Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

Облачков белых в небе проносится вдаль череда, Покрывают поля снова марта цветы золотые... Азирафаэль осознает всю тяжесть и неудобство своего положения, когда цепи начинают растягивать в стороны его крылья и руки. В плечевых суставах нарастает напряжение, ноги едва касаются земли, и стоять неудобно, неестественно вывернутые крылья болят... но именно нагота причиняет ему наибольший дискомфорт. Она вынуждает ангела чувствовать себя слабым, беспомощным и неполноценным — так бывает в странных тяжелых снах, которые иногда снятся людям. Очутившись в таком сне, ты чаще всего оказываешься в каком-то многолюдном месте и в какой-то момент вдруг со стыдом понимаешь, что вся одежда исчезла. Едва ли стоит винить в этом себя, но ангелу кажется, что это как раз похожий давящий сон, в котором он раздет, потому что покорно отдается в лапы бывшему отцу Адама. ...Под ногою нарциссы, и лиственниц кисти густые… Все в порядке, пытается убедить он себя. Все будет хорошо. Они с Кроули всегда выходили сухими из воды. Никогда не сдавались, с честью находили выход из любых ситуаций. Иногда получалось не сразу — но дорогу осилит идущий. В конце концов, терпение — это добродетель. И стойкость — добродетель. Будет больно, но придется потерпеть, это малая плата за то, чтобы избавить Кроули от страданий. ...Чуть качнулись от лапок снующего рядом дрозда... Огорчает лишь то, что он снова не чувствует своей благодати. Он ангел, чья эфирная сущность заперта в уязвимом и слабом человеческом теле, отлученная, отрезанная от нее. Чувствовать свою уязвимость очень неприятно, но ничего не поделаешь. Бриз на крыльях своих утром тонкий несёт аромат, Аромат свежих листьев, и трав, и земли из-под плуга... Руки в кандалах вытягиваются еще выше, плечевые мышцы напрягаются сильнее, мешая стоять. По лицу струится пот. О вежливом разговоре, похоже, не может быть и речи, поэтому он ничего не говорит. ...Птицы рады Весну встретить песней — она их подруга, Скачут с ветки на ветку, в деревьях дрожащих кружат... Перед внутренним взором ангела солнечная весна в Оксфорде почти 150 лет назад. Стихи помогают не смотреть на огненную плеть, которую Сатана держит в руке. ...Наполняет леса гул весны, и журчанье, и свист... Он не смотрит на плеть. Он не думает об огоньках пламени, перебегающих с цепи на цепь. Он не хочет знать, что на каждом из звеньев адского хлыста — острый шип. Конечно, он не собирается представлять, как каждый удар будет ощущаться на его обнаженной коже... ...На колючем кустарнике роза зарделась бутоном... — Слегка разомнемся, — говорит Сатана, обращаясь к Кроули, словно профессор, читающий лекцию для студенческой аудитории. — Это очень действенный способ, чтобы высказать друг другу все накопившиеся разочарования. — Нгк, — отвечает Кроули. ...роза зарделась бутоном... Азирафаэль слышит все это и стискивает зубы. Он знает, что бывший босс Кроули не знает жалости. Его бесполезно молить о пощаде. Но, может быть, если у него получится удерживать внимание Сатаны на себе достаточно долго, Ему в конце концов это наскучит? Терпение никогда не было добродетелью Люцифера. Может быть, когда все Его накопившиеся разочарования выплеснутся наружу, Он потеряет интерес к пыткам и боли? Азирафаэль собирается с духом и изо всех ангельских сил сосредотачивается на поэзии, надеясь, что она поможет ему все это пережить. ...Крокус — пламя луны, задрожавшее светом бездонным... Плеть свистит в воздухе. Вспышка ослепительной боли пронзает тело, словно белое марево. Все мысли вылетают из головы. Как это неизящно! Как грубо!.. Азирафаэль стряхивает боль с себя, как прошлогодние налоговые отчеты — в корзину для бумаг. ...Опоясан кольцом, где сверкает звездой аметист... Второй удар раскаленной плети огнем лижет его бок. Ангел стискивает зубы и думает о чеках налоговой инспекции, которые тоже пора выкинуть. ...