Глава 11. Точка зрения
27 апреля 2021 г., 14:52
Тут слишком громко и слишком ярко, и от этого никуда не деться: больно стоять, больно смотреть и слушать. Бесконечная белоснежная пустота давит и заставляет чувствовать себя крохотным и уязвимым. Кто-то кричит на него, но он ничего не видит: безжалостные лучи настойчиво бьют в лицо, лезут под сомкнутые веки; из-за нестерпимо настырного света голова гудит как колокол, и ни слова не разобрать, потому что слова — это просто мешанина бессмысленных, случайных звуков, собранных вместе, словно бусины ожерелья, нанизанного трёхлетним ребенком. Любое движение, звук или жест причиняют ему неудобство. Судя по недовольному тону голосов, он должен что-то сделать, но не может понять, что и как — мысли спутаны, он не помнит, где он, кто он и что случилось накануне.
Его грубо толкают вперед. Он падает, но в то же время остаётся на месте. Кажется, у него снова есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и тело ощущается... ну, по крайней мере, снова ощущается, как когда-то давно: кожа вновь чувствует толчки и прикосновения. А еще начинают возвращаться телесные воспоминания. Он помнит боль, страшную и невыносимую. Он должен спрятаться от безжалостного света и осуждающих бессердечных голосов, попытаться спрятаться от них, спастись, убежать, убежать, убежать!..
— Проклятье, держите его! — неистово орёт Гавриил.
Сандальфон борется с новым человеческим телом Азирафаэля, непредсказуемым и удивительно сильным в своем беспамятстве, и, наконец, одолевает его, удерживая за руки в болезненном захвате, блокирует движения и пригибает к земле. Тот, не вполне синхронизировав реакции тела, ангельского сознания и памяти, жалобно хнычет.
Гавриил склоняется над ним.
— Эй! Азирафаэль? Ты уже там? Ты меня слышишь?
Азирафаэль загнанно дышит, Гавриил расценивает это как «нет».
Бумажная волокита, связанная с развоплощением физического тела ангела, может быть очень неприятной. Но истинная, первоначальная цель, которая затерялась среди всей этой бюрократической волокиты c документами, всё же несколько иная. Передышка ментально необходима эфирным созданиям. Ангел может спокойно принять причину развоплощения, чтобы утрата тела не ощущалась так остро (особенно, если разделение было насильственным), а через некоторое время, когда всё устаканится, принять новое воплощение. Однако необходимо помнить о том, что если поторопиться с новым телом для уже исторгнутой души, то можно усугубить ментальную нестабильность и получить излишнюю эмоциональность вкупе с разбалансированной психикой в пределах одной личности. Гавриил никогда раньше не сталкивался с такими ситуациями, и ему наверняка неизвестно, на что это будет похоже, но теперь выдаётся отличный шанс проверить это эмпирически, на практике. Он пошел на риск, подозревая, что что-то пойдёт не так — и теперь его гипотеза подтверждена в полном объёме.
Несмотря на то, что пленный ангел в новом теле больше не вырывается, Сандальфон по-прежнему держит его бульдожьей хваткой. Азирафаэль закрывает ладонями лицо и начинает горько плакать как ребёнок: громко, беспомощно, умоляюще.
— Фу ты, как неловко, — бормочет Гавриил. — Ну же, возьми себя в руки, Азирафаэль, у нас времени в обрез. Сандальфон, ты можешь заставить его расправить крылья?
Кто-то продолжает говорить с ним, требуя ответа. Он не знает, чего они хотят. Кто-то тянет его за руки — это неприятно. Кто-то с силой дёргает его и тормошит. Он хотел бы повиноваться, но не знает, чего от него хотят, и не знает, как это сделать. Он судорожно всхлипывает, не в силах сдержать слёз.
— У меня вообще нет времени на эти сопли и слюни!.. — рычит Гавриил. — Дай мне его руки, сам успокоится, когда всё поймет. Быстрее!
