Ожидаемое

      И всё-таки не колонии. Но и не её район.       Я опять здесь, и всё это кажется злой шуткой.       Если Бог существует, я его не понимаю.       — Смею заметить, вы поступили правильно, решив наконец заменить служанку. Столь долгое пребывание предыдущей в этом доме становилось попросту неприличным, — тётя Виктория подталкивает меня в поясницу, вынуждая сделать шаг вперёд, — Понимаю, эта не похожа на вашу жену, как предыдущая, но…       — Спасибо, Виктория, — перебивает её теперь уже мой командор, — Дальше мы сами разберемся.       — Как вам угодно, конечно, — она отступает, опешив. — Благого дня.       Четыре напряженных взгляда провожают тётку Викторию и разбегаются кто куда, когда дверь за ней плотно закрывается. Вместе с этим в комнате начинается движение: марфа резко пересекает комнату, помогая жене встать, а единственный мужчина в этой компании подходит к окну, чтобы задвинуть шторы. Лишь я неподвижно стою в центре комнаты в ожидании… чего?       Объяснений. Вот чего я жду.       — Таня…       — Не сейчас! — шикает она на меня. Сандра опирается на неё всем телом, неловко волочит ноги, жмурится. Стоит ли помочь? Помогала ли Люси? Где она теперь? Пока раздумываю, они покидают гостиную.       Что же, мы опять одни.       — Получается, теперь меня зовут…       — Прекрати, — резко перебивает К., не оборачиваясь, — Все тут знают, как тебя на самом деле зовут. Никто не станет звать тебя иначе.       Он опускает голову и глубоко вдыхает. С улицы слышен хруст раскаленного летним солнцем асфальта под колёсами автомобиля. Он становится всё менее и менее различим.       Тишину мы прерываем одновременно, и слова переплетаются, накладываются друг на друга:       — Где Люси? — спрашиваю я.       — Тебе нужно было просто следовать инструкциям, — заявляет он.       Что же, очевидно, нужно было.       — Я думал, ты задашь другой вопрос, — он всё ещё не смотрит на меня, — Не устаешь удивлять.       — Поверьте, устаю.       Что же делать? Глупо как-то стоять посреди комнаты. Могу сесть на диван. Могу в кресло. А могу подойти и не позволять ему смотреть мимо меня.       Я растеряна. Вот как это называется.       Из коридора, со стороны лестницы, шаги. Короткие и суетливые. Небольшая цезура у двери — прислушивается? — а потом Таня входит в комнату.       Какая абсолютная, насыщенная, вытесняющая всё остальное пустота у меня в голове. Даже пространство вокруг я не могу охватить вниманием, не говоря уже о том, что внутри.       Наверное, это всё от неожиданности. Не могу осмыслить произошедшее. Так бывает.       — Вам чаю сделать? — неровно спрашивает Таня, пытаясь восстановить дыхание.       — Сандра в порядке? — отвечает К. Таня кивает.       Я даже лиц их не различаю. Всё будто в тумане. Это плохо.       — Можно мне воды? — я пытаюсь выхватить фигуру Тани, но она сливается со стеной. Лишь когда она начинает двигаться, различаю её.       — Тебе опять плохо? — какая-то усталость. Равнодушие. Не понимаю, что именно я слышу в его голосе.       — Наверное, — вот и всё, что я могу сказать.       — Тогда потом поговорим. Теперь это будет попроще организовать.       Он уходит. Что же, видимо, не только я не рада всем этим обстоятельствам.       Видимо, я всё ещё сама по себе.