А платан той сосне... Плеть свистит в воздухе, вгрызаясь в мягкую плоть. Тело дергается, но он не издает ни звука. Он чувствует, как что-то мокрое бежит по пояснице. ...что-то хочет любовно шепнуть... Воспоминание о колледже Магдалины осыпается осколками витража. Он идет по зеленой тропинке посреди благословенной оксфордской весны. Каждый новый удар огненной плети разбивает иллюзию на цветные стеклышки с острыми гранями. ...шелестя и смеясь, и взлетая зелёной мантильей... Трава в парке рядом с колледжем Магдалины пахнет кровью. ...Тёмный вырез дупла вяза радугой вдруг осветили... Новая боль жгуче вспыхивает под веками. Никуда не девается старая. Она громоздится все выше и выше, как Вавилонская башня. ...яркий вяхиря зоб... Перед глазами Азирафаэля плывут темные пятна. Если бы не цепи и кандалы на запястьях, он бы уже не стоял на ногах. ...и его серебристая грудь... Он не издает ни звука. Он не хочет, чтобы Кроули слышал, как ему больно. ...Как же сладостна жизнь! Хотя знаю, конец недалёк... Кроули... наблюдает за ним. ...Вскоре громом и градом зима принесёт нам бураны... О Боже, Кроули же и правда здесь... Бедный мальчик, представить невозможно, что он сейчас чувствует. Хлыст снова свистит и падает вниз, вгрызаясь в растерзанную спину. Азирафаэля пронзает чувство вины. Он не может вспомнить следующую строфу. Он может думать только о Кроули, которого Люцифер вынудил беспомощно смотреть на все это. Ангел забывается и стонет от боли при следующем ударе — и тут же ненавидит себя за свою слабость. Кроули, должно быть, услышал! Он кусает губы, удерживая в горле крик. Плеть снова хлещет в воздухе, опускаясь на спину жестоким укусом. Он так сильно кусает губу, что та начинает кровоточить, но это помогает, и он не издает ни звука. Соберись, хватит себя жалеть, какой эгоизм!.. Кроули сейчас хуже во сто крат!.. Ангел пробует представить себе, каково бы ему было, если бы они поменялись местами — и понимает, что получил лучшую часть сделки. Он не смог бы смотреть, как Кроули причиняют боль. Он вызвался спасти его и получил, что хотел. А Кроули — нет. Струйки пота ползут по лицу, смешиваясь с кровью из искусанных губ. Ангел украдкой пытается повернуть голову, чтобы посмотреть, где же Кроули; чтобы ободряюще взглянуть ему в глаза и показать, как ему жаль, но тело не слушается. Кроули нигде не видно, спереди его нет, значит, он стоит прямо за его спиной. Вероятно, он там нарочно — оттуда лучше всего видно, как его ангела полосуют в клочья. Плечи Азирафаэля вздрагивают — он пытается подавить всхлип. Хлыст свистит, рассекая воздух. Цепи с шипами рвут припухшие рубцы, полосуют свежие раны, нанесенные предыдущими ударами. Белая пелена чистого пламени вновь застилает глаза, на спине расцветает огонь, кровь струится из глубоких порезов. И откуда-то из глубины горла вырывается постыдный крик. Он прокатывается через разомкнутые окровавленные губы, бьется и затихает отчаянным болезненным эхом между зеркалами... Он ненавидит себя за свою слабость. Он должен молчать. Думая о том, что же заставило его нарушить молчание — собственная ли боль, или чувство глубокой жалости к Кроули, который все видит, но ничем не может ему помочь,— Азирафаэль слышит сдавленный всхлип позади себя, и это наполняет его сердце невыразимой скорбью. Он зажмуривает мокрые глаза и стискивает зубы, чтобы больше не издать ни звука. Ни писка. Ни слова мольбы, ни малейшей просьбы о милосердии. Больше никогда, пока он помнит себя в этом теле. Он должен держаться ради Кроули. Боль воет снаружи, свистит в ушах, разрывает его изнутри — он загоняет ее внутрь под сердце; туда, где Кроули не увидит, насколько она велика. Люцифер сказал, что это только разминка. О Господи, он и впрямь непростительно размяк. Ты же сам этого хотел, напоминает он себе. Уж лучше пусть он пытает тебя, чем дорвется до Кроули. Если бы Кроули не пришлось смотреть, все было бы тип-топ. Но другого пути нет — ты должен быть сильным. Быть сильным. Быть... Свистящий удар вновь глубоко рассекает спину. Ангел выгибается в нестерпимой муке, из последних сил глотая свой крик. Боль разделывает его тело, клокочет и кипит, готовая вырваться воплем из горла, как пар из кипящего чайника. Все же он успевает удержать себя и вовремя закусить ее на выдохе. Он рвано дышит, судорожно сглатывает обжигающий свинцовый комок, который проваливается прямо в желудок. ...