Опиум

She can feel it's right So she doesn't close her eyes She smiles and answers It doesn't seem to matter Lost inside my dirty head Something tells me I'm the one who's kept Killpop — Slipknot * Сколько Гермиона себя помнила — она любила читать всю свою жизнь. Сначала это были детские сказки с разноцветными картинками, которые они часами выбирали вместе с мамой в магазинах. Потом школьные учебники, которые она, конечно же, успевала прочесть несколько раз от корки до корки задолго до начала первого учебного года. Вскоре к обязательной школьной литературе добавились различные энциклопедии и справочники, чтобы было легче уточнять ту или иную информацию, почерпнутую в учебниках. Ну и кульминацией всего этого непрекращающегося потока из букв и предложений стало знакомство с удивительным новым миром, носящим имя Библиотека. Грейнджер замирала от восторга каждый раз, когда переступала порог этого места, и с особым наслаждением вдыхала аромат книг, трепетно проводя кончиками пальцев по разноцветным корешкам. В какой-то момент она начала пропадать там настолько долго и часто, что ее мама не на шутку встревожилась участившимися отказами дочери на предложения просто пойти погулять или пообщаться со сверстниками, а потому была попросту вынуждена принять меры. Поэтому Гермионе пришлось согласиться на компромисс и в обязательном порядке выделить несколько часов в день для того, чтобы побыть обычным подростком и встретиться с друзьями, которые за время ее бурного романа с книгами успели порядком заскучать по ней. Уже будучи взрослой она понимала, насколько правильно поступила ее мать, не позволив ей похоронить себя и свое детство под толщей книг, потому что, каким бы ни был привлекательным для Гермионы воображаемый мир, реальность нисколько не уступала фантазиям. Новый поток открытий ворвался в ее жизнь в одиннадцатилетнем возрасте, когда она наконец узнала, что принадлежит к еще одному удивительному миру, о котором когда-то могла лишь мечтать, и это вновь засосало ее в пучину новых книг, запаха чернил и огромной библиотеки Хогвартса. Однако, несмотря на то что теперь ей приходилось читать очень много фолиантов на тему волшебства и искусства магии, Гермиона все с таким же трепетом в груди нежно любила произведения авторов из мира магглов и с удовольствием разбавляла полученные знания поиском новых книг в Лондоне. Однажды ей на глаза попался труд Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании»**, довольно подробно описывающий пять стадий принятия тяжелобольным пациентом своего недуга и людей, которые потеряли родных и близких. Грейнджер взахлеб прочитала книгу и потом еще долгое время не могла от нее отойти, непроизвольно находя подтверждение полученной информации в реальной жизни. Особенно полно ей удалось все это прочувствовать после наступления войны. Слишком часто им всем приходилось наблюдать эти стадии в своем бессменном порядке, когда в их лагерь приходила смерть. Однако этим утром, стоило ей открыть глаза и увидеть лежащего на соседнем диване Малфоя, который мирно спал, повернувшись к ней спиной, Гермиона впервые ощутила на себе первую стадию, в самой, казалось бы, неподходящей для этого ситуации. Отрицание. — Мерлин, — еле слышно прошептала она и почти задохнулась от подступающей к горлу паники, когда в голове слишком ярким и быстрым калейдоскопом завертелись довольно живые воспоминания о том, что между ними произошло. Гермиона осторожно, чтобы не издавать лишних звуков, перевернулась на спину и, сложив руки на груди, уставилась в потолок невидящим взглядом. «Вопрос в том, что видишь перед собой ты, Грейнджер, смотря мне в глаза». Она прикрыла веки, пробежавшись языком по иссохшим от волнения губам, и еле слышно выдохнула через нос. Ответ на этот вопрос был тошнотворно очевидным, но вчера она видела перед собой Драко Малфоя. Не Дракона, что каждый раз голыми руками выворачивал ее душу наизнанку. Нет. Это был именно Малфой. И он медленно, но верно пробрался прямиком ей под кожу и, судя по всему, совсем не торопился покидать своего укрытия. — Это просто невозможно, — пробормотала она себе под нос и горестно простонала. В какой вселенной она вчера находилась, если ничего из того, что между ними происходило раньше, не смогло ее остановить? Ни то, что он угрожал ей жизнью родителей. Ни то, что он ненавидел ее каждой клеткой своего организма. Ни то, что он Пожиратель смерти. Враг. Ни то, что он убийца. Грейнджер шумно сглотнула и, открыв глаза, изо всех сил постаралась унять дрожь в кончиках пальцев. По правде говоря, она не верила в правдивость последнего аргумента хотя бы потому, что и на ее руках была кровь. В войне невозможно быть смелым и при этом остаться хорошим, чистым. Для этого ей пришлось бы запереть себя в бункере глубоко под землей где-то на краю света, но и это, скорее всего, не уберегло бы ее от совершения поступков, за которые ей когда-нибудь придется отвечать перед Богом. — Который почему-то решил, что так издеваться надо мной очень весело, — проворчала