Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

Время мало что значит, потому что здесь его нельзя измерить. Секунды скачут туда-сюда между зеркалами, часы тянутся бесконечно долго - или наоборот бегут слишком быстро, как им заблагорассудится. Время измеряется только болезненным дыханием и успокаивающим шепотом, едва слышными стонами и нежностью прикосновений. Когда дверь открывается снова, обоим кажется, что еще слишком рано. У Сатаны не хватает совести как-нибудь зловеще и устрашающе обставить свое неожиданное появление. Он непринужденно заходит к ним в своем дорогом костюме, как корпоративный служащий, собирающийся на работу утром в начале рабочей недели. Кроули садится прямее, но не хочет отпускать Азирафаэля, лежащего на черных крыльях. Азирафаэль приподнимается сам. Его ведет в сторону, но он хватается за Кроули и с его помощью садится, удерживая равновесие. Свежим ранам нужен покой, они еще не начали затягиваться, но время отдыха уже истекло. На зеркала снова капает кровь, ангел прячет боль за стиснутыми зубами и спокойно и ровно поднимает глаза, встречая взгляд Сатаны. «Мой отважный ангел...» — печально думает Кроули. Азирафаэля хорошо бы отправить куда-нибудь подальше, чтобы защитить от жестокого будущего... Кроули криво ухмыляется, встает на ноги и делает два шага навстречу. — Моя очередь. Сатана насмешливо улыбается. — Как ты нетерпелив, мой дорогой. Боюсь тебя разочаровывать, но я с ним еще не закончил. По мановению руки цепи набрасываются на Кроули и тянут его обратно к стене, в ненавистное беспомощное положение, а Азирафаэля увлекают вперед в центр зала. За ним тянется кровавый след; крылья волочатся по полу. Ангел дрожит, но не сопротивляется, а цепи снова обвивают крылья и растягивают их во всю длину. Кроули, в свою очередь, в ужасе замирает на несколько секунд, а затем начинает яростно извиваться в цепях. Он выкручивает и сгибает руки под невозможными углами, пытаясь освободиться от пут. — ДА ПОШЕЛ ТЫ! — орет он. — Пошел ты, пошел ты, пошел ты! Ты боишься, что ли? Да, ты, должно быть, боишься, что тебя будут дразнить за то, что ты ужасный отец! Это я был рядом с твоим ребенком, когда он рос, а ты — нет! Ну, технически это был не твой ребенок, но я-то думал, что твой! Я пел ему колыбельные!.. Я каждый день был с ним рядом, пока он не вырос!.. А где все это время был ты?! Где ты был эти одиннадцать лет?! Не надейся, что он будет слушаться тебя, потому что у него твои гены или что-то в этом роде — боюсь тебя разочаровывать, это так не работает!.. Сатана спокойно поворачивает голову к Кроули. Его взглядом можно заморозить адское пламя (и даже всю Преисподнюю) на девять кругов в глубину. — ЗАКРОЙ. РОТ. Кроули безумно щерится ему в лицо, чувствуя, что у него наконец-то появился шанс перетянуть внимание с ангела на себя. — Закрыть?! Не хочу! Хочу прочитать тебе лекцию о воспитании детей! Надо было сделать это давным-давно, может быть, тогда ты сыграл бы роль отца как надо, а не закончил ее полным провалом! Азирафаэль стонет. — Кроули... Люцифер оставляет его и подходит к беспомощному демону, его демоническая форма проступает сквозь человеческое обличье, рогатая корона пылает адским огнем. Кроули облизывает пересохшие губы. Мысли разбегаются под угрожающим взглядом Сатаны, как стадо оленей после выстрела, но он отважно берет себя в руки и продолжает гнуть свою линию. — Индивидуальный подход — вот самая правильная стратегия! Нужно с первого дня относиться к своему ребенку как к личности, и неважно, есть у тебя опыт или нет!.. Вот отправная точка в воспитании! — Я не давал тебе слова, — ледяным тоном произносит Сатана. «Вовремя же ты спохватился заткнуть мне рот», — насмешливо думает Кроули, потому что трудно придумать, что