***

      У меня есть красный чемоданчик, но вещей в нём — на две вешалки. На каждую по одинаковому платью. Никакого ощущения переезда, присваивания нового места. Раньше вещи складывали в коробки, перевозили грузовиками, распаковывали днями и неделями, уставшие от сборов и отвлеченные повседневными заботами. Пространство присваивалось шаг за шагом, один квадратный метр за другим. Теперь такие, как я, путешествуют налегке между временными пристанищами, между казармами и служебными квартирами, которые никогда не станут собственным жильём.       Там, в доме напротив, у меня хотя бы были ракушки и другие безделушки. Трудно это признать, но мне всё же есть, за что быть благодарной Джорджу.       Свет не горит ни в одном окне. Там больше никто не живёт.       Мне пора узнать, что с ними случилось.       Не хочу выходить в красном. Ночная рубашка — почти летнее платье. Достаточно прилично. Не хочу убирать волосы. Перекидываю пряди, заплетаю косу. Закрепить нечем. Ничего, пусть распадётся позже. В этом есть свой шарм.       Интересно, где он? Я немного ориентируюсь здесь, но мне предстоит заново изучить этот дом. Его половицы, стены, коридоры, комнаты… Это путешествие на корабле — я должна знать судно, как свои пять пальцев, чтобы оно не подвело меня в нужный момент.       Покачивает на волнах.       Тонкая полоска света на полу в конце коридора. Забыл выключить свет или проводит время с таблицами? Или, может, ожидает меня?       Пальцы совсем холодные и мелко дрожат. Не войдёшь — не узнаешь.       Стоит ли стучать? Пожалуй.       Ответа нет. Наверное, лучше поискать в другом месте. Или вернуться в свою комнату.       Дверь неспешно отворяется. Прост, прям и бесцветен взгляд его глаз с радужкой, залитой морской водой, поблёскивающей на солнце.       Неужели нам нечего друг другу сказать? К. смотрит только мне в глаза, его не волнует, в рубашке я или в платье, в чепце или без него. Он ждёт, что я первая заговорю? Или почему пауза так затянулась?       — Почему я здесь? — кому больше адресован этот вопрос: мне самой или ему? Видимо, поэтому вместо ответа он отступает, скрывшись за дверью, предоставляя мне самой решать, стоит ли входить. Но это лишь иллюзия выбора: невежливо отказываться от приглашения.       Хранит ли он конверт с фотографиями моей дочери или уничтожил их за ненадобностью?       К. проходит за стол, вытягивает стул и ставит его напротив другого.                    Дружелюбно — двигать собственное сидение к месту для гостя. Это обнадёживает.       Но я не хочу сидеть на стульях. Я хочу на матрац. Тут из подобного только плетеный коврик, и я опускаюсь на него, подобрав рубашку и скрестив ноги по-турецки. Это тоже приглашение. Отказываться невежливо.       Но К. остаётся стоять, опершись ладонями на столешницу, уткнувшись копчиком в её неровный скат, перекрестив вытянутые перед собой ноги.       — Злитесь на меня? — иного истолкования пока не придумала.       — Не больше, наверное, чем ты сама на себя, — в голосе его так много натяжения, почти столько же, сколько в этой наверняка неудобной позе.       — Это из-за Люси? Вам пришлось заменить её из-за меня? — пробую наугад.       — Нет. Она всё равно не могла оставаться здесь вечно, — он отворачивает голову к окну. — Я думал, она — прекрасный, надёжный вариант. Думал, у неё в приоритете выживание и спокойствие. Но она начала встречаться с одним из моих Хранителей. Со временем они стали неосторожны, и я заметил. Скоро бы заметили и другие. Пришлось найти им обоим новое место.       Так вот с кем она играла в снежки. Вот о чём был её секрет. Я тоже ошиблась.       — Где они теперь?       — Он в Бостоне, она где-то в городе, — почти безразлично отвечает он, вновь обернувшись ко мне.       Нет повести печальнее на свете.       — В тебе я тоже ошибся, — просто заключает он.       — И всё-таки я здесь.       Воздух такой плотный, что я могу сжать его в кулак.       — Тебя надо было спасать, хотя мне и не хотелось, — он обходит стол, наклоняется, щёлкает кнопкой.       — Спасать от чего? Там была моя дочь. Я сделала всё, как мы договаривались, — удивительно, но голос у меня твёрдый. Что-то и правда изменилось внутри меня — а я и не заметила.       — Сама знаешь, что не всё, — он ставит две кружки на стол. Комнату постепенно наполняет шум закипающего чайника.       Да, знаю. Но я не могла иначе. Он должен понимать.       — Вам это навредило? — уверена, что даже если и так, то не настолько, чтобы я об этом пожалела.       — Да. Приходится теперь думать, что с тобой делать. Не люблю, когда мои планы что-то нарушает, — кнопка под столом щёлкает, и он наклоняется за чайником. Берет из ящика пакетики, ловко забрасывает их в чашки, заливает кипятком, — Чай будешь?       — Буду. И всё-таки что с ними случилось?       Он подаёт мне чашку. Гладкие керамические стенки обжигают пальцы. Опускаю кружку на пол. Пусть немного остынет.       — Они живы, если ты об этом. Ревекка оказалась беременна. Это сильно изменило взгляд на ситуацию Лайбертов. Он и так был сквозь пальцы, после этого ладонь сомкнулась, — К. не скрывает своего раздражения.       Надо же, Джордж всё же может иметь детей. Помирила супругов на свою голову.       — Знаю, ты хотела не этого, — в голосе проскальзывает, казалось, теперь запрещенная мне мягкость.       — Вы, видимо, тоже, — отвечаю я. Больше мне нечего сказать.       — Мне достаточно того, что его перевели. Больше он мне не мешает, — пауза для раздумий, — Но мне жаль, что для тебя результата нет. Ты могла бы остаться с дочерью, если бы просто сделала всё так, как я говорил. Но нет, ты не смогла сдержаться, дала понять, что замешана в этом, — тон его то повышается, то понижается, как на качелях. — Что ты сделала?       Ладно. Пусть. Раз ты хочешь знать, я расскажу. Я поднимаюсь, задев коленом горячую каёмку кружки, и подхожу ближе. Мышца над правой губой подрагивает.       — Распустила волосы. Прокралась в кабинет. Схватила его за член. Избила его же ремнём. Сказала, что пришла попрощаться, — представляю, что каждое слово — игла, нацеленная прямо в глазное яблоко.       — О чём ты думала? — серьезно, полушепотом, спрашивает он. Увы, никакого страха. Иголки не помогли.       — О Юдифь.       Выражение его лица меняется, и К. смеется, слегка запрокинув голову и отодвинувшись от меня. Жмурится, проводит пальцами по лицу.       — Ты, должно быть, очень гордишься собой, — смех прерывается лишь для этих слов.       Я вся — камень. Холодный, неподвижный, монолитный. Не знаю, почему так. Мне хотелось бы посмеяться вместе с ним.       — Знаешь, я тоже тобой горжусь. Это достойная, красивая месть, — он смотрит мне в глаза, и во взгляде этом так неожиданно много тепла, будто я лежу в ванной, полной воды подходящей температуры. Этого хватает на улыбку. Напряжение спадает, и по мере того, как холодная сталь покидает моё тело, возвращаются ощущения. Воздух покалывает кожу, пытаясь прорваться сквозь неё внутрь. Но кожа — надежная защита. Надеюсь, она окажется твёрже пола. Мышцы меня подводят.       К. вовремя подхватывает меня за плечо. Здорово, когда можешь опереться на чужие пальцы, будто это стена.       — Я здесь поэтому, да? — потихоньку разрозненные фрагменты складываются в единое целое, но мне нужно подтверждение.       — Да. Лайберт не дотянется до меня, но до тебя пытался, — не убирая руки, он наклоняется ближе, и голос его становится монотонным — всё внимание направлено на моё лицо.       — Мне не хватило совсем немного времени, — ноги слабеют с каждой секундой, и я ищу ещё какую-нибудь опору в пространстве вокруг. Нахожу в спинке стула позади.       — Для чего? — недоумение и что-то наподобие… подозрения?       — Увезти её. У меня была карта, — ему можно сказать. Таня была права: в этом доме можно говорить.       Он качает головой.       — Это невозможно. Это самоубийство. Ты же знаешь.       Хочется возмутиться, пихнуть его в грудь, накричать.       — Это не так, — отчего-то получается почти умоляюще, — Контрабанду возят. Должны и люди выезжать.       — Не сравнивай алкоголь с людьми, — строгость и сочувствие — странное сочетание.       — У меня бы получилось.       — Нет, — чётко отрезает он, — Статистика. Знаешь ведь про такую?       — Не важно. У меня бы получилось.       — Нет. Не получилось бы. Прости, — ровно и твёрдо. Уверенно. Без малейших сомнений. Неужели я и правда так безнадёжна?       Он крепче сжимает моё плечо. Я прижимаю подбородок к груди, стараюсь взять под контроль предательски подрагивающие губы, брови и иные части лица, но всё тщетно. Жадно вдыхаю сквозь напряженный нос, стараясь остановить слёзы до того, как они вырвутся наружу.       — Что стало с марфами? — не то рычание, не то сип — сжатая гортань не пропускает звуки.       Больше никакого контакта. Рука покидает плечо, К. отворачивается.       — Стена, — он выпрямляет спину, напрягает плечи. — Сопутствующий ущерб. Кто-то должен быть виноват.       — Сопутствующий ущерб? — мир трясётся, и я вместе с ним. Дрожит всё — от кончиков пальцев до кончика звука, — Они были людьми. Живыми людьми!       Он резко оборачивается и делает шаг в мою сторону. Рефлекторно отступаю, но что-то останавливает меня. Это его рука, сжавшая воротник моей рубашки.       — Ты хотя бы знаешь, как их звали? М?       Мне нечего ответить.       — Конечно, ты не знаешь, — разжимая руку, слегка толкает меня в ключицу. — Розелин. Сальма. Так их звали. Розелин и Сальма.       