Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

Кроули спит и тихонько дышит во сне. Его отросшие волосы рассыпаются по плечам, змейками скользят между бледных пальцев ангела, самыми кончиками укрывая верхние черные перья. Азирафаэль видит, как мерно вздымается и опускается его грудь; плечом чувствует холодок вдохов и тепло выдохов. Азирафаэль не спит, он наблюдает и охраняет его покой, лениво поигрывая медно-рыжими волосами. Ему бы очень хотелось, чтобы все тревоги и печали оставили Кроули хотя бы на время, пока он мирно покоится в его объятиях... Но этому не бывать, в долгожданный покой и отдохновение невозможно поверить, чтобы ненароком не выдать желаемое за действительное... Ангелу не хочется себе врать, он лишь задумчиво рассматривает спящего. Большая часть напряжения исчезла с лица Кроули, это правда, но неизгладимые следы остаются в маленькой морщинке между бровями, скрываются в горькой складке у губ. Впрочем, сейчас Кроули весь расслаблен, черты его лица неуловимо смягчаются во сне. Азирафаэль еще раз пропускает медную прядь волос между пальцами и приглаживает выбившееся черное перышко у плеча, снова удивляясь про себя, что у них с демоном выдался шанс на такую невозможную близость. Они обнажены и открыты друг перед другом. Его собственные демоны (понимайте, как хотите, и в прямом, и в переносном смысле) тоже на время утихомириваются и перестают его мучить. Если закрыть глаза, то из памяти наконец-то стирается жуткое видение клейма в руке Кроули, горящего под кожей, словно укус змеи. Он не видит глаз Кроули в лучистом адском сиянии раскаленного металла, не видит, как за адским маревом горит и корчится его душа. Пока он баюкает Кроули на руках, он куда охотнее представляет себе медленные нежные прикосновения, которыми они обменивались совсем недавно. Он помнит золотистый мягкий взгляд змеиных глаз, когда Кроули ищет его губы, чтобы поцеловать, невозможно медленно и сладко... ангелу нравится представлять себе его поцелуи. Во взгляде Кроули читается что-то надломленное, точно едва заметная паутина трещин, веером расходящаяся по зеркалу. Ангел знает, что его собственные глаза такие же больные и что Кроули тоже это видел. Видел боль и тоску, печаль и надежду, и веру друг в друга. И любовь, любовь, любовь... Кроули вздыхает во сне, Азирафаэль нежно целует его в висок... момент тихой неги разбивается вдребезги, когда внезапно распахивается дверь. Азирафаэль не слышит, что говорит Сатана. Одного его вида достаточно, чтобы он вспомнил о безбрежной нестерпимой боли. Ее обещание кажется ему настолько реальным, что он до синяков впивается пальцами в плечо Кроули, даже не понимая этого. Собственное сердцебиение гасит все остальные звуки. Ангел чувствует, как у него леденеют ноги и руки, как смертный холод ползет вверх, растекается по животу и тянется к сердцу. Он чувствует, что умирает. Новое явление Сатаны словно камень, вдребезги сокрушивший хрупкий миг покоя. Кроули резко выныривает из дремоты — он вскакивает на ноги, заслоняя собой Азирафаэля, прежде чем успевает осознать, что вообще происходит. Мой, шипит Эдемский змей. Мой, не отдам, не трогай. Но почти сразу же наваливается тяжелое осознание того, что он бессилен защитить Азирафаэля. Сатана может делать все, что ему заблагорассудится, Кроули не сможет ему воспрепятствовать. Сатана наблюдает за лавиной чувств, которые отражаются на лице Кроули, и ждет, пока тот не подчинится неумолимой логике вещей, а горькое знание в нем не сменится молчаливой покорностью. — Ты принял решение, — говорит он обманчиво-сочувственно. — Вся ответственность на тебе. Конечно же, Кроули помнит слова Азирафаэля, все его заверения и мольбы по поводу этого самого решения. — Нет, на тебе!.. — шипит он в ответ и сразу же отводит взгляд, избегая встречаться им с Сатаной, который делает шаг навстречу. Кроули помнит, как ему наживо зашили рот, чтобы он молчал. Это было не слишком удобно, ему нужно сохранить способность поговорить с Азирафаэлем... после. Ему плохо оттого, что он слишком просто сдается на волю мучителя, беспрекословно