она и со злостью вновь повернулась лицом к спящему Драко. Его волосы были взъерошены и находились в полном беспорядке ото сна, хотя Гермиона даже не сомневалась, что это именно из-за нее они сейчас выглядели таким образом. Ведь это ее пальцы периодически зарывались в них вчера, когда Малфой прикусывал ее губы в поцелуе или ласкал языком ее шею, спускаясь к груди. Она отчетливо помнила, как с силой оттягивала их, когда чувствовала, как его пальцы входили в нее особенно глубоко и сильно. В горле вмиг пересохло, а низ ее живота предательски потеплел при воспоминаниях о руках Малфоя, и с губ Грейнджер непроизвольно сорвался еле слышный вздох. Это было невыносимо — смотреть сейчас на него, понимая, что все это происходило на самом деле, и сходить с ума от осознания, что именно они вчера натворили. Что натворила она. Это был гребаный прыжок прямо в пропасть, и она просто протянула ему руку и предложила сделать шаг вниз вместе. «Ты же этого хотела». Как бы горько ни было Гермионе от этой мысли, но ей пришлось признать правоту Малфоя. В тот момент она действительно этого хотела, а потому совершенно забылась в своих желаниях, не позволяя разуму привнести хоть одну здравую мысль в голову, которая могла бы хоть как-то помочь ей избежать вчерашнего. Потому что никто и ничто уже не смог бы спасти ее. Мама часто повторяла ей, что бесы всегда рядом с хорошими людьми и ждут любой оплошности с их стороны, чтобы получить возможность отобрать у них душу. Малфой был ее личным бесом, приставленным к ней у того самого входа в пещеру Драконов. И ее душа уже находилась в его руках. «Помоги мне». Сердце в груди вдруг с глухим стуком ударилось о ребра, отдаваясь пульсацией где-то в висках. Это был тот самый решающий момент всего вчерашнего вечера, который позволил ей поступить подобным образом и не остановиться. Позволил пересечь эту невидимую черту, бывшую неким стопором для нее все это время, но, судя по всему, не самым надежным. Почему она не остановилась? Почему он не остановился? «И это убивало меня». Потому что это было выше их сил. Потому что, несмотря на ситуацию, которая буквально вынудила их обоих сотрудничать, все происходящее рано или поздно просто обязано было случиться. Потому что Гермиона уже видела это во сне. И там они были вместе. Там он был другим. Вдруг он может быть другим? Она четко ощутила, как дрожь в ладонях лишь усилилась от этой мысли, которую она так старательно пыталась поймать за хвост, но та лишь неуловимо скользила сквозь пальцы. Все это время рядом с ней был Малфой, и, как бы она ни пыталась оправдать саму себя, не существовало в этой вселенной хоть какого-то объяснения ее поступку. Чем она отличалась от человека, что поспособствовал нападению на Орден? Как может она считать себя лучше в таком случае? Ведь она совершила преступление гораздо хуже этого — впустила Пожирателя смерти в свою душу. Ей доверяют в лагере. Ей доверяет Гарри. А она не смогла удержаться и пошла на поводу желаний своего тела, задвинув отчаянно вопящую совесть на второй план. И ради чего? Что для нее стоила эта ночь? Грейнджер почувствовала, как на глазах появились слезы отчаяния, которые так и норовили, пролившись, обжечь ей щеки. Но она не спешила избавляться от них, где-то в глубине души веря, что это не последнее наказание, что она уготовила себе в подарок от собственного чувства раскаяния. Она знала, что просто обязана на себя злиться. Должна ругать и тихо ненавидеть. Поэтому сейчас слабовольно позволяла гневу владеть своим телом, потому что знала, что без прохождения этой немаловажной стадии она попросту не сможет обрести столь долгожданное принятие. Его, себя, их обоих. Малфой заворочался на соседнем диване, заставляя Гермиону непроизвольно замереть, и она навострила слух, когда услышала едва различимый шепот, сорвавшийся с его губ. — Книга написана, — пробормотала она вместе с ним в унисон, когда до ее сознания наконец дошло, что именно он повторял. Грейнджер нахмурилась, пытаясь понять смысл сказанных им слов, даже не заметив, как гнев, еще минуту назад бурливший в венах и сводящий ее с ума, исчез так же незаметно, как и появился, оставляя после себя лишь легкий привкус растерянности. О какой книге могла идти речь? Может быть, Малфой начал видеть кошмары о своем проклятии, а эта фраза о книге Драконов, которая стала для них обоих почти настольной за последнее время? Гермиона настолько часто листала этот фолиант, что была уверена в своих способностях узнать ее с закрытыми глазами из миллиона подобных. Например, по едва уловимому запаху каких-то сладостей, исходящему от обложки, или по особенному шелесту страниц, который стал ассоциироваться у нее с отчаянием. Очередной глухой стон с соседнего дивана моментально окрасил ее щеки в розовый цвет. Грейнджер прекрасно помнила эти звуки, обволакивающие все ее тело на протяжении прошлой ночи, и стоило ей прикрыть глаза, как под веками возникало то самое выражение лица Малфоя, с которым с его губ срывались эти стоны. Она могла бы