сильным... Он зажмуривается изо всех сил и опять пытается призвать в сознание солнечные блики, тропинку, воспоминания об оксфордской весне. Неважно, что он не может вспомнить, что там было дальше в стихотворении. Он может начать его сначала. ...Облачков белых... в небе.. проносится... вдаль... череда... Сейчас боль ворочается внутри него, напоминая тяжелые шары. Не думая, он хватает ртом воздух, глотает спазмы один за другим. Он не думает о себе, он больше не думает о Кроули. Он знает, что сломается, если вспомнит его. Вместо этого он сосредотачивается на буквах, складывающихся в знакомые слова, и повторяет их снова и снова. Сколько времени уже прошло?.. Сколько часов, дней, месяцев?.. ...Крокус — пламя луны, задрожавшее светом бездонным, Опоясан кольцом, где сверкает звездой аметист... Проглоченная боль заполняет его внутренности, давит на них, как свинцовый шар. Шутка не удалась... упала, как свинцовый шар... откуда взялось это нелепое выражение? Парк перед колледжем Магдалины неуловимо сменяется другим знакомым садом. Может быть, в нем тогда тоже была весна, кто знает? Ведь весна — это метафора всех новых начинаний. Он слышит голос Сатаны, который обращается к Кроули, но не понимает ни слова. Слова сливаются в невнятный гул, их смысл ускользает от него, кровь молотом стучит в висках — он словно тонет в расплавленном металле. Но затем Кроули отвечает что-то короткое, резкое, односложное. Боже Всевышняя, как же он любит слушать этот голос!.. А платан той сосне что-то хочет любовно шепнуть, Шелестя и смеясь, и взлетая зелёной мантильей... А потом плеть хлещет его по крыльям. Его спина выгибается в агонии. Крылья судорожно бьются, готовые вывернуться из суставов, но их цепко удерживают зачарованные путы. Боль клокочет в горле, грозит выплеснуться через рот, отдавая желчью. ...Под ногами нарциссы... Он ломается, словно цветок под ногой. Он больше не может. Сквозь кровавый туман он представляет свою боль в виде нейтронной звезды. Она переливается и пульсирует у него на языке, скрываясь за истерзанными губами. Ангел сжимает ее в челюстях, чувствуя ее биение. Если она аннигилирует, то только вместе с ним. Такие звезды когда-то создавал Кроули. ...кисти густые чуть качнулись... от лапок снующего рядом... ...снующего рядом... ...снующего... ...рядом... Хлыст падает снова и снова, смазывая удары в один жуткий нескончаемый миг, длящийся целую вечность. Ангел бьется в нестерпимой муке. ...Бриз на крыльях своих... утром тонкий... несёт... аромат... Звезда во рту расширяется, цепляет колючками нервы, связки, сухожилия; переливается в сосудах, бежит по сердцу, переплетается и тянется далеко в кончики крыльев и пальцы ног. Он сам становится звездой, автономной центростремительной структурой, которую разгоняет ударами нечеловеческая центробежная сила. Звезда мерцает, пульсирует болью в ритме его дико бьющегося сердца, кровь брызжет фонтанчиками из ран с каждым новым ударом. Сознание угасает, возвращается, затухает снова; ангел полуобморочно думает, что теперь точно похож на пирог с расплавленным шоколадом, приготовленный в жерле вулкана. Удивительно, но ему становится чуточку легче. Боль больше не пытается пробиться наружу сквозь окровавленные губы. Она тяжко кружит голову, заполняет его до краев, притупляется... и, наконец, как свинцовый шарик, тянет его за собой вниз. Он безвольно обвисает в кандалах, даже не замечая, как слабое человеческое тело отключается и предает его. Голова Азирафаэля бессильно клонится на грудь. Сквозь кровавый туман он видит невесомые белые перья из собственных истерзанных крыльев у своих ног... В полузабытьи он отмечает про себя, что он почти выдержал, он молодец. Кроули не станет волноваться — у ангела больше нет сил кричать. Но потом боль находит другой коварный способ выплеснуться наружу — Азирафаэль чувствует, как на глаза неожиданно наворачиваются горячие слезы. Они чертят по щекам стремительные дорожки, щиплют искусанные губы, капают вниз и вдребезги разбиваются звездочками на окровавленных перьях, припорошивших бесчисленные зеркала... ...