Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

Искорка бессмертной ангельской сущности парит в тишине безбрежного эфира вне места и времени, во всесодержащей и всеобъемлющей пустоте. Когда-то, эоны назад, когда Мать всего сущего задумалась о Творении, не существовало ничего, кроме Нее одной, посреди пустоты, заключавшей все, что впоследствии воплотилось, обрело формы, границы и свет. Искорка парит в тишине бескрайнего пространства. Стремясь спастись от неминуемой гибели и лишь чудом уцелев, ей пришлось так сильно измениться и уменьшиться в размерах, что, увидев ее, любой небожитель бы решил, что ее истинному владельцу больше не удастся вернуться к своему привычному эфирному облику. Сущность не желает трансформироваться в прежнего себя и возвращать истинное обличье. Расслабляться нельзя ни на миг — вдруг ничего не закончилось? Пока ее не отшвырнуло за край бытия, снаружи царили злое адское пламя и попросту невыразимая словами боль, вставшая во весь рост от самых глубоких кругов Преисподней до облачного края Небес. Искорка духа помнит, как дикий огонь пожирал заживо каждую клеточку эфирного воплощения, выжигал каждую мысль и воспоминание с физической стороны. Целую вечность она провела, заживо сгорая в ядовитом, проклятом, неугасимом огне Ада. Ядовитого огня больше нет, но искра едва мерцает. Она так устала... ей хочется вечно покоиться в умиротворяющем безбрежии, где нет и не может быть места, времени и пространства; где нет ничего, кроме Нее одной. Так маленькая птичка с мокрыми от дождя перьями возвращается в свое гнездо в непогоду; так затихает перепуганный ребенок в нежных объятиях Матери. Искорка чувствует Ее присутствие, ободряющее, безмолвное, утоляющее боль, дарующее утешение в скорби, несущее свет и покой, надежду и веру. Она рядом, Она никогда не оставит Свое дитя. Резонанс мыслеформ Матери отдается в восприимчивой искре ангельской сущности, наполняя светом, силой и верой. Сейчас шум внешнего мира затих, эта глубинная связь обострилась ярче любого из измерений, и у ангела (который пока что совсем на него не похож) появляется время спокойно обдумать рядом с Ней все, что с ним произошло. Гомон и шум внешнего мира веками стирали и заглушали ощущение неразрывной связи Всевышней и Ее творения, но теперь она звучит ярче, словно аккорд, вплетенный в саму мелодию жизни. Высшее Существо мудро, спокойно, безмятежно, поэтому искорка доверчиво мерцает, окутанная любовью и покоем, расслабляется, затихает и словно дремлет, убаюканная в Ее объятиях, как было в незапамятные времена еще до сотворения мира — тогда все проблески живого и сущего были заключены в Ней, но пока что не были с Ней разделены, не пришли в этот мир и не осознали самих себя. Ангел помнит, как посреди огня и невыразимого ужаса перед ним разверзлась Тьма и бездна поглотила его свет. Он не упал во Тьму благодаря этой связи — ибо Она поддержала его. Его сущность могла лишь обратиться в прах в вихре адского инферно, и он отдавал себя по крупицам, безвозвратно сгорая без надежды уцелеть. Он горел наяву, но Она спасла его, и безжалостное пламя погасло, его больше нет, уже ничего не болит, он уцелел, здесь спокойно и уютно... Однако... Здесь нет чего-то. Огонек в бескрайнем эфире мерцает, подергиваясь намеком на замешательство. Дрожь пробегает по искре, она тускнеет и гаснет ударами сердца, но тут же с удвоенной силой разгорается снова. Как может чего-то не хватать, раз Она здесь, рядом?.. Однако неловкое чувство не проходит и не исчезает безвозвратно, оно нарастает и ширится... через некоторое время искра как будто успокаивается и возвращается к прежнему состоянию — накатывающие на него волны прилива и покоя поглощают его, тянут за собой, баюкая в своей безмятежности. Но полностью не проходит и это. Какой-то диссонанс на краю сознания тревожит искру ангельской сущности — ее лишает покоя отблеск нездешней мысли о чем-то особенном... слабое ноющее чувство, что здесь рядом с ней должно быть что-то еще, но его здесь