поставить сотни галлеонов, что ее собственное было точно таким же в тот момент. Разительно отличающееся от сегодняшнего. — Наверное, так выглядит отчаяние, — пробормотала она себе под нос и прикрыла лицо ладонями. — Ты всегда говоришь сама с собой? Грейнджер испуганно вздрогнула, совсем не ожидая услышать хриплый голос Малфоя слева от себя, и замерла, мысленно надеясь, что он все еще спит и ему вновь снится какой-то очень эмоциональный сон. — Грейнджер, если ты продолжишь так крепко зажимать нос, то умрешь от недостатка кислорода, — с явной усмешкой в голосе сказал Малфой, этим самым разбивая хрупкую надежду Гермионы на то, что он все еще в полудреме. — Не думаю, что это хорошая идея. Из ее груди вырвался непроизвольный тяжелый вздох, и ей пришлось тут же убрать ладони от лица из-за жара от собственного дыхания, опалившего щеки. Сердце, которое еще минуту назад ускорило свой темп до каких-то немыслимых значений, сейчас словно и вовсе застыло, не подавая абсолютно никаких признаков активной деятельности. Оно будто давало Гермионе возможность максимально сосредоточиться, не отвлекаясь ни на что другое. Она медленно, насколько это вообще было возможно в данной ситуации, повернула голову в его сторону и тут же встретилась с внимательным взглядом серых глаз, который, казалось, смотрел куда глубже, чем в ее лицо. Создавалось впечатление, что его радужки прорубали себе путь прямиком в ее разум, минуя все остальные препятствия, и прямо сейчас Драко видел буквально все, что творилось у нее в голове. А может быть, это волнение играло с ней такую злую шутку, выдавая за действительность то, чего не было на самом деле. В любом случае те мурашки, что ровным строем накрыли ее кожу с кончиков пальцев ног до макушки, сигнализировали о том, что Грейнджер очень и очень нервничала. Хоть и сама до конца не понимала истинную причину своего состояния. — Тебе плохо? — глаза Драко слегка сузились, а уголок губы дрогнул в такой привычной для Грейнджер усмешке. — Прошло уже целых две минуты после того, что я сказал, а ты все еще продолжаешь молчать. У тебя что-то с голосовыми связками? Гермиона тут же фыркнула, резко откинув с себя плед, и буквально через мгновение быстро натянула его обратно, подгибая края под свое тело для надежности. Вчера у нее совсем не было никакого желания и сил одеваться, поэтому она уснула прямо в джемпере и спешно накинутой поверх него рубашке Малфоя. — Ты действительно думаешь, что у меня проблемы с памятью? — видимо, у Драко настроение было просто замечательное, в отличие от Гермионы, которая тут же нахмурилась после его слов. — Я прекрасно запомнил, как ты выглядела вчера голая. И если что, я могу воспользоваться омутом памяти, чтобы повторить пройденный материал. — Тебя вообще ничего не смущает? — не выдержав, воскликнула она. — Ты правда считаешь, что все это повод для веселья?! — Мы взрослые люди, Грейнджер, — он откинул с себя плед, и Гермиона с силой зажмурилась. — И я не собираюсь устраивать с тобой многочасовые беседы на тему того, что у нас был секс. Она тихо выдохнула и осторожно приоткрыла один глаз. Слава Мерлину, Малфой вчера решил поберечь ее психику и лег спать одетый, а потому Гермионе не пришлось, помимо всего прочего, вновь лицезреть его без одежды. — И что же нам делать? — опустив голос до шепота, спросила она, толком не понимая, какой именно смысл вкладывает в этот вопрос. И что еще хуже, совсем не имея понятия, что хочет услышать в ответ. Первые две стадии принятия были успешно пройдены, и к ней медленно, но верно приближался его величество торг. — Сейчас мы отправимся по домам, — застегивая слегка помятую после сна рубашку, ответил Драко, поворачиваясь к Гермионе лицом. — Точнее, я домой, а ты в эти странные палатки с тараканами. — Я имею в виду не это, — набрав в легкие побольше воздуха, на выдохе ответила Грейнджер, отчаянно борясь с желанием залезть под чертов плед с головой и остаться там навсегда. А лучше бы просто переместиться на другую планету прямо из склепа. Может быть, хоть там у нее появится призрачная возможность вернуть свою жизнь в хоть какое-то подобие нормальной? — Если ты про камень, то думаю, что нам лучше встретиться завтра здесь же, — как ни в чем не бывало сказал Драко и подошел к зеркалу, которого, как помнила Грейнджер, не было в ее прошлый визит. Видимо, оно появилось вместе со всеми многочисленными вещами, что в хаотичном порядке были разложены в разных местах склепа. И что-то ей подсказывало, что она еще не скоро узнает причину их неожиданного появления здесь. — Нет, Малфой, — тщательно скрывая раздражение в голосе, ответила она, вставая с дивана, и укутала нижнюю часть туловища в плед. — Я говорю о том, что произошло между нами. О том, что происходит прямо сейчас. — Между нами ничего не происходит. — В отражении зеркала она видела, как он недовольно поджал губы, и слегка вздрогнула, вновь услышав его ледяной голос: — Ни сейчас, ни когда-либо еще. Ничего не происходит. И эти слова били ее наотмашь так сильно, что Гермиона