Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

На этот раз Сатана действительно стучится, прежде чем войти. Раньше Кроули бы решил, что это довольно неуместная шутка, но последние часы напрочь отбили в нем любую охоту шутить. Он смотрит вверх и угрожающе шипит, когда дверь приоткрывается, выдержав небольшую паузу. Сатана обозревает открывшуюся перед собой картину и улыбается. — Неужели? Наконец-то ты выглядишь как настоящий демон. Как истинный демон над своей павшей жертвой... Его слова жалят Кроули где-то глубоко внутри — он понимает, что Сатана прав. Вид у него, действительно, не лучший — прямо сказать, довольно отвратительный, как у бешеной змеи, если бы змеи болели бешенством. Нижняя губа свисает клочьями, обнажая острый оскал, с ощеренных зубов капает кровавая слюна. Кроули шипит, склонившись над ангелом в защитном жесте. Азирафаэль или дремлет, или без сознания, а может быть, просто слишком измучен, чтобы открыть глаза. Легкая ироничная улыбка играет на губах Сатаны. — Вот это да. Как трогательно. А что, если я скажу тебе, что теперь у тебя есть выбор? Кроули немедленно перестает шипеть и недоверчиво смотрит на Сатану, не желая выпускать ангела из своих объятий. Сатана выжидательно поднимает брови, предвкушая ответ. Тогда Кроули кивает и осторожно приподнимает Азирафаэля, чтобы высвободить из-под него свои крылья. Азирафаэль стонет, и Кроули ободряюще сжимает ему руку на прощанье. Затем решительно встает и оставляет его позади — все это выглядит как отличная фэнтези-иллюстрация с демоном, потревоженным после кровавого пиршества и готовым к бою с новым противником. Но все художники могут отложить в сторону свои стилусы — никакой драки не будет. — Да, — говорит он. — Беи меня. — Он пытается очень четко произнести букву «М», не желая давать повода для насмешек и неверного толкования. Сатана посмеивается. Его все это ужасно забавляет. Снова появляются цепи и смыкаются с кандалами, они заставляют Кроули поднять руки. Не сопротивляясь, он сам идет к середине зала, они подгоняют его в этом направлении. Поэтому, когда цепи внезапно тянут его в другую сторону, он теряет равновесие. Цепи дергают его назад и тащат обратно к стене. Сердце словно обдает кипятком; на лице страх и растерянность, он все еще не может поверить и отказывается принять другой возможный вариант, который заключается в том, что Сатана... — Мне все с вами ясно. Это случилось бы, если бы я сказал тебе, что у тебя есть выбор. Жаль, что любой выбор — это иллюзия... У тебя его нет. ... обманул его. Кроули застывает на месте, не в силах пошевелиться, не в силах думать. Он видит, как Азирафаэль открывает глаза и растерянно озирается, почувствовав, что Кроули исчез. Ангел резко вздыхает, его глаза наполняются страхом. Затем цепи начинают тащить его волоком по полу, даже не давая подняться. Волдыри ожогов лопаются, сочатся кровью и желтоватой сукровицей, ангел слабо вскрикивает и негромко стонет, его глаза суматошно обшаривают пространство, пока наконец он не улавливает присутствие Кроули. После этого ангел расслабленно и успокоенно закрывает глаза, как будто знает, что раз Кроули здесь, то этого хватит. Кроули, напротив, чувствует, что этого совершенно недостаточно, но он ничего не может поделать. Он не сопротивляется, не говорит. В этом нет никакого смысла. Он беспомощен, а Азирафаэль и так очень слаб, и ему так больно... Новых цепей становится все больше и больше. Часть из них плотно обвивают ноги и крылья ангела, браслеты на руках прижимают руки к полу. Теперь руки и ноги Азирафаэля разведены в стороны, как будто он собирается лепить снежных ангелов из опавших перьев. Его тело дрожит, грудь беспорядочно вздымается. Словно прочитав мысли Кроули, Сатана поворачивается к нему. — Что мы будем делать? Я рад, что ты спросил, — ухмыляется он. — Раньше мы едва касались поверхности. Но теперь пойдем глубже. Кроули не нравится значение слова «мы». Его очень настораживает слово «глубже». И до ужаса пугает длинный тонкий стилет, который Сатана держит в руке. Люцифер начинает с ладоней, вспарывая кожу. Кандалы приподнимают руки ангела над землей, и лезвие пронзает плоть до самой рукояти. Клинок поворачивается в ране и медленно выскальзывает, скользкий от крови. В голове Кроули тут же всплывает воспоминание. «Должно быть, больно... Что же он такое сказал, что все на него так ополчились?» «Будьте добры друг к другу...» «Как гуманно...» Снова и снова острое лезвие проникает в плоть и движется под кожей. Ладони, предплечья, плечи... потом наступает черед ступней и