— Разве тут не нужен ключ?
— Нет, они запираются автоматически. Ключ нужен, чтобы их открыть.
Куда-то девается тяжесть, прижимающая его к земле. Однако его не оставляют в покое и тут же тянут за руки вверх. Смыкаясь вокруг запястий, дважды щёлкает холодный металл, принося с собой уже знакомую тяжесть, ощущение отлученности от небесной силы и ужасную выученную беспомощность. Азирафаэль в ужасе вскрикивает, пытаясь сбросить их, как кот, которому на голову нахлобучили ведро, потом отступает и безрезультатно машет руками, но все бесполезно: серебристый металл никуда не исчезает и остаётся. Ангела трясёт, он всхлипывает, и, внезапно вспомнив, как пользоваться пальцами, пытается разломать серебристые кандалы, содрав их с рук. У него не выходит, получается только кожу содрать, на вновь созданных запястьях уже алеют неглубокие ссадины. Дыхание пленного сбивается, глаза стекленеют...
Гавриил вспоминает заклинание Вельзевул и быстро повторяет его на случай, если вдруг этому блаженному взбредёт в голову сделать что-то неразумное.
Но пленный продолжает всхлипывать и по-прежнему пытается бестолково избавиться от оков. Он снова плачет навзрыд, беспомощно и горько. Гавриил съёживается в своем эргономичном кресле.
— Сандальфон, одна просьба.
Сандальфон мгновение медлит и принимает отсутствие четких указаний как указание к тому, что у него получается лучше всего, так что по-простому наносит пленному сокрушительный удар в живот... и, кажется, это мгновенно срабатывает — по крайней мере, обезумевший Азирафаэль больше не предпринимает попыток освободиться от пут. Он съёживается на месте, его судорожные всхлипы становятся тише. Его все еще трясёт от рыданий, но, по крайней мере, он уже не так громко плачет взахлёб. Гавриил вздыхает, устало трёт виски и пока что согласен хотя бы на это.
— Сандальфон, будь любезен. Доставь его туда, где ему следует быть, хорошо? И все ему объясни. Отведи его через второй коридор по четвёртой лестнице, они помечены как закрытые для обслуживания. Я буду работать, не могу терять с вами время...
***
Когда Сандальфон и его подопечный возвращаются обратно, Гавриил уже сидит за своим белым столом, вырезая в редакторе кусочки видеозаписи. Азирафаэль подавлен и немножечко побит для профилактики, не очень сильно — свежие синяки просматриваются всего в нескольких местах. Гавриил одобрительно кивает и указывает на простой стул в центре комнаты. Сандальфон толкает на него пленника, для надежности примотав его кисти верёвкой к подлокотникам. — Спасибо, — говорит Гавриил Сандальфону. — Можешь идти. Он остаётся наедине с воссозданным телом Азирафаэля. Похоже, ангел ещё не совсем пришел в себя после развоплощения и не очень хорошо освоился в новом теле: он сейчас словно ребёнок, который одевался в спешке и сделал это неправильно. Хотя это странно, потому что его тело должно быть ему знакомо — оно выглядит точно так же, как и предыдущее. Как же иначе? Ведь нельзя менять внешность актёра ровно на середине шоу, это плохо сказывается на рейтингах. Азирафаэль не думает о рейтингах и своей роли, его бьёт крупная дрожь, он не отзывается и смотрит куда-то мимо Гавриила. Тот начинает нервничать — он не привык, чтобы подчинённые его игнорировали. — Отмирай, Азирафаэль! — говорит он. — У нас полно работы! Азирафаэль молчит, поэтому Гавриил без лишних слов встаёт с места, разворачивает ближайшую камеру, меняет в ней пару настроек и направляет ее прямо на ангела, чтобы сделать более объёмный отцентрированный снимок. Пленный ангел вздрагивает и ёжится, словно внезапно осознав, что он ни во что не одет перед камерой. Он пытается прикрыться, но со своими привязанными руками терпит неудачу. Гавриил