подчиняясь и принимая любые правила игры. В трусости можно даже не обвинять, Кроули и сам знает, что он слаб и жалок. Пальцы Азирафаэля цепко впиваются ему в плечо, Кроули наконец-то поднимает на него отчаянный взгляд и видит, что на ангельском лице застыло выражение экзистенциального ужаса. Решимость сделать правильный выбор подвергается суровому испытанию еще до того, как Сатана обратил свое внимание на бедного ангела. Кроули, не обращая внимания на Сатану, тянется к руке Азирафаэля, пытаясь утешить его даже сейчас, когда истинного утешения им не найти. «Я здесь» — это единственное, что у него есть. «Я здесь, постоянно сомневающийся в себе, бессильный хоть как-то защитить тебя, но я все же здесь, я с тобой». Их рукам не удается соприкоснуться в последний раз, потому что ручные цепи снова набрасываются на них, скручивают запястья и тянут к стене. Кроули ненавидит эту позу до белой пелены перед глазами. Азирафаэль неожиданно оказывается рядом, как в самый первый эпизод пыток, совсем как тогда, когда Сатана пришел к ним впервые. Такое чувство, что это было сто лет назад. Сатана некоторое время смотрит на них и, кажется, доволен тем, что видит. — Выбор... Свобода воли... — бормочет он. — Вы стоите на том, что вы поняли ее, научились ей, верно? Это занятно... может быть, только вы двое знаете, что за ней стоит. Возможно, вы научились ей оттого, что слишком долго пробыли на Земле среди людей... Подцепили ее как заразу, которая разносится, когда ее не ждешь. С другой стороны, мне кажется, что вы просто отражаете мою волю. Давайте попробуем снова. Кого из вас двоих я должен покарать? — Меня, — тихо говорит Кроули, не надеясь, что его услышат. Азирафаэля бьет дрожь, он ничего не говорит. Сатана подходит ближе к ангелу и улыбается ему. — Ну же? Начало Азирафаэль? Ты и впрямь согласен на то, чтобы я причинил ему боль? Азирафаэль молчит — что бы он ни выбрал, не имеет значения. Или имеет? Голос Сатаны вкрадчив, Владыка Преисподней обладает огромной силой внушения. Ангела подталкивают к обманчивой мысли, что, может быть, надежда еще брезжит впереди. Решение остается за ним. Всего лишь слово — и Кроули испытает ужасную нестерпимую боль. Ангел знает наверняка — именно поэтому он не может заговорить. Он так устал, он так боится, что его снова будут мучить, что его тошнит. Его душа болит за Кроули, ему обидно, что все повторяется снова. Сейчас можно выбрать иначе. По крайней мере, Кроули не придется смотреть... не придется быть одному, как раньше. Они могли бы меняться, если новый план Сатаны таков. Он мог бы раз за разом вызывать их из небытия, устраивая День Сурка. «В этом нет твоей вины», — сказал Кроули. Ангел не может заставить себя сделать ужасный выбор. Он хранитель. Кем он окажется, если отречется от того, кого ему нужно защищать? Он снова вспоминает надлом в душе и безжизненное пустое выражение в глазах Кроули... если бы ангел отрекся от него, Кроули не пришлось бы смотреть, как ранят Азирафаэля, потому что тогда он ушел бы первым. Ему не придется пытать Азирафаэля, не придется беспомощно смотреть, как он умирает. Азирафаэль не в силах защитить тело Кроули от гнева Люцифера, он может только попытаться защитить его душу. Кроули наблюдает за внутренней борьбой, которую безошибочно читает на лице своего друга. «Скажи ему это, ангел», — с жаром думает он. — «Скажи ему, чтобы выбирал меня... тогда его уверенность пошатнется. Это как удар в живот, когда не ждешь. Тут нет выбора, тут лишь фикция выбора, мы все равно пострадаем оба. Имеет значение лишь то, чья очередь будет первой. Но, в конце концов, придет и очередь другого, и тогда кто-то из нас останется один. Благородный поступок здесь на самом деле противоречит здравому смыслу». — Я жду ответа, — угрожающе говорит Сатана. — Я спрашиваю еще раз. Кого из вас двоих я должен покарать? — Его, — прерывисто произносят оба одновременно. Они безмолвно смотрят друг на друга, понимая все без слов. Невысказанное отражается во взглядах, словно между двух зеркал. Принятие. Понимание. Печаль. Любовь. Сожаление. Нежность. Любовь. Любовь. Любовь. Кажется, им