ног... Кроули больше не может этого выносить. Он закрывает глаза... и снова распахивает их, ненавидя себя всеми фибрами души, потому что так нельзя; потому что он жалкий трус: нельзя, нельзя отводить взгляд в то время, как единственное дорогое ему существо во всей Вселенной бьется в агонии... Азирафаэль корчится, как бабочка на иголке, его крылья извиваются в конвульсиях, но кричать уже нет сил. Он всхлипывает, стонет и слабо умоляет, даже не понимая, что он говорит. Он зовёт Кроули. Он зовёт свою Матерь. — Хватит! Не надо! — кричит Кроули. — Я сделаю, что угодно! Что угодно! Сатана улыбается. — Терпение, мой дорогой. Я подойду к тебе через минуту. Пока же позволь мне закончить то, что я начал... Кроули бессильно сжимает кулаки. Не будь у него зачарованы руки, он бы до крови расцарапал ладони. — Не надо, — всхлипывает он. Сатана с довольной улыбкой поворачивается к распятому Азирафаэлю, опускается на колени рядом с ангелом и пробегает пальцами по вспоротому телу, любуясь своей работой. И вот он осторожно берет одно предплечье в обе руки и поворачивает. Тошнотворный щелчок отзывается криком Кроули и дрожащим стоном Азирафаэля. Сатана переходит к другой руке. Кроули наконец зажмуривает глаза — у него больше нет сил смотреть на этот кромешный ужас. Но он не может заткнуть себе уши, чтобы не слышать щелчки и треск. И дрожащие стоны, которые становятся все тише и тише. Этому нет конца. Тошнотворно-липкое время течет, как кровь, потом оно сворачивается и застывает, как засохшая краска. Наконец больше не слышно звуков ломающихся костей. Он осмеливается снова открыть глаза, но ничего не видит, потому что ослеп от слез. Когда взгляд немного проясняется, он не смотрит вниз, ему невыносимо видеть залитый кровью пол прямо перед собой. Вместо этого Кроули смотрит вверх и прямо, глядя на дробящиеся отражения в зеркалах. Ангел тихо лежит на полу — кажется, что он сейчас вознесётся на Небеса, только помедлит мгновение и заберёт с собой Кроули. Позади него сияет нимб лучистого солнца, от которого по зеркалам бегут извилистые лучики-дорожки между маленьких пушистых облачков. Все его тело усыпано розами... но если присмотреться, становится видно, что розы на теле — это глубокие кинжальные раны: из них медленно сочится кровь, вытекающая из тела вместе с жизнью, а руки и ноги ангела вывернуты под неестественными углами... Кроули смотрит на лужу крови, в которой играет яркий ослепительный блик, и самоубийственно переводит взгляд на этот теплый источник света — его тянет к нему как мотылька, который не в силах устоять перед магией обжигающе-горячей лампы. За Азирафаэлем стоит жаровня, совсем такая же, как раньше, в огне ждет своего часа последнее клеймо. Кроули не нужно присматриваться, чтобы понять, что это за знак. Сатана пристально наблюдает за ним. Наконец, Кроули переводит взгляд на распростертого ангела прямо перед собой. Азирафаэль кажется как будто меньше... и нет, ему не вознестись на небеса. Он похож на маленькую птичку, которая разбилась о стекло и в муке упала на землю. Он бредит, его глаза лихорадочно блестят и ничего не видят. Кроули подозревает, что только жестокое чудо Сатаны удерживает его от потери сознания и избавления от боли. Он смотрит на беспомощно раскинутые крылья на полу, они ободраны до мяса, все в ожогах и страшных ранах... но пока не перебитые. Кроули невыносима мысль о том, что Сатана перебьет его ангелу крылья. — Согласен... — сломлено шепчет он, не слыша своего голоса. — Я это сделаю... Следующее, что он помнит, это то, как он держит тяжелое клеймо за рукоять и даже на отлёте чувствует лучистое тепло раскаленного металла в своей руке. Змейка светится ярко-оранжевым. — Сюда. — Сатана указывает на грудь Азирафаэля, прямо на то место, где находится его сердце. — Не трусь. О Боже Всевышняя... о Азирафаэль... о ангел, ради Бога, прости меня, прости... Он подносит клеймо. Бледные волоски на груди Азирафаэля трещат и вспыхивают еще до того, как Аспид касается кожи. Ангел распахивает глаза. Кроули хочется выронить клеймо, отбросить его прочь, как ядовитого скорпиона, который вероломно ужалил того, кого он так сильно любит. Но Сатана перехватывает его руку и прижимает к сердцу Азирафаэля, удерживая своей недрогнувшей рукой. От обгоревшей плоти поднимается дымок, но Азирафаэль не издает ни звука. Остановившийся взгляд его голубых глаз пронзает Кроули сердце. Сатана ослабляет свою хватку и отнимает клеймо только тогда, когда у ангела закатываются глаза. Металл выпадает из безвольной руки Кроули и с шипением падает в лужу крови. Он