закатывает глаза. Очень жаль, но приходится признать, что Азирафаэль отуземился до безобразия. В обнажённом теле ангела не должно быть ничего чувственного, неприличного или наводящего на скабрезные размышления. В наготе также не должно быть ничего постыдного, ведь одежда для ангелов — не необходимость, а простое следование земному дресс-коду, моде и ее тенденциям, чтобы не выделяться среди людей, все это прописано в инструкции, данной Архангелам. Конечно, намеренно появляться перед другими раздетым — это моветон и никто так не делает, но заключённым не дают возможности быть модными, это тоже должно быть понятно... Через некоторое время пленный оставляет тщетные попытки прикрыть свою наготу. Его глаза бегают по комнате, изучая записывающее оборудование, но пока что он не понимает, зачем это всё. А потом он смотрит вниз — и всё сразу становится ясно. Он снова там, пойманный в ловушку между зеркалами, страдающий, истекающий кровью, горящий. Боль безбрежна, как океан, он молит об освобождении, но оно не приходит. Каждый прожитый миг только продлевает агонию. Чей-то знакомый голос говорит с ним сквозь мглу и кровавый туман, слова странно невнятны, но приносят с собой тени воспоминаний о знакомых местах и удовольствиях прошлого. На него смотрят странно-знакомые золотистые глаза: их мягкий взгляд мёдом льется в его душу, окутывает ее уютной близостью, где можно вдвоём отгородиться от жестокого мира. Спрятаться от всех с кем-нибудь... очень... близким... — Кроули!.. Гавриил раздражённо отрывается от компьютера, но Азирафаэль по-прежнему не обращает на него внимания. Он смотрит вниз под ноги, наклоняясь вперед, насколько позволяют путы. Кроули — его точка опоры. Так было всегда. С Кроули он может быть самим собой. Он — Азирафаэль. Все встаёт на свои места, кусочки мозаики складываются в четкий паззл. Горячие слёзы катятся из-под век, ангел зажмуривается изо всех сил, но тут же снова распахивает глаза, потому что он уже практически все осознал: он — Азирафаэль, и это его новое тело. Он развоплотился, потому что, к несчастью, предыдущее тело утратило жизнеспособность, не выдержав страшных травм. Его истинная сущность больше не могла удержаться внутри, так что его забрали в Рай и там выдали новое тело. Оно совсем такое же, как старое, даже кажется слегка потрёпанным, но все же гораздо сильнее и выносливее предыдущего. Хорошее, крепкое тело. Азирафаэль выдыхает. Он немного успокоился — он боялся, что больше никогда не вернётся назад. Он-то здесь, получивший передышку со своим новым телом, и пока что в относительной безопасности... а Кроули — в этой жуткой зеркальной пыточной комнате прямо под ним. Азирафаэль кивает ему, пробует окликнуть через прозрачный пол, пытается заставить его посмотреть... но Кроули не смотрит. Он выглядит ужасно, его бедный, милый мальчик... Эти разодранные бедные губы... и этот безжизненный взгляд в глазах.... Последний кусочек мозаики встаёт на свое место. Азирафаэль задыхается, вспоминая глаза Кроули: в них мёд и темнота, и танцующий огонь... Даже воплощение спустя ему не забыть демонические кольца Аспида, вплавившиеся наживо прямо над сердцем, когда Кроули укусил его... когда Кроули сделал ему больно. Он смотрит себе на грудь. На ней нет ни единого следа ожогов, кожа там пока что гладкая и безупречно-чистая, но сердце глухо ноет оттого, что теперь он знает, Кроули... не устоял, и это знание слишком остро и свежо, чтобы стойко его вынести. Эфирная сущность Азирафаэля сама собой отдаляется от выданного тела, время сгущается, свиваясь в струйки водоворота, который затягивает его с головой... — Ради Бога, Азирафаэль!