удается удивить Сатану. — Ну что ж… — он пожимает плечами. — Его так его... Обоих. Ладно. Азирафаэль в середине зеркального зала выглядит так, как будто вот-вот потеряет сознание. Кроули знает, что Сатана не позволит никому из них упасть в обморок, пока не наиграется всласть. Ему хочется плакать. Сатана становится между ними, намеренно заслоняя обзор. Так гораздо хуже, чем раньше. Каждый будет знать, что чувствует другой, потому что чаша сия не минует никого из них. Они будут чувствовать боль, но не смогут черпать силу духа во взглядах и присутствии друг друга. Ненависть Кроули к Сатане растет с каждым мгновением, хотя раньше он думал, что она безгранична. — А где твои крылья, ангел? — осведомляется Люцифер с холодной угрозой в голосе. Азирафаэль дышит как кролик, загнанный стаей волков в ловушку. — Я... я мог бы воплотить их... если ты отпустишь меня на минутку... Ангел, нет... — Не сейчас. Пока рано. У нас будет чем заняться и без них. Кроули бессильно сжимает кулаки и пропускает мелькнувший в воздухе хлыст. Первый же удар останавливает дыхание, острая боль высекает искры из глаз, выбивает воздух из легких. Следующий удар приходится на другую сторону, оттуда слышится приглушенный всхлип, и боль демона переплавляется в чистую концентрированную ярость. Хлыст оборачивается хищником, зачарованным разъяренным существом, он полосует спину огненными когтями, его клыки сочатся огненным ядом. Всхлипы Азирафаэля рвут в клочья сердце. Кроули смутно припоминает, как изысканно, с какой хирургической точностью его пытали совсем недавно. Злые иглы, тонкие орудия пытки... все было не так, как сейчас. Сейчас он не может отправить сознание куда-нибудь далеко, отстраниться от собственного разума и воли. Раньше казалось, что все происходит с кем-то другим, словно свое собственное тело ему не принадлежит. Отныне все по-другому, его тело принадлежит только ему. Там, где недавно под пальцами были тепло, гладкость и нежность, сейчас только кровь, бегущая по спине и бедрам; и еще запредельная боль. Она располосовывает тело на лоскутки, оголяет нервы и туманит сознание — вероятно, в нем что-то закоротило, думает Кроули, слыша свой крик, словно сквозь тяжелый туман; совершенно не чувствуя голоса. Он не собирался кричать, его тело решило так за него. Его разум, или душа, или сущность, или что там еще есть у демонов... пока держится молодцом, но тоже очень страдает, и совсем не так, как физическое тело. Он не может удержаться от крика, если хлыст вгрызается в спину. Его разум мутится от боли, когда раздается стон Азирафаэля. Кроули не видит своего ангела, он может только слушать секвенцию пытки с одной единственной повторяющейся фразой: Щелчок хлыста. Крик демона. Всхлип ангела. И все по новой. Сердце Кроули горит и плачет, разлетается на осколки, словно витраж в ревущем вихре адского пламени. И конца этому нет. Он слишком устал кричать. Рыдания ангела стихают до едва слышных всхлипов, практически неуловимых сквозь стук собственного человеческого сердца. Кроули вяло удивляется его стойкости, ведь оно не просто разбито, а практически перемолото в стеклянную острую пыль под ударами хлыста, звездным крошевом разбросано по его душе, впиваясь в нее до крови. Хлыст вершит свое черное дело. Он знает, что на спине совсем не осталось кожи. Боль безбрежна и необъятна, как океан. С каждым новым ударом в голову закрадывается непрошенная мысль, которую нужно было бы забыть и изгнать насовсем, но изгнать ее не получается. То же самое чувствует и Азирафаэль. Потом их мучитель останавливается и небрежно взмахивает рукой. Цепи исчезают сами собой. Не успев сгруппироваться, Кроули падает ничком, сильно ударяясь коленями о скользкий стеклянный пол, весь перемазанный кровью. На мгновение он приходит в замешательство. Неужели все кончено? Он с трудом приподнимается, опираясь на дрожащие руки. Каждое движение отзывается запредельной болью в спине, но ему нужно своими глазами увидеть бедного ангела, нужно обнять его, утешить... Чтобы зря не поддаваться напрасной панике и беспокойству, он