Глава 7. Цензура
13 апреля 2021 г., 19:37
В комнате с белыми стенами и потолком светло и уютно. Три маленькие белые камеры на штативах ведут запись, над прозрачным полом летает небольшой дрон с четвертой камерой. Пол комнаты стеклянный и такой прозрачный, что придает обстановке иллюзию зависания в воздухе: если лечь на живот и посмотреть вниз, то можно увидеть помещение на этаж ниже, только помните, что без подготовки туда лучше не смотреть, потому что у вас может сразу же закружиться голова — комната снизу больше похожа на бездонную шахту, в которой все предметы и люди повторяются через одинаково равные промежутки. Это похоже на какой-то хитрый трюк с зеркалами. В дальнем конце комнаты стоит офисный стол с белым эргономичным креслом: в нем сидит очень озабоченный архангел Гавриил в баснословно дорогих наушниках.
Он рассеянно прихлопывает невесть откуда взявшуюся муху и зажимает комбинацию клавиш на гладком современном ноутбуке. Открывается программа для редактирования. Архангел запускает фрагмент аудиозаписи, вслушивается и неодобрительно хмурится.
Когда новая муха принимается жужжать у него под носом, он наконец поднимает голову. Открывается дверь. Вельзевул нерешительно смотрит за порог. Рой адских мух залетает в двери и начинает весело играть друг с другом в догонялки. Гавриил раздраженно откладывает наушники в сторону — работать в такой обстановке все равно невозможно.
Вельзевул меряет взглядом прозрачный пол, потом делает осторожный шажочек на стекло и заходит в архангельский офис.
— Я занят! — протестует Гавриил, хмуро глядя на экран.
Вельзевул закатывает глаза.
— З-з-занят? Вз-з-заимно. — Они, не сговариваясь, бросают взгляд себе под ноги — новая сцена из зеркальной комнаты до боли напоминает «Пьету» Микеланджело. — По эту сторону двери тоже не все з-з-замечательно и гладко, да?
— Я бы удивился, если бы было гладко. Ваш босс капитально все усложняет.
— З-з-знаю, з-з-знаю. Он решил устроить импровиз-з-зацию... — вздыхает Вельзевул, садится за нетронутый стол Гавриила (на столешнице тут же появляются желтоватые пятна неопознанного происхождения) и сокрушенно трет переносицу. — Они все требуют крови Кроули... а босс решил сломать его из-з-знутри... Все эти его игры с соз-з-знанием...
— Эффективные игры, если так посмотреть, — ухмыляется Гавриил. — Довели Кроули до слез!.. Не думал, что когда-нибудь увижу плачущего демона.
Вельзевул усмехается.
— З-з-замолчи. Он не демон... а так. Нечто среднее.
— Может и не демон, но...
— З-з-запрещаю думать об играх раз-з-зума! — угрожающе шипит Вельзевул, наклоняясь к архангелу. Тот шутливо поднимает руки и наигранно улыбается.
— Зачем мне это?
Вельзевул закатывает глаза.
— Игры раз-з-зума эффективны, спору нет, но моя толпа Сниз-з-зу их не оценит и не поймет. Они хотят крови.
— Азирафаэля им было мало?
— Они его почти не з-з-замечают. Они ждут Кроули и его наказ-з-зания. С ними становится все сложнее сладить... все вз-з-зволнованы и очень з-з-злы. Все идет з-з-закономерно, но прямо противоположно тому, чего мы собирались достичь.
— Не мы, а ты. Меня это не интересует. Можете хоть сожрать друг друга заживо, мне все равно.
— Уже жрут.
— Это ваше право.
— Похоже, тебя все устраивает и все з-з-здорово, да? — сардонически тянет Вельзевул. — Ничего такого, з-з-запись хоть в эфир, да? Или все же нужна ценз-з-зура?
Гавриил сжимает кулаки. В воздухе пахнет озоном.
— Из-з-зумительно, — усмехается Вельзевул. — З-з-заметно, что у вас тоже проблемы. Надеюсь, это не та странная идея насчет милосердия?
— Подхватили бы, если бы отдел цензуры показывал все, как есть. Я пока работаю над этим.
— У вас есть отдел ценз-з-зуры? Из-з-зумительно. А где последняя серия? У нас же был договор на прямую трансляцию?
Гавриил ерзает на стуле, отгоняя особенно наглую муху.