едва продолжала удерживать себя в равновесии. Внутри все резко опустело, и это отчего-то приносило тупую боль где-то под ребрами при каждой попытке сделать вдох. В противовес всему этому ее сердце наконец очнулось от своей спячки и застучало где-то в горле, разнося тревогу по организму. Она никогда не считала себя романтичной кисейной барышней, которая после секса с парнем примеряла его фамилию и представляла, как назвать их будущих детей. А в ситуации с Малфоем она и подавно не строила никаких иллюзий по поводу их отношений. Мерлин, да она даже слово «отношения» боялась употреблять в контексте с ним, зная, что это звучит так же парадоксально, как и снег в июле. Но тогда почему она сейчас чувствовала себя так, словно ее терзали дементоры? Почему она ощущала все происходящее так, будто это было неправильно? — И что ты хочешь этим сказать? — она горько усмехнулась, делая пару осторожных шагов по направлению к нему. — Что ты имеешь в виду, Малфой? Что ничего не меняется? Что я все еще грязнокровка, а ты Пожиратель смерти? Расскажи мне, о чем ты думаешь прямо сейчас! Расскажи, что происходило с тобой вчера и кто был со мной все это время! Ты или он?! Пальцы Драко замерли, затягивая галстук на шее. Он посмотрел на нее через зеркало, и Гермиона почти задохнулась от охвативших ее эмоций, которые прошлись через все тело от пронзительности его взгляда. — Ты просто не понимаешь! — выплюнул Драко, и на его лице вновь едва заметно промелькнула такая новая для Гермионы эмоция, пугающе сильно похожая на отчаяние. — Не понимаешь и никогда не сможешь! — Может быть, потому что ты мне не объясняешь? — она добавила децибел в голос, прекрасно понимая, что сейчас это выглядело слегка по-детски, потому что не оказывало на Малфоя абсолютно никакого эффекта. — Как я могу понять, что именно ты чувствуешь, если ты никогда и ничего мне не объясняешь?! Я помогаю тебе! Разве не имею я права просить от тебя взамен хоть что-то? Разве я не имею права знать правду? Драко холодно хмыкнул, сжав губы, и отвернулся, явно давая понять, что этот разговор перестал представлять для него интерес. Грейнджер усилием воли подавила рвущийся из груди тяжелый вздох и прикрыла глаза в попытке хоть как-то совладать с бурей эмоций, буквально разрывающей ее на части. Он всегда так поступал. Как только ей казалось, что Малфой хотя бы на секунду снимет со своего лица эту непроницаемую маску безразличия, за которой прятался все это время, как он тут же закрывался. Надежда Гермионы, что он может вести себя как обычный человек, таяла с каждым днем, который они вынужденно проводили вместе. С каждым холодным взглядом, которым Драко награждал любой ее вопрос. С каждым взмахом его ресниц, когда он прищуривался, наблюдая за тем, как она листает книги в поисках информации. И так было всегда, до вчерашней ночи. — Это был я, но с каждым днем я теряю себя все больше. Она вздрогнула от его хриплого шепота и широко раскрыла глаза от удивления. Поразительно, но в этой ледяной тишине его голос, казалось, был настолько громким, что причинял почти физическую боль ее барабанным перепонкам. Грейнджер нервно закусила нижнюю губу и затаила дыхание в ожидании продолжения, боясь, что любой посторонний звук спугнет его неожиданный порыв откровенности. — Иногда я просыпаюсь по ночам от четкого ощущения, что нахожусь в воде, — Драко медленно повернулся и посмотрел ей прямо в глаза, неторопливо покрутив кольцо на указательном пальце. — Знаешь, словно меня неожиданно выбросило прямо в самый центр Черного озера. Я пытаюсь выплыть, но тело отказывается реагировать на сигналы мозга. И с каждой отчаянной попыткой пошевелиться я чувствую, как по коже скользят чьи-то ладони. Они закрывают мне глаза, не дают говорить, лишают слуха. И все настойчивее тянут меня на дно. Это парадокс, но вместе с маниакальной потребностью выбраться мою грудь разрывает желание навсегда остаться в этой воде. И по какому-то абсолютно нелепому стечению обстоятельств спасти меня от этого можешь только ты, Грейнджер. Едва закончив говорить, он с тихим шелестом аппарировал прочь, снова оставляя Гермиону совсем одну. И единственное, в чем она была уверена наверняка, что его возвращение вновь принесет с собой запах моря. Она давно заметила, что этот тонкий аромат морского бриза вперемешку с солью в какие-то моменты становился сильнее, и сделала вывод, что иногда Малфой зачем-то действительно ходил на пляж. И это делало его в ее глазах немного человечнее. Немного живее. Но Драко был настолько непостоянен, что иногда Гермионе казалось, будто ее заставляют взять в руки боевую гранату без чеки. Взрыв скрывался буквально за каждым ее судорожным вздохом, и одному Мерлину известно, выживут ли они после него. И лишь Дракон, тяга к которому заполонила все ее сознание, отключал эти мысли в голове Грейнджер, не давая ей раствориться в своих собственных слишком темных эмоциях. Но все это словно осталось где-то за границей их общего «до», и она могла лишь предполагать, каким станет их «после».