— доносится откуда-то голос Гавриила. — Возьми себя в руки уже! Он стискивает зубы и действительно берет себя в руки, сводя воедино душу, разум и тело, подавляя воспоминание о лучистом тепле и сигилле Аспида, впившемся в его сущность до самого сердца, и оставшегося там даже воплощение спустя. Пускай только Гавриил не считает, что Азирафаэль усмирил бушующие чувства по его приказу... Пленник окидывает архангела многозначительным взглядом и молчит. — Вот так-то лучше, — произносит Гавриил, довольный тем, что его больше не игнорируют. — Иди на хер, Гавриил, — отчётливо произносит Азирафаэль и снова переводит взгляд на тоскующего Кроули, больше не удостаивая взглядом Архангела. Ругань и обзывания могут помочь немного облегчить раздрай в душе, это еще одна маленькая житейская хитрость из его прошлой жизни вместе с Кроули, которой тот его научил... кажется, год назад. Это было весело... Но сейчас от ругательств мало толку, они не помогут исправить положение. Ситуация кажется тупиковой и безнадёжной, совсем как взгляд демона в комнате внизу. Ничто больше не имеет значения. Азирафаэль прерывисто вздыхает, чувствуя накатившую страшную усталость — рядом с ним бьёт маленькая молния, от которой мышцы немедленно сводит судорогой. Ангел отлично помнит о мучительной боли даже воплощение спустя и напоминает себе, что это тело ещё не утратило своей целостности, поэтому нужно быть осторожнее... впрочем, впадать в панику тоже пока рано. Если сравнить попытку Гавриила дисциплинировать его и призвать к порядку и собранности со всем, через что ему уже пришлось пройти, то она кажется ему несерьёзной и смехотворной. Впрочем, Гавриил не ставит цели причинить ему боль, он лишь посылает ему намек, что это новое невредимое тело снова может быть искалечено до такой степени, что его опять придётся сменить на новое. И еще раз. И бесчисленное множество раз... Не обращая внимания на молнию, он отчетливо вспоминает времена, когда Гавриил запугивал его и угрожал. Сейчас все эти методы воспитания вообще не имеют никакого значения. А ведь когда-то Азирафаэлю было не всё равно, что Гавриил и все другие ангелы думали о нем. Но сейчас всё иначе — тот, за кого ангел волнуется сильнее всего и с кого не сводит глаз, находится в комнате прямо под ним, так мучительно близко... по другую сторону зеркала... Так... понятно. Значит, изнутри видно только непрозрачное зеркало наверху на потолке и зеркало внизу на полу... а ощущение падения в какую-то бесконечную шахту лифта — наверное, просто жуткий побочный эффект?.. Но разгаданная правда ещё более жуткая, как и мысль о том, что Гавриил все это время наблюдал и даже записывал всё на видео... Азирафаэлю становится дурно. Еще хуже, что он не может подать Кроули никакого знака. Демон сидит всего в нескольких шагах от него самого, думая, что развоплощённого Азирафаэля поймали в новую ловушку на Небесах, что ему больше не выдадут новое тело... Что Принц не сможет вернуться к своей Розе. Ангел должен еще раз хорошенько поразмыслить над тем, что же означает такое быстрое получение нового тела — Азирафаэль и не рассчитывал на подобную милость, всё это затеяно не просто так и точно не по доброте душевной. Однако сейчас все его мысли заняты Кроули. Кроули явно горюет о нём, бедняжка... Азирафаэль содрогается и снова наяву проходит через миг отвратительного воспоминания о нестерпимой боли, прожигающей грудь, — теперь оно связано с рукой Кроули, причиняющей ему боль. Ангел понимает, что Кроули не хотел этого, что у него просто не было другого выбора. Кажется, в Кроули что-то сломалось, когда он был вынужден это сделать — и сейчас думать обо всём этом едва ли не больнее, чем чувствовать наяву. — Похоже, ты жалеешь, что пошел против своего