Вот и жавронок быстро взлетел... из тиши... луговой... Его крылья вздрагивают с каждым ударом, но цепи, удерживающие их растянутыми, крепко держат в жестоком захвате. Азирафаэль считает, что Сатана играет нечестно. Он метит ангельские крылья его же собственной кровью — они больше не белые. Он теряет перья, теряет их нетронутую чистоту... точно так же, как недавно потерял свою ангельскую сущность, когда его пленили и отлучили от благодати... Он всхлипывает и глотает слезы — он никчемный ангел, ни на что не способный; неспособный ни перед чем устоять, неспособный быть сильным и облегчить задачу Кроули... ...Разорвав сеть росы, и тончайшую... нить... паутины... Слезы продолжают капать — горячие, горькие.

***

Какое-то время Кроули держался. Он слишком хорошо понимал, что ему нельзя подарить Люциферу новый повод для истязаний Азирафаэля: если бы его бывший босс увидел, что лучшему демону Ада невыносимо смотреть на экзекуцию, потому что он переживает за ангела, у Сатаны могли бы возникнуть идеи и пострашнее порки. Кроули ни в коем случае не собирался этого допустить, поэтому он сделал безразличное лицо и даже немного расслабился в цепях, всем своим телом и видом намекая бывшему боссу: «Видишь? Мне это совершенно безразлично, ни о ком я не забочусь, и вообще делайте что хотите, потому что мне на вас наплевать». Выдержка Кроули изменила ему через пять или шесть секунд после того, как Сатана взялся за хлыст. В Аду об этом хлысте ходили легенды. Некоторые утверждали, что это был не просто хлыст, а настоящая живая сущность (по слухам, какой-то несчастный низший демон, которому не повезло оказаться в ненужном месте в ненужное время и которого Люцифер поймал и заключил в ловушку, придав ей облик плети). Некоторые перешептывались, что рукоять хлыста выточена из ангельской кости, а шипы на концах трех цепей — из острых зубов Цербера. Любой, кто имел (не)удовольствие познакомиться с плетью поближе, впоследствии вспоминал свой опыт и с ужасом и содроганием говорил, что это чертовски больно... чертовски, чертовски больно, черт возьми... О ангел... о ангел... о ангел... Все эти отрывочные сведения и слухи вихрем пронеслись у Кроули в голове, когда Сатана взялся за плеть и вновь обратился к нему. — Слегка разомнемся, — сказал он. — Это очень действенный способ, чтобы высказать друг другу все накопившиеся разочарования. И Кроули осенило — Сатана знал обо всем. Конечно, он знал. Неслучайным было его место рядом с Люцифером, и даже особая тональность голоса Сатаны — выражаясь метафорически, Кроули сидел в ложе, и перед ним разворачивалось представление, которое Сатана выдумал и предназначил сыграть только для него одного. — Нгк, — хмыкнул Кроули. Люцифер отвернулся от него и вновь повернулся к беззащитному ангелу. В его взгляде затанцевал опасный огонек. Сердце Кроули упало — он понял, что наихудшие предположения начинают сбываться и становиться явью. Вот ублюдок бессердечный! Адский кровавый бык! Минотавр недоделанный!.. Что по-настоящему нужно Люциферу, зачем ему весь этот пафос и драма? Для чего он вынудил его смотреть на то, как мучается ангел?.. А Небеса тоже хороши!.. Кроули зашипел и начал яростно извиваться в цепях, прикидывая, получится ли у его змеиной формы обмануть наложенные чары, если попытаться сменить воплощение. Но кандалы крепко держали его запястья и не позволяли провернуть ничего такого. Он замер, услышав первый щелчок хлыста — и