***

Переступив границы лагеря, Гермиона тихо, как мышка, прошмыгнула в свою палатку и в мгновение ока забралась под одеяло, радуясь, что ей удалось пробраться незамеченной. Она ощущала дрожь во всем теле, которая сопровождала ее все время, пока она находилась рядом с Малфоем, и не отпустившая ее даже на территории лагеря. Напротив, вся тревожность, сковавшая ее утром, стоило ей до конца осознать произошедшее между ними, сейчас, подобно цунами, накрывала собой все ее мысли. Отчего-то стало очень страшно. Это липкое чувство стремительно заняло господствующее положение в ее организме и не позволяло даже на секунду расслабиться. Гермиона довольно ярко представила себе реакцию Рона, когда он узнает, насколько низко пала его лучшая подруга. Скорее всего, он сойдет с ума от ужаса еще на моменте, как она расскажет ему, что все это время помогала Малфою. Его лицо покраснеет, как обычно в случаях, когда он слишком сильно злился, а ноздри расширятся в гневе. Он покачает головой и в отчаянии запустит пальцы в свои волосы, с силой оттягивая их назад. А после того как Рон наорет на Гарри за то, что он все знал и не рассказал ему, он, ожидаемо, скажет лишь: — Как же ты могла, Гермиона? Думать о том, что будет с Роном, если он узнает о ее слишком тесной связи с Малфоем, Грейнджер уже не хотелось. Было достаточно эмоций, которые она получила от одной лишь фантазии на этот счет. Она не знала, насколько это было бы справедливо по отношению к ней. Ведь в глубине души она прекрасно понимала, почему Гарри так часто ругается с Роном по поводу его неоправданных рисков. Помнила горький ком обиды, стоящий в горле, когда Уизли не моргнув глазом голосовал за то, чтобы отправить их обоих в самое пекло. Может быть, этим она хотя бы на какое-то мгновение заслужила совершить единственную в своей жизни ошибку? Едва эта мысль пронеслась в голове, как перед ее глазами возникло взволнованное лицо Гарри, когда он приходил к ней в палатку, таская с собой подносы, наполненные едой. Как пытался кормить ее с ложечки, когда она отказывалась есть. Как тормошил ее, когда она не находила в себе силы произнести хоть слово. Гермиона подумала о том, как он будет в ней разочарован, если узнает правду. Представила отражение боли в его глазах, и ее дыхание перехватило от страха, сковавшего грудную клетку. Мысли путались, а в голове внезапно начало сильно шуметь, словно прямо сейчас по ее слуховым каналам летали тысячи рассерженных пчел, раздражая барабанные перепонки своим жужжанием. Грейнджер со стоном нахмурилась, прикладывая пальцы с двух сторон к пульсирующим вискам, и начала делать медленные, осторожные глотки воздуха в попытке успокоиться. Ее следующая стадия — депрессия — начала стремительно переквалифицироваться в самую настоящую паническую атаку. А бешено колотящееся сердце вкупе с головокружением лишь подтверждало ее теорию. Правильное дыхание наконец начало приносить плоды, и Гермиона почувствовала, как тело начало постепенно расслабляться. В голове с каждой секундой становилось все более ясно, а воздух входил в легкие без каких-либо препятствий. Она осторожно вытянулась в постели, поворачивая голову влево, и прислушалась к внутренним ощущениям. Мерлин, кажется, это все было слишком большим потрясением для ее измученного недавними событиями организма, а потому он просто не выдержал такого количества стресса, который легко сбил бы с ног любого человека, стоило ему прочувствовать хотя бы самую малую часть того, что пережила Гермиона. И после всего происходящего в ее голове был лишь один вопрос: когда этому всему придет хоть какое-то мало-мальски логичное завершение. — Видимо, я задаю неправильные вопросы, — невесело усмехнулась она и почувствовала, как внутри все резко похолодело, а ладони вмиг стали мокрыми от волнения. Неправильные вопросы. Вулкан. Богиня Пеле. Гермиона в мгновение ока поднялась с кровати, не обращая внимания, как слегка трясутся ноги от слабости, и за секунду преодолела расстояние до книжного шкафа в самом дальнем углу комнаты. Она, периодически сдувая лезущую в глаза прядь волос, сосредоточенно водила пальцами по корешкам книг, еле слышно проговаривая про себя названия, и судорожно пыталась вспомнить, когда видела нужный фолиант в последний раз. Кажется, эту книгу одалживал Джеральд неделю назад, но он клятвенно обещал вернуть ее буквально через пару дней, а значит… — Ага! — торжествующе воскликнула Грейнджер, вытягивая том с самой нижней полки, где у нее обычно лежали книги для сортировки, и, прижав ее к груди, слегка подпрыгнула от переполняющих грудную клетку эмоций. Она вновь вернулась к своей постели и, с разбегу запрыгнув на матрац, отчего пружины под ней жалобно скрипнули, явно не приспособленные для столь активного времяпрепровождения, начала быстро листать страницы книги, покусывая губы от возбуждения. Добравшись до нужной главы, она затаила дыхание и принялась водить глазами по строчкам, жадно вчитываясь в написанное. «Богиня Пеле была отправлена своим отцом на остров Кауаи, чтобы ее дух мог впасть в глубокий сон и восстановить силы, потраченные на восполнение вечного огня в племени Семи ветров. Богиня направлялась к храму, в котором ее ждали дары жителей острова, и повстречала на своем пути вождя Лохиау, охотившегося в тех местах. Их любовь вспыхнула в одно мгновение, обжигая своим пламенем любого, кто находился с ними рядом на расстоянии вытянутой руки, и полностью поглотила в свои объятия богиню огня. Но счастью возлюбленных помешала мать Пеле — великая богиня Хаумеа, — что дарила женщинам чудо деторождения. Она разгневалась на свою неразумную дочь за то, что Пеле полюбила простого смертного, и наслала на нее страшное проклятие, из-за которого та навсегда осталась