— Не с вашим боссом проводить прямую трансляцию... Мы решили снять сериал. И резать материал на серии по полчаса, ну максимум час. У меня еще есть около часа неразобранной записи — кстати, большое спасибо.
Вельзевул с интересом склоняется над экраном ноутбука.
— О, эта часть мне понравилась.
— Мы не можем пропустить ее Наверх.
— Почему?
— Потому что ваш проклятый босс использует свой знаменитый хлыст, по которому его не узнает разве что смертный. Все остальные, особенно кто умеет гуглить изображения или что-то слышал об этом артефакте Преисподней, узнают по нему Сатану, не отходя от экрана. И это выльется, как я уже говорил, в крупный оккультно-эфирный скандал... — Гавриил о чем-то раздумывает. — С лицом проще, я могу наложить маску GDPR, а придумай такую же вескую причину, чтобы размыть инструменты пытки?
— Э-э-э... а что, если подвергнуть ценз-з-зуре кровь и сказать, что рейтинг сериала PG-13?
Вельзевул определенно выставляет его дураком.
— Спасибо за предложение, — говорит он ледяным тоном. — Если все дело в крови, то давай я просто пересниму «Звуки музыки», у них будет тот же эффект, а мороки меньше.
— Ну ничего, думаю, ты что-нибудь придумаешь... — ухмыляется Князь Преисподней.
Гавриил пропускает эти слова мимо ушей. Он что-то сосредоточенно обдумывает и барабанит пальцами по столу.
— Послушай, — наконец задумчиво говорит он. — У тебя случайно не найдется демона, который бы согласился попозировать с обычным хлыстом на хромакей?
— Хммм... ты хочешь отснять его в своем маленьком пропагандистском ролике вместо Сатаны?
— Ну да.
— Поищу, но тогда ваша контора будет платить нашей гонорар. Введет мораторий на несанкционированные деяния Темной стороны, и все такое. И аванс вперед.
— Тьфу на тебя. Но ты не прочь побыть его агентом и получить свой процент от сделки, я так это понимаю?
— Ну конечно. 98% от сделки, если точнее.
Гавриил смотрит на сцену на экране, поставленную на паузу, и вздыхает.
— Уговор. Что пойдет в счет аванса? Какую помощь предоставить? Техническую поддержку?
— Сантехническую.
— Что, опять?!
Вельзевул пожимает плечами.
— Не опять, а снова. Демона-палача я найду, у меня есть один на примете. Почините нам трубы, пока я пишу контракт.
— Прекрасно, прекрасно! — Гавриил продолжает смотреть на экран, с облегчением думая о том, что теперь ему не придется иметь дело с человеческими айтишниками из студии мультипликации, а потом стирать им память.
— И еще к одному вопросу о ценз-з-зуре...
Гавриил приподнимает голову.
— Да?
— Ты не мог бы послать кого-нибудь прибраться? Я снимаю Сниз-з-зу, и становится трудно получить хорошую картинку через кровь и перья на полу.
— Разберитесь с Люцифером сами. Я не собираюсь вмешиваться в его игры.
— Окей. Ладно. Раз-з-зберемся, — Вельзевул вздыхает и медленно встает, но почему-то не торопится уходить.
Гавриил вопросительно поднимает брови.
— Что-то еще?
Вельзевул закатывает глаза.
— Да... Нет. Просто были мысли, что все это мне понравится гораз-з-здо больше. А тебе?
— Если тебе от этого станет легче — не то чтобы я хотел, чтобы тебе стало легче, свят-свят! — мне было бы очень любопытно целиком взглянуть на куски с участием Азирафаэля, только вот у меня даже времени нет как следует посмотреть. Сапожник без сапог, министр без портфеля... или как там еще говорят? Такова судьба всех, облеченных властью.
— В жопу тебе и власть, и судьбу, и портфель, и министра. Стоп... Глянь на идиота Кроули!..