не помнит, как Сатана оставляет их наедине. Он обнаруживает, что стоит на коленях перед распятым Азирафаэлем на скользком кровавом полу. Белые обгоревшие перья липнут к ногам, как будто кто-то пытался обжарить курицу, но бросил эту затею, остановившись на полпути. Куда-то исчезли и клеймо, и жаровня, Кроули отчаянно хочет поверить в то, что весь тот ужас, через который они прошли, был только игрой его воображения... может быть, все это только кошмар, который ему привиделся в страшном сне. Он никогда не причинит боли своему ангелу... Но потом он переводит взгляд и видит обуглившуюся плоть и фигурно обожженную кожу на груди Азирафаэля прямо над сердцем. Сердитая змея свернулась колечками, впиваясь в сердце того, кто любит его больше спасенного мира, сильнее жизни... Кроули нет прощения — это деяние его собственных рук. Укус змеи... Это его метка. Он кричит и падает навзничь на холодное стекло, как будто хочет спрятаться от Азирафаэля. Но от самого себя сбежать невозможно. Словно отзываясь на его отчаянный крик, рядом раздается тихий, еле слышный стон. Кроули немедленно берет себя в руки. — Азирафаэль? — не осмеливаясь поверить, шепчет он, осторожно склоняясь над ангелом. Нет ответа. Дыхание со свистом вырывается из потрескавшихся губ, но больше нет никаких признаков того, что Азирафаэль услышал. Кроули едва уловимо дотрагивается до его щеки, боясь неловко коснуться и ранить сильнее. — О, ангел... прости меня... Сможешь ли ты хоть когда-нибудь за это простить... Ответа нет. — Ангел, прости меня, прости... Но Азирафаэль не может ответить и остается тих и недвижим. Повреждения, нанесенные его телу, слишком ужасны и практически несовместимы с жизнью. Он не может прийти в сознание. Не будь эгоистом, одергивает себя Кроули. Дай ему покой. Пусть он не чувствует ничего, так проще, так легче... Но он продолжает молчаливо окликать Азирафаэля по имени, все еще надеясь увидеть его взгляд, увидеть прощение в его глазах. Но что, если отныне ему нет и не будет прощения? Что, если теперь ангел будет презирать его... или, еще хуже, бояться?.. Он же демон. Несчастный Азирафаэль ошибался, когда говорил о том, что в глубине души Кроули чуточку хороший — в нем нет ничего хорошего, он демон, он исчадие Ада, которому чуждо милосердие и сострадание. Нестерпимый жар адского клейма над сердцем ангела бесследно погасил искорку добра в его душе... И все же он не может оторваться от ангела, все еще надеясь, что тот услышит. Он надеется, что Азирафаэль все еще здесь, даже если отныне Кроули навечно проклят в его глазах. — Пожалуйста, ангел, ответь!.. Подай знак! Услышь, меня, пожалуйста... Дрожь пробегает по телу Азирафаэля, и Кроули задерживает дыхание, ожидая, что веки дрогнут, что с губ сорвется хотя бы слово... Но вместо этого слова с губ Азирафаэля срывается мягкий вздох. Очень длинный, мучительно длинный вздох... А дальше тишина. Кроули замирает, прислушиваясь изо всех сил. Сердце не бьется. — Нет! Ангел! Нет-нет-нет-нет!.. Не уходи!.. Не бросай меня, ты слышишь?.. Прошу, умоляю, вернись!.. Но Азирафаэля тут больше нет. Кроули запрокидывает голову. Страшный молчаливый крик рвется из него, когтями царапая горло. Темная сущность пытается пробиться наружу, но застревает в горле, сведённом спазмами. Этот крик беззвучен и ужасен, он стелется душераздирающей пеленой горя, проливается внутрь, затапливая душу; разум рушится, как полки с горящими книгами. Кроули окутывает тьма. В нестерпимой муке он корчится над изломанным бездыханным телом своего друга, сжимает его в объятиях. — Господи Боже... Для чего Ты нас оставила? — слышится ему его собственный голос, неверящий, отчаянный, охрипший от невыразимой тоски и невозможности повернуть время вспять. И из темноты ему отвечает другой голос, вкрадчивый, полный тьмы и ее вечного проклятия: — Она не услышит тебя, мой дорогой. Возвращайся назад... Он рычит и вскидывается раненым зверем, шипит, бросается на Сатану, изо всех сил пытаясь обратиться в змея, но жестокие путы блокируют чудеса и не позволяют вернуть истинную форму. Неважно, все сейчас неважно — Кроули понимает, что в нем навсегда ушло что-то прежнее, он чувствует необратимую перемену внутри себя. Он в одиночестве лежит на холодном полу. Больше нет ни крови, ни перьев, ни тела — только сотни отражений смотрят на него из зеркал, молчаливо обвиняя его и вынося ему приговор. — Азирафаэль... — потрясенно шепчет он, но слова разлетаются на тысячи осколков, отскакивая от пола к потолку, насмехаясь над ним; навечно впиваясь под кожу, в самое сердце. Ответа нет.