ответить, когда воплощенное олицетворение зла смотрит тебе прямо в душу. Он бы высказал Сатане и это, но Люцифер хватает его за подбородок и впивается пальцами в губы. Когти на них увеличиваются, превращаясь в острые крючья; они растут, пронзая кожу и плоть. Кроули мычит от боли — его губы плотно зашиты отросшими когтями Сатаны. Тот обрывает их рост небрежным чудом и вытаскивает из кармана маленькую пилочку для ногтей, чтобы привести в порядок маникюр. Кроули барахтается в цепях. Кровь из проткнутых губ стекает по подбородку, слезы текут по щекам. Сатана тщательно полирует свои острые ногти и приветливо кивает Азирафаэлю. — Небольшая заминка. Теперь, когда все улажено, на чем мы с вами остановились? Ах да, я же не закончил. Цепи разворачивают ангела, чтобы на сей раз он оказался лицом к лицу с Кроули. Азирафаэль поднимает глаза и потрясенно ахает при виде проколотых, окровавленных губ своего друга, но тут же смотрит выше, прямо ему в глаза: взгляд Кроули перехватывает ангельский взгляд, уводя его прочь от жестокого зрелища, окуная в водовороты теплого золота. Две пары глаз встречаются взглядами посередине, и слова больше не нужны. Ангел и демон чувствуют свой страх друг за друга. Взаимопомощь. Печаль. Поддержку. Они всегда друг за друга. Уголки губ чуть приподнимаются, смягчая горе, сглаживая беспомощность. Я здесь, я рядом. Я с тобой. Кроули больше не сопротивляется. Он знает, что это бесполезно, поэтому просто молчит и удерживает взгляд Азирафаэля — так гораздо легче. Это единственный способ, которым он может поддержать ангела, позволяя своим глазам говорить громче, чем сказали бы зашитые губы. Но это также налагает ответственность и жесткий самоконтроль. Он не может дать Азирафаэлю понять, как безумно боится за него; не может показать, что каждая капля упавшей крови прожигает его сердце не хуже расплавленной лавы из жерла вулкана. Он проводит языком по сатанинским крючьям во рту, разодранный рот саднит и тут же заново наполняется кровью. Кроули был бы рад отвлечься на свою боль, но у него не выходит. Его неудобства смехотворны по сравнению с тем испытанием, которое предстоит Азирафаэлю. Жаль, что он не может впитать его боль, как губка, и забрать всю ее себе... Азирафаэль печально улыбается — он все понимает. Для Азирафаэля не существует иной реальности, кроме этих золотых глаз. Даже поэзия проигрывает с возможностью увидеть любовь во взгляде и послать глазами собственную через пространство, которое их разделяет. Но где-то в глубине ангельского сознания зарождается и дрожит крохотная мысль, свернувшаяся в клубок, как маленький испуганный зверек. Все может оборваться в любой момент. Может стать больно. Может стать нестерпимо. Это плохо. Все и так болит, и обязательно будет болеть еще хуже. Что это? Непонятно... Он улавливает какое-то движение на своей стороне и вздрагивает, предвосхищая новые мучения. Что заставило его насторожиться? Может быть, дуновение тепла, доносящееся оттуда? Он туда не смотрит. Он продолжает смотреть на Кроули. Кто-то нежно и очень осторожно, приглаживает его крылья, совсем как Кроули когда-то. Но эта ласка обманчива и совсем не похожа на прикосновение его демона. Азирафаэль сжимается и испуганно замирает. В карающей руке, наносящей раны, не может быть истинной нежности... Это какое-то новое издевательство. Рука Люцифера легко касается перьев, проводит от кончика одного крыла и через спину доводит до кончика другого. Азирафаэль тяжело дышит, в ушах шумит кровь. И откуда-то слева от него продолжает идти волна жара, как от костра или открытой печи. Обласкав кончик правого крыла, Сатана возвращается обратно, продолжая движение по внутренней стороне. Там перья все еще в основном белые. Он проводит ногтем по груди Азирафаэля, оставляя