***
По зеркальному пространству стелется тяжелый удушливый запах горелых перьев. Ангел бессознательно лежит в колыбели из черных крыльев, тяжело привалившись к Кроули. На его теле не осталось ни единого живого места — даже покой не может подарить ему забвение и спасение от боли: спину и внешнюю сторону крыльев расчертили глубокие раны, остальные части тела и изнанка крыльев испещрены глубокими ожогами — тут дважды восемь титулов Антихриста, восемь на теле, восемь на крыльях. Азирафаэль дрейфует между бытием и небытием, он то теряет сознание, то на короткий миг приходит в себя и судорожно вздыхает; его голубые глаза полуоткрыты, расфокусированы и лихорадочно блестят. По телу пробегает дрожь. Кроули гладит его по волосам и мычит ему мелодию струнного квинтета Шуберта. Он не может поговорить со своим ангелом; не может успокоить его: выныривая из мимолетного забвения, он, никого не узнавая, затравленно смотрит по сторонам, и его глаза приобретают пугливое дикое выражение. Он поскуливает, всхлипывает и пытается свернуться в клубок, но неосторожное движение заставляет дремлющую боль вспыхнуть новым яростным пламенем. Кроули боится поцеловать его, потому что может легко зацепить острыми когтями, которые до сих пор (по немилости Сатаны) торчат у него из зашитого наживо рта. Так что Кроули поет ему, как может (хотя с закрытым ртом получается не очень), а мыслями витает где-то далеко. Перед ним снова горит и рушится книжный магазин, посреди которого раскаленной огненной тварью извивается Аспид, последнее клеймо Сатаны... Кроули слышит осуждающие голоса, обвиняющие его в том, что это он не пощадил Азирафаэля. Шестнадцать за одно... шестнадцать за одно... «Замолчите! Замолчите!..» — всхлипывает он. Ангельские глаза тут же снова становятся осмысленными, но чужими, дикими и испуганными. Кроули может догадаться, что за образы проносятся в голове Азирафаэля. Вот Сатана в своем черном адвокатском костюме, протягивающий пылающее клеймо к обнаженной груди, к крыльям... Если бы он согласился, то сейчас перед внутренним взором ангела стоял бы он сам. Шестнадцать ожогов за один. Спасение от бессмысленной жестокости такой ценой... может быть, оно бы того стоило?.. Азирафаэль в бреду поднимает дрожащую руку, пытаясь защититься. Ожог на внутренней стороне локтя сочится кровью пополам с желтоватой сукровицей. Ангел издает протяжный стон, у него снова закатываются глаза. Кроули в отчаянии запрокидывает голову, но крику не удается разомкнуть его губ. Он опускает глаза и делает глубокий вдох. Довольно! Он в ярости тянется к одному из когтей в своих губах и дергает изо всех сил. Пальцами эти адские крючья не разорвать, он уже пробовал, это бесполезно. Раскусить тоже не выходит, когти не поддаются. Но они острые по краям, — значит, поддастся плоть... если потянуть... достаточно... сильно... Он стискивает зубы, тянет за острый коготь и дышит сквозь боль. Он этого заслуживает. Шестнадцать за один... Наконец, проклятый маникюр разрезает губы и остается в руке. У Кроули перемазанный кровью джокерский рот и болезненная рана на губах. У него дрожат руки, но он не останавливается и сразу же тянет за другой коготь. И так пять раз. Пять окровавленных когтей падают на пол, он провожает последний взглядом и только тогда осмеливается взглянуть в зеркала. Ему требуется мгновение, чтобы зрение сфокусировалось. Он бледен и тяжело дышит, как будто пробежал марафон или пешком поднялся по лестнице в свой пентхаус. На него смотрят заплаканные змеиные глаза — можно даже не отпираться и хотя бы себе не врать: он оплакивал Азирафаэля в течение последних нескольких часов (или сколько там прошло с тех пор, как Сатана ушел). А теперь еще и губы разорваны в клочья, как какие-то чертовы кровавые кисточки. Особенно ужасно выглядит нижняя, прорезанные мышцы не держатся на лице и свисают с него, обнажая зубы, как будто он напялил на себя отвратительную маску на Хэллоуин. Он Ктулху! Замечательно, блин. Если его в таком виде увидит ангел, ему будут сниться кошмары. Азирафаэль всхлипывает от боли, и Кроули немедленно забывает о своем