словно в замедленной съемке увидел, как огненные цепи соприкасаются с обнаженной кожей. Первый же их удар рассек ее, как спелую вишню, и из глубокого пореза брызнул алый сок. Только это был не сок. Кроули стиснул зубы. о ангел... о ангел... о ангел... Второй удар. Еще сильнее, чем первый. Азирафаэль не издал ни звука. Кроули видел, как под этим хлыстом древние могучие демоны выли от боли. Демоны Ада... но не его ангел. Странная смесь любви, сострадания, гордости и вины захлестнула непокорное сердце Кроули. о ангел... Хлыст продолжал свистеть в воздухе, осыпая ангела страшными ударами. Азирафаэль молчал. Кроули хотелось зажмурить глаза и заткнуть уши. Он не мог смотреть на то, как Сатана пытает его ангела; он не хотел видеть, как его спину насилует адский хлыст, превращая нежную кожу в бесформенный кусок израненного мяса. Он не хотел... но ему нужно было делать вид, как будто ничего не происходит; как будто перед ним не случается ничего из ряда вон выходящего; как будто ему все равно, все равно, все равно... Он не мог отвести взгляда. Он моргал при каждом ударе хлыста, но не закрывал глаза. Он пристально наблюдал за горделивой стойкостью Азирафаэля, считая каждую упавшую каплю его крови, отмечая каждую невольную дрожь, которая пробегала по его распростертому телу. Он не мог отвести взгляда, он чувствовал себя обязанным наблюдать. Это было единственное, чем он мог помочь, выразив свое сострадание; единственный способ пропустить весь этот ужас через себя и опосредованно получить свою долю наказания. Кровь струйками бежала из ран по изгибам тела Азирафаэля, собиралась в ложбинку ниже талии, стекала вниз по бедрам и пояснице... Это было так неправильно, так неуместно, а еще затрагивало что-то очень-очень личное — Сатана мог видеть все то же самое, но на это у него не было никакого морального права. Владыка Преисподней не должен был видеть его ангела вот таким. Все это было отвратительно, изощренно и мучительно больно. Каждый новый удар снова и снова располосовывал сердце Кроули. Его переполняли ужасающие, поистине змеиные злоба и ярость, и он отчаянно хотел сделать хоть что-нибудь, потому что его бездействие было страшнее смерти... но он не мог. Все и сразу, слишком много всего... У него дрожали руки, он не мог заставить себя вздохнуть полной грудью. Отчаянно колотилось сердце — точь-в-точь как птица, которая в исступлении бьется, пытаясь вырваться из тесной клетки. Он весь обратился в слух, ловя малейшие изменения в дыхании Азирафаэля. Свист плети ускорился, снизил тональность и загудел в ушах, напоминая рев огня. Так гудело адское пламя. Он видел его в огоньках, бегущих по цепям; видел оранжевое зарево, которое взметнулось в окнах и облизало древние страницы... Пламя танцевало на плети, танцевало в глазах Люцифера, танцевало в книжном магазине... и реальность разошлась надвое, и Кроули ощутил себя в двух местах одновременно. Перед ним горел книжный магазин, а он стоял в самом его сердце, беспомощный, отчаявшийся, потерявший Азирафаэля... И тут он услышал крик. Душераздирающий крик, наполненный болью и невыразимой тоской. Горящий магазин исчез, но другой кошмар остался. Это кричал Азирафаэль! Его бесконечно отважный ангел, которому нестерпимо больно!.. О, как же Кроули жалел, что не смог его переубедить, не сумел переговорить!.. Ангел, должно быть, уже пожалел о содеянном и сам раскаивается в своем благородном порыве, который завел его так далеко и безвозвратно... Ему нельзя было давать возможность вызываться добровольцем вместо Кроули. Он слишком поздно это понял. Арбалетная стрела шевельнулась, и Кроули всхлипнул, переполненный ужасающим чувством вины. Он не увидел, как Сатана бросил на него взгляд и улыбнулся. Эхо крика отражалось от зеркал, звенело в голове. Кроули с ужасом ожидал услышать новый, обмирая от невозможности помочь, отвлечь, спасти... но пытка длилась, а ангел молчал. Жестокая плеть свистела в воздухе, рассекая плоть; в