начальства, верно, Азирафаэль? — спрашивает Гавриил, прерывая его размышления. Азирафаэль не считает реплику достойной ответа или хотя бы взгляда. Архангел хмуро наблюдает за ним и снова начинает закипать — статическое электричество потрескивает в воздухе. Затем он садится и достает из кармана прозрачный смартфон, дважды стучит по экрану и прикладывает его к уху. — Все готово, — говорит он через мгновение. — Да, — отвечает он на что-то сказанное на другом конце провода. — Какое-то время провозились, но недолго. Все уладилось, когда я вошёл. Да. Более или менее, осмелюсь сказать. Он слушает с минуту, потом закатывает глаза и молча убирает телефон. Бросив полный отвращения взгляд на Азирафаэля, он возвращается к работе. Для Азирафаэля это всего лишь белый шум. Единственное живое существо, которое для него важно, находится в комнате внизу. Когда внизу открывается дверь, сердце ангела замирает, потому что Люцифер может напугать так, как не напугает даже сотня Гавриилов. Он только что прошел сквозь безжалостные руки Сатаны и лучше всех знает, что тот может навредить Кроули... однако, к нему входит не Сатана. Азирафаэль перестает контролировать реакции тела и весь обращается в слух, наблюдая за демоном, вошедшим к Кроули в зеркальную комнату. У него на голове фамилиар-саламандра, и оба совсем не выглядят дружелюбными. Новый демон смотрит на Кроули, как стервятник на падаль: если судить по хищному интересу, который он совсем не стесняется проявлять, Кроули вполне может стать его добычей. — О Боже... — шепчет Азирафаэль, подмечая деловитость, с которой демон приковывает Кроули цепью посреди комнаты. Пленник вообще не сопротивляется. Кроули — боец так себе, он никогда не умел хорошо драться, но и палач не похож на чемпиона ММA. У Кроули был бы шанс против него, но похоже, он попросту сдался. Даже демон с саламандрой понимает, что со стороны все это выглядит довольно неловко, но потом он смотрит куда-то себе под ноги и ухмыляется. Наверняка где-то там должна быть установлена камера для записи из Ада, быстро думает Азирафаэль: становится неважно, в каком непотребном виде его только что отсняли и продемонстрировали всем сонмам ангелов в Раю, но кровь закипает от мысли, что тысячи демонов сейчас увидят его чудесного Кроули и его уязвимость. А вот палачу нахождение с апатичной жертвой, похоже, только придает уверенности в себе. Он жестом фокусника предъявляет камере две очень острые иглы, каждую около фута длиной. Когда первая игла впивается под кожу, Кроули дёргается — так работает безусловный рефлекс человеческого тела, мгновенно отзывающегося реакцией на боль, но пленнику как будто все равно — его взгляд остаётся таким же пустым и полностью незаинтересованным в том, что вообще происходит с ним и вокруг него. Демон с саламандрой пока что тоже не проявляет никаких эмоций, зато очень пристально наблюдает за реакцией Кроули. Затем вторая игла присоединяется к первой всего в миллиметре друг от друга. Кроули крупно вздрагивает, когда острия движутся, прошивая кожу насквозь, пронзая самые чувствительные места его тела... Видя яростную дрожь, пробегающую по телу Кроули, Азирафаэль стискивает зубы. Демон-палач на удивление хорошо знает анатомию, он, должно быть, прошивает иглами самые крупные нервные узлы, чтобы вызвать такую реакцию... Азирафаэль ловит безжизненный взгляд Кроули и жалеет, что не следил за его глазами с самого начала: Кроули выглядит сломленным... и даже благодарным за эту боль. «О, мой дорогой, неужели тебе настолько больно? — печально думает Азирафаэль. — Неужели тебе так невыносимо, что ты предпочел бы любые истязания, только чтобы отвлечься от боли, которую мое развоплощение причинило твоей