пробует вынести боль за скобки и сконцентрировать внимание на состоянии Азирафаэля. Вид у Азирафаэля паршивый, у Кроули глухо екает сердце. Сатана оставил ангела висеть на цепях, развернув его к Кроули окровавленной спиной. Тонкие красные струйки стекают по ногам и капают на пол. Люцифер окидывает Кроули веселым безжалостным взглядом, держа хлыст наготове. — Все правила тебе известны, ведь так? Униженный, изможденный, снова потерпевший неудачу, Кроули прикрывает глаза. — Напомни, если не затруднит, — хрипло шепчет он, глотая собственную боль. — И четко сформулируй свои условия. Я не буду гадать и не стану ничего делать, основываясь на предположениях. Сатана азартно кивает головой. — Это правильный ответ. Нельзя наобум заключать сделку с дьяволом, ты молодец!.. Кроули не смотрит и не отвечает, и глядит только на Азирафаэля. — Тогда слушай, — говорит Сатана. — Так и быть, сегодня я буду снисходителен к тебе и четко изложу условия сделки. Еще пять плетей для ангела от тебя или пятьдесят от меня. Таков твой выбор. — Я согласен, — безжизненно шепчет Кроули. Сатана подходит ближе и предлагает ему хлыст рукоятью вперед. Бледные худые пальцы Кроули смыкаются вокруг нее. Рукоять выточена из ангельской кости, так говорят слухи. На цепях пляшет неугасимый огонь недр Преисподней. Каждый шип — острый клык Цербера... а внутри в вечном заточении томится демон по имени Голмар, некогда бывший в их рядах... теперь всего лишь орудие в жестокой руке. Орудие, предназначенное карать, истязать, пытать и мучить, и наносить раны всему, против чего обратится... Орудие ужасной силы, обладающее способностью причинять невыносимую боль, сейчас зажатое в кулаке Кроули. Рука, которая держит плеть, противна ему, потому что именно эта рука обратится против Азирафаэля. Он делает шаг вперед, не чуя под собой ног. Его ведет от боли в растерзанной спине, он стискивает зубы и, не шатаясь, пытается идти к своей ужасной цели. Пять за пятьдесят. Оно того стоит, говорит он себе. Азирафаэль все поймет. Пять за пятьдесят. Кроули пробует думать об этом спокойно и отстраненно. Тут поможет только выдержка, только холодный расчет. Пока он идет, он смотрит на кровоточащую спину ангела. Он выключает жалость, сосредотачивается на глубоких порезах, думает, ищет, прикидывает. Он пытается увидеть идеальную раскладку для пяти ударов на спине Азирафаэля. Ему нужно отодвинуть сочувствие на задний план, иначе он будет не в состоянии сделать то, чего от него ждут... За несколько оставшихся шагов он должен найти самый лучший способ нанести ангелу наименьшую боль и не навредить ему сильнее, если получится. Шаги заканчиваются слишком быстро. Рукоять хлыста скользит в потной ладони, во рту пересохло... — Подожди, — внезапно останавливает его Сатана и щелкает пальцами. Цепи резко разворачивают Азирафаэля лицом к лицу с Кроули. Ангел вскрикивает от боли, но еще не понимает, что его ждет. А вот теперь, кажется, понял... Голубые глаза безмолвно впиваются в золотые, ища поддержки там, где ее нет и быть не может. Ангел оглядывает его и замечает адский хлыст в его руке — Кроули безошибочно видит в них момент зарождающегося ужаса. Он читает в ангельском взгляде, что большая часть беспокойства направлена на него самого. С Азирафаэля станется переживать за Кроули: переживать за то, чего ему будет стоить поднять на него этот хлыст — и он прав, его невозможный проницательный ангел с тонкой ноткой лукавства и чертовщинки в душе... Кроули не осмеливается заговорить с ангелом, попросить у него прощения — его решимость может рухнуть вместе с просьбой простить причиненную боль. Пять за пятьдесят, напоминает он себе. Таково условие твоей сделки с дьяволом... Он медлит и смотрит на Сатану. — Пять плетей... — томно тянет Люцифер, словно получая чувственное удовольствие от заданного вопроса. — И вложи в них всю свою силу. Я знаю, что ты не слишком силен и не сумеешь меня впечатлить, но если я пойму и увижу, что ты прикидываешься еще более жалким, чем есть на самом деле, то наша сделка будет расторгнута. Кроули бледнеет на глазах. Он