воздух взлетали мелкие брызги крови, но больше ангел не проронил ни звука. Колени Азирафаэля подогнулись, но он все еще был в сознании и даже слабо шевельнул головой. Кроули задрожал, гадая, хорошо это или плохо — или, скорее, плохо это или еще хуже. Какая-то часть его сознания отметила этот поворот головы как невероятно трогательный и смелый жест неповиновения своему мучителю. Кроули хотел бы быть таким же стойким и упрямым, но чувствовал себя только невероятно испуганным, маленьким и беспомощным. О ангел... ангел мой... ах, Азирафаэль!.. Внезапно он снова ощутил на себе бездонный взгляд Сатаны, в котором плясали всполохи адского пламени. — Смотри, как чудесно! — Сатана улыбнулся ему, как будто говорил о прекрасной игре в крокет. — Очень медитативно, не правда ли? — Он протянул ему плеть, обагренную кровью Азирафаэля, и повелительно спросил: — Хочешь ударить? Кроули застыл. Он смотрел на рукоять, не понимая вопроса. Конечно, это какая-то очередная извращенная шутка. — Да или нет? — требовательно вопросил Люцифер, ожидал ответа. — Нет! — бросил Кроули, внутренне содрогаясь от одной этой мысли. Сатана пожал плечами. — Ты жалок, Кроули. Придется все делать самому, как всегда. За ужасную долю секунды до того, как плеть упала в следующий раз, он понял, куда метит Сатана. Он хотел закричать, предупредить... но не смог, слова застряли в горле. О, белые крылья Азирафаэля!.. Под его чуткими пальцами они вздрагивали и замирали от наслаждения. Кроули запоминал наизусть все тайные чувствительные места, разведывал, ласкал их и гладил, вжимаясь ладонями в нежную белизну... теперь же ангельские крылья были обагрены кровью, они сотрясались и дрожали от боли, а хлыст Сатаны не останавливался ни на миг и продолжал вершить свое черное дело, ломая, выдирая, полосуя, круша... Кроули наблюдал, как вырванные перья мягко и спокойно взлетают за плетью вверх, по инерции рассекая воздух. Они падали, словно в замедленной съемке, как лепестки вишни весной. Как большие мягкие снежинки в один из немногих тихих зимних дней, когда за окном ленивой лавиной движется снег, а снежинки танцуют в воздухе и шепчут прохожим свои волшебные тайные сказки. Есть что-то врожденно грациозное в замедленном падении пера. Ангельские перья, парящие на ветру, обладают еще большим изяществом: наблюдая за их полетом, любому мудрецу удалось бы постигнуть дзен... Но эти перья, изломанные и окровавленные, дрейфовали в бесконечном пространстве между зеркал, как снег на бойне. Кроули не принял плеть из рук Сатаны, и теперь ему оставалось лишь гадать, что бы с ними стало, если бы он сказал «да». Из патовых ситуаций выхода быть не может — это была ловушка, расставленная специально для того, чтобы заставить его чувствовать себя еще более виноватым. Он знал, что любое его решение в итоге обернется против него... Но, может быть... если бы он принял хлыст... может быть, ему бы удалось хитростью пощадить Азирафаэля и хотя бы немного облегчить его страдания? О ангел... ангел мой… В изобретательности Люциферу не откажешь — какая эффективная стратегия подавления воли!.. Он не мог протянуть руку за хлыстом. Он знал, что не осмелится. Он не сможет заставить себя причинить боль своему ангелу. Но теперь Азирафаэля истязал сам Сатана, и это было намного хуже. Может быть, если бы Кроули переломил себя и согласился, то мог бы наносить удары медленнее, дать Азирафаэлю хоть какую-то передышку... Теперь же он не получит никакой... Ангел безвольно висел в кандалах, а его крылья продолжали дрожать и подергиваться от жестоких ударов. Педантичностью Люцифер мог поспорить даже со Всевышней: он начал бить с основания и теперь методично продвигался к кончикам крыльев. Удар влево, удар вправо, снова влево, и снова вправо, вырывая и ломая поврежденные перья, пока на них не осталось ни единого белого пятна. Кроули надеялся, что на этом все и закончится, он считал каждый дюйм этого медленного, мучительного продвижения...