душе?..» Услышав тихий всхлип, Гавриил отрывается от компьютера: подавшись вперед, Азирафаэль смотрит вниз, себе под ноги; у него дрожат губы. Гавриил включает запись и позволяет себе понаблюдать, как Азирафаэль снова позорится перед камерой. Что-то из этого точно получится. Спустя некоторое время, иглам на смену приходят какие-то сложные металлические инструменты, которые палач настраивает со скрупулезной точностью. По сравнению с этим способом, методы Сатаны выглядят грубыми и дилетантскими. На этот раз повсюду кровь, целые реки крови — но Кроули стоически переносит истязания. Он дрожит, его тело покрыто холодным потом. Он ужасно страдает — Азирафаэль может сказать, лишь мельком взглянув на его напряженное тело, потому что сам знает, каково это. Но Кроули не произносит ни звука, он словно бы смирился со своей участью и как будто даже рад новым мучительствам — он словно чувствует, что все это заслужил. Азирафаэль сердито всхлипывает, потому что он отлично знает, что Кроули опять ошибается. Кроули ни в чем не виноват — виноват он сам. Демона погубили ангельский эгоизм и его горячее желание совершить что-нибудь героическое. Азирафаэль надеялся, что сможет уберечь Кроули от боли, и потерпел неудачу. Он надеялся, что сможет избавить себя от необходимости смотреть, как Кроули мучают, и снова не угадал. Он ничего не достиг, абсолютно ничего, и ушел первым, не устояв перед пытками... Кроули... Кроули был так добр к нему, пытаясь в самый страшный час успокоить, отвлечь и развеселить, он рассказывал истории, когда Сатане становилось скучно и он уходил... Только все это было напрасно — все, чего добился Азирафаэль, так это того, что Кроули все равно пытают по приказу Ада, теперь он остался один, он серьезно ранен, и некому успокоить и отвлечь от мрачных мыслей его самого. Ангел добился только, что его демон поверил в то, что Азирафаэль развоплотился, и теперь они никогда больше не увидятся... И то, что Кроули не выдержал и заключил сделку с Люцифером, чтобы заклеймить ангела своей собственной рукой и этим положить конец его мучениям, тоже не характеризует ангела с лучшей стороны. Кроули принял непростое решение... но это его сломало. Азирафаэль чувствует себя виноватым — надо было лучше скрывать свою боль, надо было быть сильнее. «Когда ты беспокоишься за меня, ты заставляешь меня волноваться за тебя. Это замкнутый круг, понимаешь?» Все так и есть, это правда, только вот беспокойство и волнения за другого — не единственное, что стоит перед ними на пути. Все их решения, выборы и действия свиваются в бесконечную спираль вины друг перед другом, из которой нет выхода. Ангел не хотел смотреть, как страдает Кроули, а теперь ему поневоле приходится смотреть, как ему больно внутри и снаружи, и он ничего не может с этим поделать. Гавриил с интересом наблюдает за Азирафаэлем — тот от волнения раскачивается взад-вперед, словно находясь на грани очередной панической атаки, однако удерживается, чтобы снова не впасть в то невменяемое состояние, в котором оказался сразу же после того, как его светлую сущность насильно заключили в новое человеческое тело. Он опять хлюпает носом и роняет слезы, но уже не плачет навзрыд, как это делают человеческие младенцы — однажды Гавриил это видел, когда возвещал о рождении Иисуса. — Азирафаэль, — окликает он, чтобы ангел поднял на него глаза и получилось несколько хороших кадров. — Скажи пару слов, что ты думаешь о себе как об ангеле? — Полный провал, — не думая и не отдавая отчета в том, кто его об этом спрашивает, всхлипывает Азирафаэль. Слова просто слетают с его губ. — Я жалкий неудачник... Я плохой... я просто ужасный ангел... — Я тоже так думаю, — улыбается Гавриил.