смотрит на обнаженное тело ангела перед собой, гадая, хорошо это или плохо, что ему не нужно ранить уже разорванную спину. Ему ужасно тяжело нанести первый удар по беззащитному телу, дрожащему и покрытому холодным потом. Чтобы не помнить о боли, вине и любви, он снова заставляет себя прикинуть самое безопасное место удара, лихорадочно думая о коже, плоти и костях. Он скрипит зубами и поднимает хлыст в первый раз. Пять за пятьдесят. Он не чует под собой ног, не чувствует рук. Рука, раскручивающая плеть, существует словно отдельно от него. Разодранная спина вспыхивает огнем, крик рвется с губ Кроули. Общая боль объединяет их с ангелом воедино — так и надо, так и должно быть. Правильно, что ему самому тоже больно. Надеясь не навредить слишком сильно, Кроули целится в ноги ангела и вкладывает в первый удар всю свою силу, на которую только способен. К горлу подкатывает тошнота: хлыст разъяренной змеей обвивает икры жертвы, вонзая острые клыки в податливую плоть. Под зубами Цербера кожа рвется, как бумага, негасимое пламя жадно облизывает ее, из новых ран хлещет свежая кровь. Тело Азирафаэля содрогается, в глубине его горла клокочет боль, которая вот-вот криком выхлестнется наружу, но ангел торопливо давит ее в себе, крупно проглатывая и загнанно дыша, словно пытаясь избавить Кроули от нестерпимых последствий своих действий. «Не надо,» — думает он. — «Не терпи, не делай этого ради меня. Я этого не заслуживаю.» Они недавно говорили о разрушающем чувстве вины, вспоминает он. Но суть разговора бесследно исчезла из памяти — вспомнить, о чем они тогда говорили, не выходит. Хлыст опускается. Один. Кроули дрожит. Азирафаэль поднимает голову, встречаясь с ним взглядом, полным сострадания. Кроули выдерживает паузу, равную нескольким ударам сердца, но не может позволить ей продлиться дольше. Пять за пятьдесят. Он берет себя в руки и снова взмахивает хлыстом. Трехглавая змея шипит в воздухе, нападая и круша. Кроули не может контролировать адский хлыст с педантичностью Сатаны. Одна из змеиных голов попадает в рану от предыдущего удара и раздирает ее еще глубже. Ангел снова удерживается от крика. Смотрит грустно и светло. На этот раз Кроули осмеливается задержать свой взгляд дольше, ничего не говоря и лишь смаргивая слезы с ресниц. Два. — Выше... Кроули дурно. Он вскидывает глаза на Люцифера, разрывая незримую связь с ангелом. Пошатнувшись, он нехотя поднимает руку и целится выше. Свистнув в воздухе, плеть обвивает бедра Азирафаэля. Ангел шипит сквозь стиснутые зубы, глотает воздух, кусает губы и на этот раз первым отводит взгляд. Три. — Выше. Кроули делает еще одну паузу, пробуя стереть капли пота, выжигающие ему глаза. Может быть, это слезы... Во всяком случае, точно что-то горькое и соленое. Стереть не получается, он только размазывает влагу рукой... она липкая... на ощупь похожа на кровь. Его руки обагрены кровью. Присмотревшись внимательнее, он с удивлением замечает, что никакой крови нет и в помине. Руки совершенно обычные, чистые, только немного потные. Он дрожит. — Продолжай, — подсказывает ему Сатана. Пять за пятьдесят. Он должен, ему нельзя останавливаться. Хлыст располосовывает мягкий живот ангела. Кроули закрывает глаза, не в силах это видеть. Но он все слышит. И чувствует все то же самое, можно сказать, что хлыст поневоле соединяет их обоих: руку Кроули — с одной стороны, боль Азирафаэля — с другой. Азирафаэль снова кротко смотрит на него. Из голубых глаз катятся слезы. Едва взглянув, отводит взгляд. Четыре. — Выше! Все ясно. Кроули глубоко вздыхает. Понятно, чего Сатана добивается на этот раз. Кроули смотрит на грудь ангела пока еще без единой царапины, еще нетронутую жестоким хлыстом. Он наяву видит клеймо Аспида, выжженное прямо над сердцем Азирафаэля — Люциферу нужно, чтобы он снова причинил боль ангелу в этом же самом месте. Он стискивает зубы и выравнивает руку, чтобы она не дрожала. Остался еще один удар. Только еще один. Всего один. Последний. Хлыст шипит в воздухе, целясь в правое плечо. Два клыка цербера оставляют глубокие порезы, из которых сочится