нет. Искра мерцает, переливается, ищет и не находит, ведь она не знает, что это может быть... И, наконец, огонек вспыхивает с безумной судорожной силой — к нему приходит осознание, что то, чего не хватает, находится за гранью иномирия, вне пределов эфира, а, скорее, даже за его пределами: то, что остается снаружи, не может быть найдено изнутри. Но снаружи ждет боль. Огонь. Отчаяние. Ангельская сущность, едва не исчезнувшая в вихре ядовитого пламени, еще не готова покинуть тихую гавань, чтобы снова столкнуться с бурей и воплотиться за гранью. Искра успокаивается, приняв решение. Ей можно находиться здесь столько, сколько нужно, чтобы набраться сил и усмирить тревогу. Искорка остается в объятиях своей Матери еще ненадолго, подпитываясь Ее любовью, мудростью и силой духа, комфортной невесомостью своего бытия... но зная, что скоро, очень скоро им придет пора расстаться. Светлая сущность мерцает, переливается и снова готовится в дорогу за грань, она собирает все свое мужество и решимость для воплощения в физическом мире. Эфирное существо делает усилие, трансформируясь и раскрываясь в истинное воплощение себя, вновь обретая форму, импульс и свет, и целеустремленно тянется туда, откуда пришлось бежать. Три измерения физического мира обрушиваются на него своей тяжестью. Составные фундаментальные частицы материи перестраиваются и начинают свое выверенное архитектурное взаимодействие: кварки преобразуются в адроны и электроны, атомы выстраиваются в молекулы; молекулы становятся грубой материей, чьими свойствами является вся эта плотность, липкость и беспорядок... Человеческое тело, лежащее перед ним, слишком громоздко, слишком материально. Ангел пробует подчинить его своей воле, но он пока слишком слаб и не может полностью заполнить его собой, чтобы вновь обрести контроль и начать ощущать физический мир с помощью органов чувств, присущих людям. Ощущения, которые приходят извне, слишком велики по своей интенсивности, но слишком узки по охвату, как ожог от солнечных лучей, сфокусированных линзой в одной точке. Ткань на коже кажется грубой и тяжелой. Одним частям тела холодно, другим жарко. Колебания воздуха слишком громкие, нисходящее земное притяжение и гравитация невыносимы. Что-то не так с кожей на груди — она чересчур тугая и чувствительная, словно бы стянутая чем-то жестким, довольно неприятным. Это больно... Раз подступившись, ангел отдаляется от физического тела, раздумывая, не выйти ли ему за пределы материального мира обратно в эфирное спокойствие, туда, где есть Она, и никогда больше не появляться на воплощенном плане Бытия. Впрочем, некоторые новые приходящие ощущения неприятными не назовешь. Во рту его физического тела что-то приятное на вкус, он различает свежесть и безошибочную принадлежность этого состояния и действия к земному, человеческому. Нечто, лежащее у него на языке, отдает ароматной сладкой кислинкой, она приносит с собой удовольствие и подкупающее ощущение наполненности и сытости. Ангел различает звуковые колебания: один звук доносится громче, чем остальные отдаленные вибрации, которые ему так не понравились с самого начала... но почему-то он совсем не вызывает неприятия или раздражения. Трудно сказать почему, но его диапазон, тембр и ритм заставляют ангельскую сущность чувствовать себя в безопасности, он кажется знакомым... и правильным. Бережное прикосновение к руке заставляет все остальные ощущения отойти на второй план. Оно ошеломляет, тут слишком много всего, чтобы справиться с откликом собственного тела. Прикосновение очень приятное — ангел различает в нем теплоту, нежность и заботу. Оно как кусочек головоломки, вставший на свое место; похоже, что так и должно быть. Прикосновения немедленно становятся нормой, их отсутствие — отклонением от нее. Сущность ангела преисполняется решимости больше не отступать. Он бы даже вытерпел больше боли для того, чтобы остаться здесь насовсем, потому что теперь он твердо уверен, что нашел то, чего ему так не хватало за гранью