отражении. — Азиааэль, — зовет он изодранным ртом, морщась, потому что звук «ф» теперь ему не удается. К счастью, в другом имени его друга нет губных согласных. — Ангел... — это гораздо проще. Но Азирафаэль только тяжко вздыхает и снова отключается. Кроули стискивает зубы. Надо что-то придумать. Нужно как-то прорваться за барьер, блокирующий чудеса. Тогда Кроули сможет исцелить своего друга. Судя по всем повреждениям, ангелу потребуется не меньше сотни чудес, и он не остановится, пока не исцелит все раны Азирафаэля до последней царапины; он готов на все ради того, чтобы ангелу полегчало, он будет вливать в него столько чудес, пока оккультная сила не иссякнет в нем самом. Кроули впивается пальцами в серебряные браслеты кандалов на руках. Они жесткие и неподатливые, однозначно намекающие на то, что не будет никаких чудес ни для него, ни для ангела... Взгляд снова падает на зеркальный пол — между разорванными губами видно зубы. Они острее человеческих, и это наводит его на мысль... *** — Черт побери! — Гавриил потрясенно вскакивает со своего места, сбросив дорогие наушники со стола, и щелкает пальцами одновременно с Вельзевул. Воздух трещит от электрических разрядов. Опустив головы, они молча наблюдают, как Кроули корчится от удара током. — Хо-хо... Ну и псих... Никто не догадался бы, что у него хватит духу откусить себе большой палец, чтобы снять путы... Гав, попкорн был бы сейчас очень кстати... — потрясенно бормочет Вельзевул. В комнате с зеркалами бьют молнии, тело содрогается от электрических разрядов, но они постепенно стихают и перестают отзываться болезненно. Кроули переводит дух и снова подносит руку ко рту, сжимает ее в кулак и выставляет вперед средний палец. Гавриил упреждающе поднимает руку, но Вельзевул жестом останавливает его и ухмыляется. — Смотри, что сейчас будет!.. Кроули удивлен, что больше не происходит ничего необычного. Он быстро засовывает в рот кончик большого пальца и кусает изо всех сил. Палец остается целым. Он кусает еще сильнее, потом вынимает руку изо рта и недоверчиво осматривает нее. На ней нет и следа острых зубов. — И что же это за чудо? — Гавриилу правда интересно. — Неуязвимости, — самодовольно откликается Вельзевул. — Теперь у него неранимые руки. — О! Хорошая мысль, — признает Гавриил. Если бы он не был так впечатлен дерзким ходом Кроули, который чуть было опять не спутал все их планы, он бы никогда не стал хвалить Вельзевул вслух. — Хорошая. Долгосрочное и пролонгированное воздействие гораздо удобнее, чем ваши жалкие браслетики. — Не расслабляйся, уверен, что скоро он придумает что-нибудь другое. Кстати, о браслетах — с какой стати ангел и демон не прикованы цепями? — Потому что Он велел этого не делать, — ледяным тоном отвечает Вельзевул. Гавриил болезненно морщится. — Дело палача повиноваться, а не отдавать приказы. — Ну, Гаврик, не каждый босс повинуется подчиненным и выполняет то, что они хотят… — Вельзевул выдувает муху изо рта и поворачивается к двери, чтобы наконец уйти.***
— Кроули? — Вздох, слабый, как взмах крыла бабочки, касается лица. Рыдания тут же стихают. — Ангел!.. Наконец-то очнувшийся Азирафаэль окидывает его лихорадочно блестящим взглядом. Ангел настороже. — К-Кроули... Т-твой бедный рот... Кроули поспешно прикрывает его рукой. Когда он пытается заговорить, с рассеченных губ капает кровавая слюна. Здорово, просто потрясающе. — П-пыасти... я не хотеы... — Все терпимо... — Азирафаэль в изнеможении смотрит ему в глаза. Он слишком ослаб, все его силы уходят на противостояние боли. Кроули смотрит ему в глаза, прикрывая несчастный рот рукой. У Азирафаэля печально-ласковый взгляд, но Кроули различает в нем твердость. Ангел протягивает руку и касается руки Кроули у рта, отнимает ее от лица и кладет себе на макушку, чтобы демон мог погладить кудрявые белые мягкие волосы. — П-пыасти… — еще раз шепчет Кроули. Предательские губы отказываются соединяться, вместо этого посылая пронизывающий укол боли в мозг. Кроули пробует не морщиться. Азирафаэль не замечает, так как движение руки отзывается слишком остро — он сражается с