тонкую царапину. Когда Сатана проходит перед ним, связь с взглядом Кроули на мгновение прерывается. Азирафаэль ничего не может с собой поделать и бросает взгляд в сторону, чтобы посмотреть, откуда исходит жар. Лучше бы он не смотрел. Сатана обходит его по кругу, как стервятник вокруг своей жертвы. Азирафаэль вскидывает отчаянный взгляд и тут же натыкается на взгляд Кроули. Все понятно без слов, Кроули тоже это видел. Пламя отражается в расширенных змеиных глазах. Пламя горящей печи с несколькими раскаленными до оранжево-желтого свечения клеймами. Вот почему они ждут. Заклеймить ангела с помощью чуда — это совсем не то же самое, как сделать это по-настоящему. Азирафаэль начинает молиться. «О Господи, Господи, Господи...» — тщетно взывает он. Нет на свете других слов, способных передать его отчаянную мольбу. Но Она не отвечает. А Кроули не может ответить. — Мы закончили только одну сторону холста, — говорит Сатана, обращаясь к Кроули. — Было бы непрофессионально оставить все как есть, тебе не кажется? Вот почему они стоят лицом к лицу друг к другу — это специально, чтобы Кроули мог все видеть. Танцующее пламя печи отражается в его яростных слезах. Азирафаэль собирает всю свою решимость и вкладывает всю нежность в свой взгляд, пробуя убедить Кроули, что он может испить эту чашу до дна и стойко принять все, что его ожидает. Он даже умудряется убедить себя, что, кажется, выстоит и перед этим испытанием... Ему хватает решимости как раз настолько, чтобы безропотно принять свою участь и примириться с неизбежным... ...как тут же невыносимый жар касается его груди. Тело сотрясается от безумного, страшного рывка боли. Где-то в глубине горла зарождается нечеловеческий крик, который не удержать, как бы ни пробовал. Он вырывается из него, как вода сквозь трещину в плотине. Его швыряет в нее с головой, несет по волнам, поток ломает и крошит стену... Забыв о том, кто он, где он и с кем он, ангел бьется в цепях; в зеркальном зале пахнет горелой плотью. Голосовые связки этого тела не могут выразить, как безумно оно болит. Невыносимая мука нарастает и длится; кажется, проходит несколько дней, хотя вряд ли прошло больше минуты. Агония бездонна, мучительна, всеобъемлюща; ангел не в силах обуздать ужасную боль и кричит, кричит не переставая. Кроули разрывается изнутри от ужасного вопля. Его мысли застыли в ужасе, глаза прикованы к дымку, вьющемуся над раскаленным железом. Наконец Люцифер отнимает ужасное клеймо от ангельской груди. Свечение потускнело до темно-красного, на нежной коже отпечатался отвратительный бурый ожог, к железу прилипли кусочки обугленной плоти. Кроули становится дурно. Он сглатывает подступившую к горлу желчь. Крик Азирафаэля обрывается судорожными нервными всхлипами. Кроули отмирает, мысли возвращаются обрывками. Первая, самая нелепая — о том, что он под страхом развоплощения отныне не возьмет в рот ничего жареного. Вторая мысль заставляет взгляд еще раз метнуться к отвратительной форме сатанинской сигиллы. Враг рода человеческого. Все ясно. Сатана заклеймит ангела всеми титулами, которые отказался принять Адам... Есть еще какие-то другие мысли, но они не могут оформиться в полноценные вопросы. Слова путаются, спотыкаются друг о друга, мешают и карабкаются прочь из головы, их затмевает имя несчастного Азирафаэля. Кроули охватывает безумный ужас, когда он глядит в расфокусированные голубые глаза. Ангел и демон обмениваются лихорадочно блестящими взглядами. В них безмолвная молитва друг к другу и друг за друга. Ее прерывает сверкающее клеймо, прижатое к животу Азирафаэля. Разрушитель царств. Шипение жира не слышно сквозь душераздирающий крик, который выворачивает внутренности ангела наизнанку. Азирафаэль не может дышать, не может думать, не