***

Кроули не дышит — он замечает дрожащую искорку. Маленький блик отраженного света падает на землю, точно дождевая капля глубокой ночью. В ней отражается свет из окна одного книжного магазина... О... о ангел... Это слезинка. Азирафаэль плачет. Кроули хочется вырвать проклятый хлыст из рук Сатаны и развеять его в пыль до молекул и атомов. Он не прочь сделать что-нибудь гадкое и с самим Сатаной. Воображение — забавная штука, которая может сделать невозможное ярким, как кинофильм. Но все это потом — сначала ему нужно обнять и утешить своего ангела, исцелить и зацеловать его каждую ужасную рану. Это было бы чудесно... если бы и его не отлучили от возможности творить чудеса. Большое спасибо тебе, воображение, теперь он тоже плачет. Ломается последнее невредимое перо. Плеть делает паузу. Неужели все кончено? Губы Кроули складываются в слова, которые он все это время твердит про себя, но так и не произносит вслух. Достаточно. Пожалуйста, хватит. Хлыст опускается снова. Ангел роняет слезы. Прошу, пощадите!.. Снова удар! Ничего не кончено. Хлыст снова подбирается к лопаткам. Должно быть, крыльям, лишенным перьев наживо, и так уже очень больно, а теперь эта боль становится еще резче, еще нестерпимей... Все тело Азирафаэля дрожит как осиновый лист. Слез больше нет, остались только болезненные вздохи: едва уловимые тихие стоны на выдохе, почти неразличимые сквозь свист хлыста и звон цепей. Кроули кажется, что каждый стон Азирафаэля втыкает булавку ему в сердце. Такое ощущение, что прошли века. Это даже хуже, чем весь гребаный четырнадцатый век. Это даже хуже, чем весь гребаный четырнадцатый век, закольцованный и прожитый трижды. Ангел больше не стонет и не дрожит — кажется, он все-таки теряет сознание. Люцифер опускает плеть, смотрит на Кроули и улыбается: — Изумительно, не правда ли? Надеюсь, вы двое провели время так же невероятно, как и я. А теперь мне пора, надо идти проверить всех остальных, Зло не спит, Ад не дремлет... Ты прекрасно знаешь наши порядки. Поскучайте тут без меня, я ненадолго и скоро вернусь. Он идет к двери в стене и, перед тем как скрыться за ней, небрежно щелкает пальцами. Цепи исчезают, и Кроули летит наземь, не чуя под собой ног. Впрочем, ему удается сравнительно удачно приземлиться на четвереньки. Азирафаэль просто падает вниз лицом в лужу собственной крови. Потревоженные его падением облачка легких перышек взмывают над ним невесомыми пушинками одуванчика. Это было бы даже красиво... если бы не было так жутко. Они разлетаются по всему помещению и парят в зеркалах как снежинки, гонимые потоками воздуха. Кроули бросается к нему, широко раскрыв безумные, дикие глаза. — Азирафаэль!.. Ангел не отвечает.