бытия. Он хотел бы протянуть руку, но пока не может контролировать все части этого тела. Они слишком тяжелые. Похоже, поднять веки легче всего, но даже этот крохотный жест требует от ангела колоссальных усилий. Льющийся на него свет ослепляет. Прикосновение немедленно прерывается, оставляя после себя ощущение пустоты. Он хотел бы выразить свое огорчение по этому поводу, но еще не совсем понял, как это лучше сделать. Когда свет становится более терпимым, в фокусе появляется существо. Ангел раньше не видел никого прекраснее. Существо издает звук, похожий на те, которые ангел уже слышал раньше. Этот звук что-то будоражит в нем. Ангел с удивлением понимает, что звуки складываются в слова, в которых теперь есть смысл. В памяти откуда-то появляется воспоминание обещания. Память физического тела очень медленно и неохотно поддается, это всего лишь маленькое, простое воспоминание, не связанное с созданием, которое сидит перед ним. Но это уже кое-что. Ангел вспоминает откуда-то взявшийся факт, что все утраченные нестерпимые воспоминания, о которых он сейчас не помнит, сохранились в бессознательной памяти этого тела в сложных связях между нейронами. Может быть, если напрячь голову получше, можно было бы вспомнить, почему он думает про пожар... огонь... пламя... нет, не надо об этом. Он не хочет об этом знать. Он боится, что это воспоминание вернется и снова сломает его. Он просто хотел бы узнать, почему ему так приятно смотреть на изящное внимательное существо с блестящей обсидиановой чешуей. — Аз-с-сирафаэль... Благодаря натренированной памяти, звук соединяется со смыслом. Азирафаэль. Он — Азирафаэль. Имя чудесным образом действует на напряженное тело, Азирафаэль облегченно расслабляется. Это тело его собственное, родное, знакомое. Его зовут Азирафаэль.... В пришептывающем, слегка шипящем голосе слышится вопрос. Ангел не понимает смысла, не знает, как на него реагировать, да и голосовые связки все еще не работают, как надо. Молчание, кажется, расстраивает прекрасное создание, и это, в свою очередь, печалит Азирафаэля. Существо, кажется, колеблется и скользит назад, как будто боится приблизиться слишком резко или нарушить личное пространство. Ангел тоже больше не издает никаких звуков. Он хочет позвать его обратно, но набор звуков из непослушного горла превращается в тихий всхлип. По-видимому, упорное молчание и грустная пауза неверно истолкованы. Существо торопливо отскальзывает еще дальше. Ангел останавливает себя, чтобы не издать еще один всхлип, опасаясь, что чудесный собеседник сейчас скроется насовсем и больше не придет. Он замирает на месте, и существо тоже. Нужно было бы проверить возможные реакции этого тела... ангел торопливо пробегается по нервной системе, чтобы понять, как тут хоть что-то работает. Тело мало-помалу приспосабливается к вторжению эфирной сущности в свои границы и уже чувствует себя немного лучше, но пока что все равно остается слишком неуправляемым для ангела. Пока что у него никак не выходит двигаться и говорить без запинок. Азирафаэль пытается шевельнуть пальцем, но кисть не слушается. Значит, пока слишком рано... он с удивлением обнаруживает, что уголки губ приподнимаются очень даже легко и совсем не больно. Он может слабо улыбнуться — и немедленно это делает. Кажется, это помогает. Существо немного расслабляется и снова что-то говорит. Ангел улыбается опять. Похоже, это была не совсем ожидаемая реакция, почему-то у существа тускнеет взгляд. Может быть, оно поняло, что он ничего не понимает... или не помнит?.. Ангелу хочется сказать, что ему очень жаль. Извинения застревают у него в горле, но он не в состоянии выразить их словами. Существо что-то шипит и собирается скользнуть прочь. — О... стань... ся... — еле слышно хрипит он, сам себе удивляясь. Змея — его мозг подбрасывает правильное слово, именно так стоит называть чудесное существо — немедленно останавливается. Она немного колеблется, затем скользит ближе. Азирафаэля восхищает, как изящно она скользит и