кровь. Кроули беспомощно наблюдает, как третий рикошетит и сбивается с намеченного пути, по касательной проскальзывает по щеке ангела и глубоко рассекает его губу. Азирафаэль вскрикивает от боли. Пять. Азирафаэль не смотрит на него, роняя слезы. Хлыст выпадает у Кроули из рук. Он в отчаянии смотрит на ангела, но тот не спешит поднять взгляд. Кроули падает перед ним на колени. Он чувствует себя опустошенным, оплеванным, использованным, как окурок сигареты в грязной пепельнице. «Скройся уже, — думает он. — Я выполнил свою часть сделки, пошел вон сейчас же. Уйди и оставь нас в покое. Теперь нужно просить прощения, зацеловывать раны. Иди куда хочешь, хоть на все четыре стороны — только оставь нас в покое». Но Сатана, похоже, не собирается уходить. Он оценивающе разглядывает истерзанного ангела, висящего на цепях, обходит его по кругу, как музейный экспонат. Азирафаэль дрожит под его взглядом. — Неплохо, неплохо, — наконец выносит свой вердикт Сатана. — Отрадно, что сегодня ты наконец-то решил перестать отлынивать от обязанностей и наконец-то поработать на благо Преисподней. — Я не работал... — Думаю, мы все заслужили передышку. Кроули уверен, что Сатана отлично слышит его мысли. Хорошо бы, чтобы он не передумал в последний момент. Люцифер щелкает пальцами и вдруг наряжает Кроули в темный костюм, как две капли воды похожий на тот, что носит сам Владыка Ада, только сшитый из ткани попроще. На спине пиджака даже предусмотрено две прорези для темных крыльев. Прикосновение скрипучей синтетической рубашки бередит свежие раны, Кроули задыхается и ежится от боли и неприятного удивления. Смотрит растерянно и загнанно. — Нет! Я это носить не хочу!.. — Ты хочешь сказать, что сделка, которую мы заключили, потеряла силу? Что ты не согласен сделать то, что я тебе повелеваю? — Сатана тут же поднимает хлыст, который Кроули выронил из рук. — Нет-нет-нет, я же согласился!.. — заикается Кроули. — Я выполнил твое повеление! Пять за пятьдесят! — Совершенно верно. Пять за пятьдесят, — улыбается Сатана и снова опускает плеть. — Значит, ты все-таки работал на благо Преисподней. И, если хочешь сохранить такой выгодный обменный курс, то отныне ты будешь повиноваться мне во всем, о чем бы я ни попросил. Иначе сделка отменяется, а дальнейший расклад тебе точно не понравится. Кроули складывает руки на груди и бессильно царапает ногтями рукава костюма — он бы с радостью разорвал его в клочья. Это бесполезно и ни на что не повлияет. Он тихо шмыгает носом, угнетенный своей беспомощностью. — Ты недавно сказал, что для вас в Аду нет никаких бонусов за безупречную службу, — как ни в чем не бывало продолжает Сатана, демонстративно не замечая реакции Кроули. — Это неправда. — Он щелкает пальцами. За спиной Кроули немедленно материализуется маленький сервированный столик с двумя современными стульями. Гостей ожидают изящный кофейный сервиз и большое блюдо пирожных. — У нас перерыв на кофе, — объявляет Сатана. Кроули несколько мгновений смотрит на стол, потом мрачно оглядывается на несчастного голого Азирафаэля, истекающего кровью и висящего на цепях. Это какой-то сюрреализм. Сатана небрежно садится и наливает себе кофе. — Идем, — приказывает он. — Садись. Его голос спокоен, но Кроули чувствует в нем невысказанную угрозу. Отныне ты будешь повиноваться мне во всем, о чем бы я ни попросил. Иначе расклад тебе точно не понравится. Кроули чувствует себя ничтожным червяком. Он повинуется и складывает крылья на спинке стула. Она неприятно впивается в спину, кровь из ран просачивается сквозь ткань. — Ешь. Пей кофе. И успокойся. Нам еще многое предстоит сделать. Кроули тянется за чашкой и проливает кофе на стол — руки дрожат, как у глубокого старика. Сатане все равно. Он складывает губы на кромке чашки, надеясь, что кофе будет горячим и обжигающим, противным и горьким, потому что ничего лучше Кроули все равно не заслуживает. Его снова постигает жестокое разочарование — это лучший кофе, который он когда-либо пил. У него насыщенный сливочный вкус с правильным количеством горечи и идеальной температурой. Кроули плохо.