё без толку. Площадь остаётся позади.       — Чёрт, я так люблю трахаться. Может, свернем в какую-нибудь рощицу? — голова опущена, шаги мерные. Может, она глухая? Нет, точно нет: про погоду же отвечает.       Ладно. А если так? Пальцами хватаю её за предплечье, дёргаю на себя. Вижу лицо, плотно сжатые губы, напряженный нос. Она вырывает руку и просто шагает дальше.       — Ты так и будешь молчать? — догоняю. Я выбрала хорошее место, никто не видел.       — Я не понимаю, чего ты добиваешься. Но, в любом случае, прекрати, — о, так там всё-таки есть что-то живое. Такой ответ лучше никакого.       Я представляюсь.       — А я Элбертова. И проблемы мне не нужны.       Она не сдаст меня. Не сдала за эти две недели, хотя поводов предостаточно. Чего она добивается?       — Благословен плод, — с улыбкой произносит она у своей калитки.       — Да разверзнет Господь, — бурчу я в ответ.

***

      Самое трудное — не застревать. Не разглядывать её в окне, не ждать, когда свет лампы коснется розового платья или шапочки. Не стоять часами у шторки, пока она играет во дворе. Я себя выдам, и таким образом предам её. Предам самый ощутимый шанс её вытащить.       Я знаю, это возможно. Из всех возможных преступлений Джордж выбрал для себя контрабанду. Не людей, нет: алкоголь, контрацепция, препараты, краска для волос. Вот что я нашла в его документах.       Самые большие поставки запрашивала загадочная «Башня». Мне так и не удалось привязать это слово к реальному месту. Ни знания о городе, ни умение мыслить аллегориями не помогли. Но такие объемы подошли бы для… борделя?       Может, он не изменял тебе, Ревекка. Может, он трудился на благо родины.       Нет, конечно же, изменял. Со своей бывшей.       Ты не узнаешь, что на самом деле привело вас к погибели. Кто привёл.       Если есть вход, то есть и выход. Обычно двери выполняют обе функции. Даже в метро ничего не мешало проигнорировать табличку «выхода нет».       Конечно, те пути теперь неактуальны. Но должны быть другие. Мне нужно только внимательно наблюдать — и я прозрею.       Как там назывался этот фильм? «С широко раскрытыми глазами». Интересно, оценил бы Шницлер такую интерпретацию своего текста? Предложение редактора[1] ему не понравилось, а ведь оно было менее радикальным.       В этом доме вообще нет книг. Даже в подвале, я смотрела. Они очень стараются.

***

      Сумерки — время, когда реальность истончается. Все разбредаются по своим комнатам, и я тоже. У Хел горит свет. Она так близко, это так мучительно больно: чувствовать, как она ускользает из моих рук, пока марфа расчёсывает её длинные, ещё по-детски редкие, рыжие пряди. Представлять, а не ощущать, её запах: мыло, сухая кожа, следы прошедшего дня.       Это самое невыносимое на свете: видеть, как другие трогают того, к кому ты так отчаянно желаешь прикоснуться. Бессилие изматывает сильнее всякой пытки.       Господи, сделай меня достойной. Призови в мою жизнь бреши, через которые я обрету путь к свободе. Через которые я проведу её, крепко держа за руку.       Нет, не получается. Почему я не могу верить в то, что не могу видеть? Мне придётся самой прорывать тонкое полотно жизни.       Хел, я хочу рассказать тебе кое-что. Маленький мамин секрет, который ты поймешь только когда вырастешь. Я была так напугана, когда потеряла тебя. Не столько тем, что нас разлучили, сколько тем, что пришло позже — обыденностью. Ты тоже, я знаю, привыкла — к новому дому, к новым людям. Ты наверняка зовёшь их «мама» и «папа». Это ничего. Но было так страшно, что я привыкла жить без тебя. Потом я вновь увидела тебя и, как и сейчас, ничего не смогла сделать. Это тоже страшно. Страшно, насколько можно ничего не чувствовать в достаточной мере — достаточной для того, чтобы отбросить холодное и сухое «надо».       Маме надо ждать. К сожалению, это правда: минута счастья не стоит твоего будущего. Одно объятье не разменять на целую жизнь рядом. Мама очень старается что-то сделать.       Нужно только подождать. Мы уедем, дочка. Мы будем свободны. Ты будешь мной гордиться. Ты поймешь и простишь эту задержку. Поверь, это стоит всего.       Поверь, что я существую. Ты можешь разглядеть меня через окно, когда сидишь на ступеньках своего дома и ветер ласкает изгибы твоего лица. Этот ветер — часть меня. Я надеюсь, ты можешь это почувствовать.

***

      Довольно просто было убедить Санни, что ходить по гостям необходимо. Дом напротив ей пока не по статусу, но мы обошли пару соседних. Одна из марф оказалась достаточно неблагосклонно настроена к режиму. Она передала мне карту. Сказала, есть люди, они могут помочь. Но нужно время.       Конечно, на всё нужно время. Но просто сидеть и ждать я не собираюсь.       Красный фургончик неровно едет, переминается с колеса на колесо. Ложные схватки, так что мы просто покатались. За нами едет такой же — в этом районе служанок много, в один все не влезают. После очередной остановки нас остаётся трое — я, Элбертова и тётка. Внимательно наблюдаю за ровным, неподвижным, каменным лицом моей напарницы. Она лишь изредка поглядывает на меня — уверена, она однажды сдастся. Я не намерена прекращать.       Наша остановка. Элбертова моментально выскакивает из фургона. Хватаюсь за ручку, пригибаюсь, чтобы не удариться головой. Но что-то тянет меня назад.       — Сиди, — говорит тётка, закрывая дверь.       Я успеваю увидеть потрясённое лицо Элбертовой, провожающей фургон взглядом. «Я была права» — вот что читается в нём.       Нет, только не это. Только не коридоры, катакомбы, Красный Центр, танцевальный зал. Чем я себя выдала? Кто на меня настучал? Пальцы не могут найти за что зацепиться на гладком стекле. Дом и неподвижно застывшая красная фигура всё дальше. Нет! Я не могу потерять Хел снова, не теперь, когда она так близко, не теперь, когда паззл начинает складываться в картинку…       — Куда мы едем?       — У тебя новый пост.

***

      Вместо танцевального зала — спортивный. Вместо одиночества — хор вдохов и выдохов. Может, дело не во мне? Может, это кто-то другой совершил ошибку? Может, я получу назначение в тот же район?       А может, меня отправят в колонии. Это был третий пост. Не уверена, что срок так уж важен. У них не так уж мало служанок — только на соседних койках человек двадцать.       Если потребуется, я буду умолять. Пообещаю быть хорошей девочкой. Что угодно, лишь бы вернуться к Хел. Мне нужно ещё немного времени. Я всё сделаю. Только что может помочь? Всем наплевать.       Кричи, вырывайся, беги — до первой запертой двери. Потом — в катакомбы, оттуда — на стену. Последняя песня застрянет в горле, перетянутом плотным канатом. Не такого бы ты хотела для своей мамы, а, дочка?       Как жаль, что мы теперь друг для друга просто призраки в чужих домах. Видела ли я тебя в окне или мне лишь хотелось видеть? Могла ли я тебе помочь или лишь хотела в это верить?       Пообещай мне быть хорошим призраком, если меня не станет. Будь настоящим кошмаром для своего дома.       [1] Перед публикацией новеллы издатель Самуэль Фишер предложил дать ей название «Ни один сон не является просто сном», но Шницлер отклонил его предложение. Авторское название — «Новелла о снах».