может воспринимать ничего, кроме боли, все его тело содрогается от ее волн. Он идет на дно и тонет под ними. Только когда последняя волна проходит над ним, и железо отрывается от плоти, он может подняться на поверхность, глотая ртом воздух. Глаза Кроули. Устойчивая точка в безумном водовороте. Кроули что-то говорил раньше... пока мог говорить. Придумать что-нибудь... читать стихи... Про весну?.. Была строчка про весну. Ангел не может ее вспомнить. Его захлестывает паника. Неужели он забыл?.. Он лихорадочно вспоминает в уме любое стихотворение, любую простую рифму. Он слышит шаги Сатаны, тот приближается слева. Кроули пел колыбельные... Ангел чувствует лучистое тепло клеймящего железа. Розочка в кружочке, В кармашках — цветочки... Горящий знак прижимается к внутренней стороне его бедра, и он кричит в агонии. Ангел Бездны. Прах, прах, прах... Всем нам увы и ах... «Это о чуме...» — полуобморочно думает он. Вокруг кожных нарывов-«розочек» образуются красные пятна. Больные носили цветы в карманах, чтобы перебить запах гниющей плоти. После смерти тела испепеляли... Ангел и демон ходили среди них, исцеляя до изнеможения, но разве можно закидать камнями океан, чтобы осушить его до дна? Прокаженных было слишком много, а их с Кроули — слишком мало... он снова ищет золотые глаза, но ничего не видит. Он еще что-то говорил... Боль снова хлещет и ревет в нем и вокруг него, молниеносно врываясь в тело на сгибе локтя. Великий зверь, имя которому дракон. Он кричит и корчится, забыв обо всем на свете, безвольно обвисает в цепях, изо всех сил пытаясь продраться сквозь кровавую муть и поднять глаза. Глаза Кроули смотрят с отчаянием и болью... Прости, прости... Кроули пел Уорлоку песенки... вспомнить любую песенку... — Джонни, Джонни? — Что, папа? Простенькая детская песенка... — Ешь конфеты? — Нет, папа. В ней совсем нет ничего зловещего... — Ты уверен? — Нет, папа. — Рот открой свой? — Ха-ха-ха! Он смотрит на несчастный рот Кроули и всхлипывает. Сатана немедленно прижимает новое клеймо. Рыдание переходит в нечеловеческий визг. Князь мира сего. Безбрежная боль затапливает его, как океан. Ему все труднее и труднее выплыть на поверхность, сохранить ясность сознания. Боль — как Великий Потоп; как поднимающаяся вода в Месопотамии, она не щадит никого и поглощает города, мужчин, женщин, детей... Их раздувшиеся тела плавают на волнах.... Смотреть... на Кроули... Кроули недавно что-то сказал Сатане... что-то важное. Азирафаэлю нужно вспомнить... удержаться на волнах... спасательный круг. Что же это было? О чем они говорили? Отец лжи. Ангел хрипит и дергается в путах. Кроули плачет навзрыд, не таясь. Яростные слезы капают с лица, перемешиваясь с кровью из проколотых губ, как красное вино. Они когда-то любили пить его вместе... и говорили... в чем же было дело... дело... в дельфинах?.. Нет, что-то про индивидуальный подход. Право на собственное мнение. Ура, он вспомнил!.. Нужно вспоминать дальше, уцепиться за этот разговор, пока на него не накатит очередная волна боли... Порождение Сатаны. Страшная боль длится вечно. Он ослеп и отупел, и не понимает, кричит ли вообще. Личность. Индивидуальность. Кроули относился так ко всем. Так он общался с ним с самого начала. Как с личностью. Другие ангелы никогда не считали его личностью. Кроули считал. Милый, милый Кроули... Владыка тьмы. Связки сейчас порвутся, они не выдерживают этой муки, голос охрип от крика. Это не голос, это вой раненого зверя... Он просто хочет, чтобы боль прекратилась. Больше не надо. Пожалуйста, не надо больше... Он слышит, как Сатана разговаривает с Кроули, говорит ему что-то, что перекликается с его мыслями. Он заставляет себя сосредоточиться. — Пожалуй, не надо больше, — говорит Люцифер. — Он хочет, чтобы боль прекратилась. Но... при одном условии... ...