движется. Он сокрушенно вздыхает, потому что проклятая слабость никуда не уходит, говорить или шевелиться не получается, но это нормально, это пройдет. Здесь есть змея, и она чудесна. — Ты не понял меня, не так ли? — мягко спрашивает она. Азирафаэль почему-то только теперь с изумлением понимает, что слова легко соединяются со своим значением, а речь обретает простой и понятный смысл. Кажется, змея видит его замешательство — выражение ангельского лица весьма красноречиво. — Ты не понял по-английски, — объясняет она. — Прости, мне даже представить невозможно... Но сейчас ты ведь меня понимаешь? Я говорю на енохианском, его все ангелы понимают, и ты тоже... Это единственное, чего они не могли у тебя отнять.... О, забудь об этом, не думай, — быстро добавляет она. — Ты не помнишь, вот и хорошо. Азирафаэлю снова слышится печаль в голосе змеи. Он хочет утешить ее, но не знает как. Он хотел бы побольше узнать о прекрасном существе, которое не испугалось его и сейчас разговаривает с ним как ни в чем не бывало, он хочет узнать причину такого дружелюбия... но чувствует, что воспоминания окажутся слишком болезненными. Нужно отдохнуть и разобраться с ними потом, не сейчас. Сейчас он слишком слаб, слишком устал. — Ты прав... Ш-ш-ш... я с-с-смотрю, ты утомилс-с-ся и тебе трудно двигатьс-с-ся. «Неужели змея умеет читать мысли? Удивительно». — Мне нужно как-то с тобой поговорить. Тебе не больно моргать? Придумай с-с-самую простую реакцию? Какой-нибудь знак, чтобы различить «да» и «нет»? Я ни в коем случае не хочу причинить тебе боль. Если ты моргнешь один раз, это будет считаться «да». Согласен? Азирафаэль моргает. — Понятно, отлично!.. Если моргнешь два раза, быстрые мигания будут означать «нет». Азирафаэль вздыхает и закатывает глаза. — Ну... можно и так. Примем закатывание глаз за «нет»? Ангел моргает. Азирафаэль не помнит, откуда он знает змею и почему согласился так просто, но у него появляется сильное чувство, что если бы он согласился на два моргания вместо закатывания глаз, змея бы долго гипнотизировала его взглядом, опасаясь пропустить второе. Лучше все упростить с самого начала. — Хорошо, договорилис-с-сь. Мне остаться в комнате? Ангел моргает. — Остатьс-с-ся на мес-с-сте? Ангел закатывает глаза. — Дальш-ш-ше? Еще раз закатывает глаза, змея колеблется. — Ближ-ж-ше? — неуверенно спрашивает она. Ангель моргает. Змея скользит ближе, останавливаясь в шаге от Азирафаэля. — С-с-сюда? Ангел закатывает глаза. Змея скользит в сторону на полшага. — Здес-с-сь? Закатывание глаз сопровождается стоном. — Ты это серьезно?.. Ничего, если я... прикоснус-с-сь к тебе? Ангел моргает трижды. — Пос-с-стой. Это значит «нет»? Господи, дай мне сил. Ангел стонет и снова закатывает глаза. — Это было «нет» на первый вопрос? Прос-с-сти, извини, я не собираюсь напрягать тебя с-с-сильнее. Я просто... все в порядке. Я подполз-з-су ближе. Закати глаза, если боиш-ш-шься, и я ос-становлюс-с-сь. Ангел устало моргает. Змея медленно приближается к нему. Она так близко, что он мог бы коснуться ее, если бы мог пошевелить рукой. Это заманчиво, но его ангельская сущность все еще слишком слаба, чтобы сдвинуть руку с места. Вместо этого змеиная морда по-кошачьи ныряет под его руку. Движение очень медленное и осторожное, змея дает ему возможность отступить в любой момент. Ангел снова моргает, а в следующее мгновение чувствует, как гладкая чешуя касается пальцев. Ангел удовлетворенно вздыхает. Ободренная дружеским приемом, змея скользит выше по постели, двигаясь вдоль руки Азирафаэля, пока ее голова не упирается в щеку ангела, а тело не обвивает его крыло. Азирафаэль улыбается, еле уловимо перебирая прохладные чешуйки непослушными пальцами. Наигравшись с ними, он незаметно проваливается в сон, чувствуя на себе приятную тяжесть змеиного тела. Несмотря на то, что с собственным телом еще предстоит долго и упорно работать, ему на глазах становится лучше, он цел, невредим и в безопасности... Обычные змеи не плачут. Эта змея — необычная.