Горячее дыхание покалывает искусанные губы, я сжимаю их так плотно, как могу. Бровь и щека давят на глаз, затем это отступает на пару секунд прежде, чем вернуться с новой силой.       — Я знал, как их звали. Ты думаешь, я не знаю, что они были живыми людьми? Ты это думала мне открыть? — его лицо так близко. Он не кричит, но это и ни к чему: теперь мне по-настоящему страшно — настолько страшно, что я готова добровольно перестать дышать.       — Теперь и ты знаешь. Теперь и тебе с этим жить.       Он прав. Теперь я знаю. И он прав — мы виноваты оба.       Мы так близко, что на вдохе моя рубашка касается его свитера. Мы дышим синхронно — глубоко, тяжело, будто только что пробежали кросс.       К чёрту всё. Я здесь, и что сделано, то сделано.       Подаюсь вперёд, перекатываюсь с пятки на носок, пропускаю свои руки под его, кладу голову на плечо. Тепло. Темно. Свитер мягкий и пахнет жизнью. Наверное, я сглупила — он совсем не двигается. Но нет: вот два тонких предплечья смыкаются на моих лопатках. Острый подбородок упирается в трапецию между выступающей костью плеча и сводом шеи.       Розелин, Сальма. Спасибо вам. Я очень постараюсь быть достойной вашей жертвы.       То, что мы сделали, мы сделали из эгоизма. Злодеи не наказаны. Если так посмотреть, вот они, настоящие злодеи этой истории: я и этот мужчина рядом. Мы не сделали лучше этот мир, не сделали лучше эту страну. Я мстила, а он, вероятно, убирал неудобного конкурента. Расплатились не мы и не они.       Расплатились две молодые красивые женщины, которые так мало говорили и так много работали.       — Я хочу сделать что-нибудь действительно важное, — говорю ему на ухо. Челюсть ноет от встречи с острой ключицей, грудную клетку сдавливает — К. сильнее прижимает меня к себе.       — Я что-нибудь придумаю, — отвечает он.

***

      Здравствуй, Хел.       Над этими двумя словами я сижу уже так долго, будто совсем разучилась писать. Будто я тот самый ребенок с ДЦП из благотворительного фонда, который час пишет слово «Спасибо». Никаких ограничений во времени, в бумаге, в письменных принадлежностях у меня нет, не нужно думать о том, куда потом спрятать письмо. Я могу написать много, могу написать всё, что хочу. И, тем не менее, слова не идут.       Это мама.       Так смешно. Может, дело в том, что мне просто не верится, что Хел когда-нибудь это прочтет? И всё же это не повод не попробовать. Мир так непредсказуем, мне стоит подстраховаться. Я столько времени потратила впустую. Столько всего проговорила про себя, что теперь…       Прости меня. Прости, что не лично. Прости, я даже не знаю, сколько тебе сейчас лет. Когда я тебя видела последний раз, тебе было пять с половиной. Помнишь, как это важно, когда ты такой маленький? Эти полгода — целая вечность.       К. сказал, это поможет мне принять реальность. Теперь я здесь, она — там. Я всё равно ничего не смогла бы сделать. Это к лучшему.       Я очень старалась что-нибудь сделать. Я стараюсь до сих пор. Знаю, одних усилий недостаточно…       Нет. Ерунда. Бумага хрустит, сопротивляется сжатию, впиваясь в ладони хаотичными сгибами и углами. Потом сожгу — на всякий случай. Эта вольность и безопасность мнимы, они зависят не от меня. Как и всегда в этом мире, судьба женщины определяется судьбой мужчины. С тех самых пор, как заблокировали банковские счета. Но даже тогда я жила свободнее. У меня был мамин мужчина, у меня были соседи, которые кормили меня за уборку. У меня была Хел.       Теперь мой выбор только между действием и ожиданием. Можно, как сделала Люси, занять пассивную позицию. Быть вежливой, послушной. Это легко, когда бороться не за что. Я не могу себе этого позволить. Да и её это ни к чему не привело — только появилось что-то живое, настоящее, как и это у неё отняли. К лучшему, сказал К. Это слабость. Слабости мешают выживанию. Мне нужно принять реальность, и Люси тоже.       Но у него свои слабости и своя реальность, которую нужно принять. Я ничего о ней не знаю. Но собираюсь узнать. Потому что сама по себе я ничего не смогу сделать.       В конце концов, на самом деле у меня нет никакого выбора. Мне нужно действовать, чтобы ждать пришлось меньше.       Ну что, Хел, поможешь маме немного? Побудешь её ангелом-хранителем?       А я обязательно что-нибудь тебе напишу. Ради того, чтобы у тебя была память обо мне и о тебе самой в детстве. У моей мамы для этого был фотоальбом, а я копила твои снимки на смартфоне, не думая, что это ненадежно. Даже если мне не придётся передать тебе эти письма лично, я сложу их в консервную банку, и кто-нибудь другой придумает, как передать и прочесть их тебе. Пройдет время, и ты узнаешь свою историю. Вот кем я точно могу быть для тебя — ангелом в консервной банке.