бесплодной. Богиня огня бросилась к возлюбленному и умоляла оставить ее, сохранив в сердце память об их любви. Пеле просила его стать кому-то верным мужем и подарить миру своих потомков, чтобы пополнилась земля такими же мудрыми и сильными людьми, как вождь племени Семи ветров. Чтобы они несли мысли и учения отца по всему свету, и возрадовался бы тогда их мир. Но не зря жители племени Семи ветров звали своего вождя самым мудрым и благородным. Лохиау воспротивился решению возлюбленной и сказал, что будет рядом с ней до скончания своих дней. Что подарят они семью детям, чьи родители погибли от руки врагов из соседних племен, и заговорят эти дети голосами Лохиау и Пеле, чтобы поведать всему миру о том, кем были их родители. Узнав о таком благородном поступке вождя, еще сильнее разгневалась Хаумеа и, обратившись в ядовитую змею, укусила мирно спящего Лохиау, пока тот набирался сил. Но яд той змеи не убил вождя, а превратил в огромного белоснежного тигра, который под покровом ночи перегрыз горло всем жителям племени Семи ветров. Он не пощадил ни женщин, ни детей, убивал любого, кто встречался на его пути, и лишь только вид перепуганной насмерть возлюбленной заставил безжалостного зверя вспомнить, кем он являлся на самом деле. Он бросился в ноги к Пеле и громко завыл от боли за свой народ, сложив огромную белоснежную голову на ее колени. Богиня огня увидела, сколько бед принес людям ее возлюбленный из-за ее эгоизма, и, глотая слезы, вонзила в сердце тигра кинжал самого Аида. И запечатал он навсегда в себе ее страх, чтобы в нужный момент открыться страждущим и дать им возможность победить самих себя. Долго бродила в одиночестве несчастная Пеле, сжигая в своей лаве безутешной скорби джунгли, пока не нашел ее Один и не заточил в вулкане, чтобы хранила она в нем грех убийства собственного мужа»*** Грейнджер рывком закрыла книгу и начала жадно глотать ртом воздух. Сердце с силой колотилось где-то в горле от страха, словно ее заперли в огромный холщовый мешок и с размаху закинули на самое дно океана, не оставляя ни единой попытки на то, чтобы выбраться. В ее голове быстро мелькали мысли, утягивая Гермиону в водоворот собственных воспоминаний. Все казалось таким понятным и в то же самое время настолько запутанным, что она чувствовала, как голова будто распухала от все новых вопросов, появляющихся в мозге. Эта книга врала. Ведь Пеле заперли в вулкане не для того, чтобы она могла искупить свои грехи. Точнее, не только для этого. Основной ее задачей было хранить камень стихии огня по приказу Одина, который самовольно запер несчастную девушку наедине с ее собственными страхами. «Ведь только ты способна его спасти». «Не повторяй моих ошибок». По ее телу вновь прошла волна из дрожи, накрывшая Гермиону словно безжалостная лава из того самого вулкана на Гавайях. Пеле знала, что между ними происходило уже тогда. Она слышала их сердца и понимала, о чем они шепчут. Им предначертано. Грейнджер упала спиной на кровать, прижимая книгу к груди, и закрыла глаза. Сегодняшнее утро было одним из самых кошмарных в ее жизни, потому что она провела его за поединком с самой собой. Она не знала, одержала ли победу или с треском проиграла, но была уверена лишь в одном. Только что она — Гермиона Грейнджер — дошла до заключительной стадии, которая просто обязана дать ей ответы на большую часть вопросов, так вероломно разрушающих ее сознание. Принятие.

***

Драко практически рывком распахнул дверь собственной спальни и начал судорожно расстегивать пуговицы на рубашке. Пальцы словно одеревенели и вовсе перестали слушаться, потому что каждое движение давалось ему с большим трудом. Он стянул туфли и со злостью пнул их под кровать, ощущая, как гнев начинает пульсировать в венах и вызывает противный свист в ушах. Малфой очень надеялся, что ему удастся хоть немного прийти в себя на пляже, но, стоило ему почувствовать на щеках морской бриз, понял, что долгожданное успокоение он здесь, увы, не получит. Вчера он сдался. Сломался. Пустил все происходящее на самотек и позволил отпустить себя. Драко даже сам себе не мог ответить на вопрос, который ему задавала Грейнджер, и это сводило его с ума каждую секунду, что он находился с ней на одной территории. Смотрел ей в глаза и так ярко чувствовал аромат ее кожи вперемешку с болью, что заполонила собой воздух вокруг них. Она спрашивала, меняется ли что-то после того, что произошло? Скорее нет, чем да. Потому что Малфой изменился уже давно, но сам не понимал, что именно происходило с его сознанием. Все разрушилось на куски и с грохотом понеслось прямо в преисподнюю в тот самый момент, как он получил это проклятие. Как только Драко впервые увидел ее во сне. Как только понял, кто она. Как только устал бороться с самим собой и этой тягой, которая не поддавалась совершенно никакому объяснению. Вчера он впервые получил такое нужное ему спокойствие, пока она сцеловывала его сомнения. Пока она распадалась на части в его руках. И разве не будет ли ужасно лицемерно врать самому себе о том, что это ничего не меняло? Что он спокойно убьет ее после всего? Может быть, в глубине души ему очень хотелось, чтобы это было именно так, но реальность, как всегда, плевать хотела на все его ожидания. Она улыбалась ему, скаля зубы в безжалостной ухмылке, и с неподдельным интересом в глазах наблюдала, кто из них сдастся первым. Он все еще путался в своих ощущениях, порой наивно полагая, что все это бурление крови вызывает живущий в нем Дракон. Но чей-то упрямый голос каждый раз настойчиво шептал ему прямо в ухо, что все это время это был он сам. Что только он принимал решения и нес ответственность за все свои поступки, какими бы странными они ни казались на первый взгляд. И может быть, этот отчаянный