волной боли, которая грозит захлестнуть его с головой и снова надолго погрузить в оцепенение. Он крепко зажмуривается и рвано дышит, дожидаясь, пока боль утихнет, и снова смотрит на Кроули, цепляясь за его золотой взгляд. Он — словно точка фокусировки для фотоаппарата, вокруг которой вся остальная картинка тоже обретает резкость. — А ты... п-почему... сейчас... извиняешься? — еле слышно шепчет он. — Шешнадцать за один.. — выдыхает Кроули сквозь зубы, прежде чем успевает остановиться. Азирафаэль молчит и непонимающе смотрит на него. Кроули скрипит зубами. — Он дал не выаор... Я мо ы ео останоиить. Я только доэн бы са заклейить тея... тода он оставиы бы тея ы акое... не так жаль, пыасти... Многие слова тут звучат неразборчиво, рот снова заливает кровь, Кроули отплевывается и кашляет. Но Азирафаэль, наконец, сам понимает, что к чему. — О Боже… — он говорит это так мягко, так любяще, с такой внутренней стойкостью, что слова проливаются бальзамом на израненную душу Кроули. — Я... не мог допустить... чтобы он... заставил тебя это сделать... — тихо говорит он. — Нельзя... не ты... — в его словах слышится определенный акцент, выделяющий скрытый смысл, который требует разъяснений. Но ангел слишком слаб, чтобы все объяснять. Однако он готов говорить подробнее — просто ждет, когда отвращение к себе покинет глаза Кроули. Это сложнее, чем кажется. Кроули вскидывает их с робкой надеждой, но она тут же гаснет, потому что трудно не вспоминать о друге в бреду от боли, умоляющем Кроули спасти его и прекратить пытку. Даже если ангел сейчас не помнит, о чем молил его в те ужасные мгновения, это не значит, что невыносимая сцена бесследно изгладилась из памяти Кроули. Глаза Азирафаэля безмолвно одобряют, поддерживают, ведут его за собой. Их взгляд, затуманенный болью, не утратил нежности, мягкости и внутренней силы. Кроули не нанес жестокий удар, он не сломался перед Сатаной, его душа чиста, и Азирафаэль благодарен ему за это. Наконец, робкая надежда не гаснет, но на смену ей снова приходят слезы. Слезы облегчения, не муки. — Спасибо тебе… — шепчет Азирафаэль и прикрывает глаза. Ему снова плохо, его трясет, снова начинают кровоточить раны, и кровь просачивается в перья Кроули. Дыхание становится прерывистым, каждый вздох превращается в негромкий стон где-то на выдохе между горлом и губами. Азирафаэль хватается за руку отчаянно крепко, но не причиняя боли. Кроули смотрит на сомкнутые руки и переплетенные пальцы. Кандалы на запястьях наносят ему глубокое личное оскорбление. Даже собственная рука предала его, когда он хотел избавиться от пальца, чтобы снять браслет... Он бы отдал все пальцы, все на свете бы отдал, чтобы исцелить своего ангела и сбежать с ним отсюда. Можно было бы остановить время и куда-нибудь телепортироваться, или что-то в этом роде... Кроули хочет геройски спасти Азирафаэля, найти лазейку, хоть что-нибудь придумать... но чувствует свою полнейшую беспомощность. Все, что ему остается, это сидеть с ним рядом, отвлекать его разговорами, гладить по волосам... и даже это он не может сделать должным образом. Кроули чувствует себя бесполезным. — ‘Онишь ‘Ену? — дрожащим голосом спрашивает он, когда ему кажется, что его бедному другу вновь становится капельку легче. В глазах ангела стоит такая тоска, что у Кроули екает сердце. — ’Онишь, как ‘ы ели торт Захер? — он борется с этим словом, чтобы голос не дрожал. Азирафаэль слушает, и Кроули видит, как его знакомые черты, сведенные болью, немного смягчаются, поэтому он продолжает говорить. Он говорит, не обращая внимания на измочаленные губы, периодически сбивающие его на приступы кашля с кровью. Он знает, что за ними следят, но ему все равно. Время здесь мало что значит, но теперь его можно измерить словами. Кроули рассказывает ангелу о тортиках, которые они пробовали вместе; о концертах, на которых они бывали; он говорит о книгах Азирафаэля и о своих растениях, о завтраках в постели и о вечерних посиделках с вином ночи напролет, о поцелуях... Кроули меряет время воспоминаниями, приближая обоих к очередному неумолимому визиту их мучителя.