последнее клеймо. Ты сам пометишь его клеймом Аспида, и мы на этом закончим. В противном случае я готов провести его через все эти муки еще раз. У него еще есть крылья. Там осталось место для титулов моего сына, они ему больше не нужны. Итак, каков твой выбор?.. Ах, прости, ты же не можешь говорить. Тогда кивни… — говорит Сатана и кладет перед Кроули последнее клеймо со знакомым символом извивающейся змеи. На мгновение измученный ангельский разум проясняется. О, как же хочется, чтобы боль прекратилась наконец... Но этот способ не подходит и не подойдет никогда — ведь если Сатана сломает Кроули, заставив друга причинить ему боль... то в Кроули может угаснуть искра добра. Светлое начало в душе демона Преисподней, пробужденное ангелом, дороже Азирафаэлю, чем его собственное тело. Он тяжко приподнимает голову — это усилие стоит ему всех оставшихся сил. Кроули смотрит на своего драгоценного ангела остановившимся взглядом. Тело Азирафаэля испещряют ужасные ожоги, он со своим отличным воображением представляет себе во всех подробностях, как мучительно они болят. Укусить Азирафаэля раскаленным железом, чтобы спасти... Он представляет жар и тяжесть металла в своей руке; представляет тошнотворное шипение клейма, вплавляющегося под кожу и прожигающего податливое тело. Он не может, не может, он трус... Но он должен это сделать... Кроули каменеет изнутри и чувствует, что у него больше не осталось слез... и тут их взгляды пересекаются. — Не смей... — еле слышно хрипит Азирафаэль. — Не трогай... Кроули сотрясают рыдания. Он закрывает глаза и покорно опускает голову, признавая свое поражение. Клеймо Аспида горит перед ним в темноте сквозь зажмуренные веки. Проходит мгновение напряженной тишины. Кроули наконец открывает глаза и смотрит на Люцифера; медленно поворачивает голову из стороны в сторону. Нет. Тень улыбки скользит по губам Азирафаэля. И все начинается снова. Он умирает. Душераздирающий вопль шевелит окровавленные перья на земле и сотрясает зеркала до трещин, когда Сатана принимается педантично выжигать клейма на изувеченных крыльях. На поверхность больше не всплывешь. Боль стремительно тащит Азирафаэля на дно, в свои острые челюсти, разделывая и перемалывая острейшими зубами, напрочь стирая сознание, силы и волю. Он бьется в конвульсиях и кричит, кричит, кричит, сам не осознавая этого. Он не замечает момента, когда крики становятся все слабее и тише и наконец измученно затихают совсем в нестерпимо громкой тишине. Он помнит только адскую боль, блеск металла и какие-то невнятные обрывки мыслей; он безмолвно умоляет отпустить его и позволить ему уйти из этого мира. Он молит Всевышнюю сжалиться и остановить это безумие. Он зовет на помощь Кроули... но Кроули не может его спасти...

***

— Знаете, — задумчиво говорит герцог Масдур небольшой группке почитателей, собравшейся вокруг него. — Мне кажется, я начинаю понимать. Некоторые демоны вокруг них радуются каждый раз, когда раздается пронзительный вопль, другие одобрительно ворчат, когда ангел всхлипывает и удерживается от крика, третьи тяготятся и непонимающе смотрят на невредимого Кроули, наказание которого до сих пор не укладывалось в существующую парадигму. Масдур пристально наблюдает за Кроули всякий раз, когда камеры в зеркальном зале ловят его лицо крупным планом. — Я думаю... — наконец-то медленно произносит он, словно вынося вердикт суда присяжных, — я думаю, что Сатана все-таки пытает его. Понаблюдайте за его лицом. Оно выглядит так, будто его самого пытают. Как будто ему дали какой-то яд — он явно испытывает боль, пока босс развлекается с ангелом. Демоны вокруг него согласно кивают — вполне возможно, что так оно и есть. Вполне правдоподобное объяснение.