всплеск вчера вечером стал лишь еще одной попыткой его подсознания хоть что-то исправить в своей жизни? Может быть, было еще не так поздно, как он предполагал? Какая чушь. Малфой упал спиной на постель и устало прикрыл глаза, ощущая, как огромный непрекращающийся поток вопросов разрывает его сознание на мелкие кусочки. Он пытался найти хотя бы один ответ, чтобы всего на мгновение почувствовать столь долгожданное облегчение, но все было тщетно. Единственное, в чем Драко был уверен на все сто процентов и ни на секунду не подвергал сомнению, что вчера это был он. Именно он — Драко Малфой — провел с Грейнджер ночь, и все его желания принадлежали только ему. Вся ответственность за происходящее лежала на его плечах, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Оставалось понять, насколько близко все это подтолкнет их обоих в адское пекло. Или, наоборот, вытянет обратно. — Я прям вижу, как кривятся губы твоей матери от вида тебя, лежащего на постели прямо в рубашке. Малфой тихо усмехнулся, не открывая глаз, и вздохнул, кожей ощущая вибрацию от приближающегося стука каблуков по паркету. Шорох снимаемой мантии, сопровождаемый глухим ударом туфель о пол, и спустя секунду матрац рядом с ним прогнулся. В нос тут же ударил легкий аромат дорогих духов с нотками пионов, который всегда ассоциировался у него с чем-то по-настоящему приятным и спокойным. Она не меняла его вот уже несколько лет, и Драко прекрасно знал, что это была своеобразная дань памяти ее матери, которая ни на секунду не покидала ее мыслей. Он осторожно пододвинул руку чуть вправо и ожидаемо наткнулся на прохладную ладонь, которая тут же вцепилась в его пальцы и крепко сжала, заставляя сердце сбавить свой ритм до спокойного. Так было всегда рядом с ней. Тот самый островок надежды и памяти о том, что он когда-то был другим. — Давно ты приехала? — чуть крепче сжав маленькую ладошку в своих пальцах, спросил Драко и, открыв глаза, повернул голову вправо. — Я думал, ты задержишься во Франции еще на неделю. Лежащая рядом с ним Пэнси тихо хмыкнула и, не поворачиваясь к нему лицом, достала из кармана легких брюк серебряный портсигар с двумя витиеватыми «П» на крышке. Подцепив ногтями длинную черную сигарету, она щелкнула пальцами, призывая из мантии зажигалку. — Как только ты уехал, то место перестало доставлять мне хоть какое-то удовольствие, — сделав затяжку, ответила она и выпустила струю сизо-голубого дыма в потолок. — Этот жирный мудак из Французского Министерства пять раз пытался забраться в мои трусики. — Он жив? — вопросительно изогнув правую бровь, спросил Малфой и хмыкнул, увидев, как накрашенные красной помадой губы растянулись в довольной улыбке. Конечно, он ни на секунду не сомневался в способностях Пэнси постоять за себя и дать отпор любому, кто хоть как-то нарушит ее личные границы. Она была именно такой: морально сильнее любого человека, которого он когда-либо встречал в своей жизни, и точно понимающей, что именно и от кого она хочет. Единственная ситуация, в которой она закрыла глаза на свою боль и благополучие, было принятие метки, которое в дальнейшем принесло ей смерть матери. Драко знал, что Пэнси ненавидела себя и все, что произошло, всеми фибрами своей души, но, горько прорыдав несколько дней, встала из его постели и, накрасив губы любимой красной помадой, спустилась вниз, где проводилось собрание Пожирателей. Никто и никогда в жизни не догадался бы, что именно творилось в ее грудной клетке каждый раз, когда она садилась за длинный дубовый стол в поместье Малфоев и холодно улыбалась, докладывая о выполненных заданиях Волдеморту. И лишь Драко знал, видел каждый вечер, как сильно тряслись ее руки от плохо скрываемой ненависти, и стал свидетелем ее первой в жизни сигареты. С того момента Паркинсон прочно ассоциировалась в его голове не только с духами с ароматом пионов, но и с табачным дымом. — Подумаешь, выпьет немного Костероста, — деланно небрежно пожала плечами Пэнси и сморщила нос в явных попытках скрыть улыбку, когда Малфой, не выдержав, громко рассмеялся. — Фу, какой ты невежливый. Человек ведь страдает, а ты издеваешься. — Мерлин, Паркинсон, сколько костей ты ему сломала? — с трудом переведя дыхание, спросил Драко и согнул ноги в коленях. — Ты ведь помнишь, что Лорд дал тебе задание склонить как можно больше людей на нашу сторону, а не ломать им конечности? Сомневаюсь, что это может пойти на пользу нашему имиджу. — Ровно столько, что он вполне способен держать свой член самостоятельно, чтобы помочиться, Малфой, — тут же скопировала его ехидный тон Пэнси и, призвав стакан с водой щелчком пальцев, последний раз затянулась, после потушив в нем сигарету. — И если честно, мне глубоко наплевать, сколько людей присоединятся в этот кружок самоубийц. — Пэнс, — еле слышно выдохнул Драко и покачал головой. — Я понимаю, что твои способности к окклюменции достаточно высоки, но все же я бы на твоем месте постарался не так часто повторять в этом доме все, о чем ты думаешь. Паркинсон закатила глаза и, повернувшись к нему лицом, пристально смотрела прямо ему в глаза в течение нескольких мгновений. Затем она глубоко вздохнула и, ворчливо пробормотав «зануда», примкнула к его боку, обвивая рукой талию. Малфой улыбнулся краешками губ, когда она опустила голову на его грудь, и мягко погладил ее по волосам. Почему-то ему сразу стало намного легче, как, впрочем, всегда в ее присутствии. Дыхание постепенно приходило в норму, ускорившийся сердечный ритм медленно, но верно снижался до привычной нормальной отметки, а все сложности, которые еще совсем недавно занимали все его мысли, рассеивались словно табачный дым под потолком. Они дружили всю жизнь, и Драко просто не мог представить своих будней без смеха Пэнси или ее вечных подколов над бедным Забини. Иногда ему казалось, что если бы они были не так скупы на эмоции в присутствии посторонних, то к их дружбе относились бы примерно так же, как к небезызвестному золотому трио. И эта мысль почти всегда вызывала у него кривую ухмылку и легкую тошноту. Нарцисса одно время мечтала поженить его и Пэнс и даже подбивала Люциуса пойти на переговоры с мистером Паркинсоном, чтобы обсудить возможный брачный контракт. Благо родители Пэнси души в ней не чаяли, а потому довольно серьезно восприняли ее долгую и слегка сбивчивую речь о том, что, заставив ее породниться с Малфоями, они своими же собственными руками поощрят инцест, ибо она видит в Драко исключительно брата и никого больше. И это действительно было так. Внешне холодные и серьезные Малфой и Забини с особой теплотой относились к Паркинсон с самого начала их дружбы и за столько лет никогда не рассматривали друг друга как сексуальных партнеров или возможную пару для жизни. Их отношения всегда были лишь крепкой дружбой, которая ценилась ими троими слишком высоко для понимания обычных людей. Малфой каждый раз с содроганием сердца вспоминал тот день, когда им объявили, что метку должны получить не только их родители, но и они сами. В тот вечер они втроем сидели в его спальне в Мэноре и пили украденный у Люциуса огневиски, пряча бутылку в одной из рубашек Драко, чтобы родители не увидели, чем они занимаются. В комнате стояла звенящая тишина, густым туманом обволакивающая их сознание, которая лишь изредка нарушалась тихими всхлипами Пэнси и стуком их пальцев о бутылку. Драко чувствовал, как они боятся, он и сам не находил себе места от страха, но больше всего его сердце ныло не о себе, а о Паркинсон, которая все это время была максимально далеко от всех дел Пожирателей смерти и понятия не имела, что их ждет. Ее отец, в отличие от родителей Забини и Малфоя, старался оградить свое дитя от влияния Волдеморта и до последнего держал в стороне от всего ровно до тех пор, пока Темный Лорд не спутал его сознание, рисуя перед ним «потрясающие» перспективы, что будут ждать его семью в случае полного повиновения. Поэтому вид счастливой улыбки отца, когда он сообщил им с матерью, что им тоже придется принять метку, стал для Пэнси подобно грому среди ясного неба. На нее очень сильно подействовали слезы и мольбы матери, которая в ночь перед обрядом посвящения всеми силами пыталась убедить мужа передумать и оградить от этого хотя бы дочь, но мистер Паркинсон был непоколебим. Не выдержав очередного скандала, сопровождаемого истерикой матери, она сбежала из своей комнаты и пробралась к Драко, где уже сидел Забини. — Я не знаю, что делать, — нарушила молчание Пэнси, и Малфой ощутил очередной противный укол в груди от вида ее трясущейся нижней губы. — Что нас всех ждет? Что же они наделали, Драко? Ни у кого из них не было ответа на этот вопрос, они даже не представляли, в какой кошмар превратится их жизнь буквально на следующий день. Паркинсон не знала, что ее отец убьет собственную жену. Забини даже не догадывался, что родители не моргнув глазом отдадут его в отряд Пожирателей для последующего обучения. А Малфой и не подозревал, что вскоре убьет столько людей, что в какой-то момент просто перестанет считать, сколько раз с его губ срывалось смертоносное заклинание. И уж точно он не знал, что в его жизни когда-нибудь появится что-то настолько светлое. Что-то чистое. Что-то, что побудит вспомнить, кто он есть на самом деле в тот момент, когда эта черная смола вечной мерзлоты и смерти, отравляющая его жизнь, почти похоронит его в себе. Что в его жизнь ворвется Гермиона Грейнджер. — Что ты натворил, Малфой? Драко вздрогнул от того, как Пэнси резко села на постели, и замер под пронзительным взглядом голубых глаз, что прямо сейчас прожигали его насквозь. Черт, кажется, он настолько расслабился, что даже не подумал о том, чтобы выстроить щит в своем сознании, как делал всегда, находясь в Мэноре. Возможно, он думал слишком громко, раз даже Паркинсон, которая никогда в жизни не лезла в его голову просто так, сейчас со скоростью Хогвартс-экспресса буквально напролом шла среди закоулков его памяти. И судя по всему, увиденные сцены с Грейнджер привели ее в состояние мощнейшего шока, потому что она не шевелясь сидела напротив него и тяжело дышала, прислонив ладонь к грудной клетке. Она еле слышно выдохнула, когда он, наконец взяв себя в руки, с силой вытолкнул ее из своего сознания и быстро выстроил щит, закрывающий ей доступ к воспоминаниям, и, закусив мелко дрожащую нижнюю губу, бесцветно прошептала: — Что ты наделал, Драко? Примечания: * Она чувствует, что всё хорошо, Поэтому она не закрывает глаза. Она улыбается и отвечает, Но, кажется, это ничего не значит. Я заблудился среди своих грязных мыслей, И что-то мне подсказывает, что я тот, кого поймали. ** Элизабет Кюблер‑Росс (1926–2004) написала книгу «О смерти и умирании» в 1969 году, впервые сформулировав в ней пять стадий горя: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Каждой из стадий посвящена отдельная глава книги. С тех пор на основе этой схемы были написаны тысячи научных работ, применявших ее к самым разным ситуациям: от организации работы хосписов до корпоративного управления. Кюблер‑Росс исследовала тему смерти и умирания в самом широком смысле, высказывая идеи о том, как важно для умирающего не быть в одиночестве на последнем, но таком важном этапе жизни; как помочь пациентам смириться с диагнозом; и как поддержать тех, кто о них заботится — медицинский персонал и семьи. *** Есть реально существующая легенда о Пеле и ее влюбленности в простого смертного, но я самовольно переделала эту историю на свой лад, чтобы она чуть лучше подходила «Опиуму».