Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

Азирафаэль становится сильнее день ото дня. Он чувствует себя лучше, может бодрствовать несколько часов подряд, а разговоры уже не так сильно утомляют его. Крылья он надежно спрятал на эфирном плане, где они могут восстановиться без дополнительного напряжения для физической материальной формы. Его истинная ангельская сущность все еще очень уязвима, но она подпитывается внешними впечатлениями и заботой, а еще у нее получается брать под контроль большую часть тела, даже если для этого ему приходится очень сильно напрягаться. Сейчас как раз такой момент. — Это черный чай, — объясняет змея. — Он получается из того же растения, что и зеленый, — просто его иначе готовят. Листья нужно оборвать, размять в кашицу и оставить просушиться на воздухе. Потом залить кипящей водой. Чай не такой вкусный, как вино, но настаивать его не так долго. — Вино, да. Ты рассказывал мне о вине. Оно стоит у нас в бочке в подвале... в кладовой, верно? Но оно еще не забродило... — Совершенно верно. Ты все замечательно помнишь, — с одобрением откликается змея. Азирафаэль сияет. Ты так прекрасен, когда улыбаешься. С детской непосредственностью, заставляющей мое сердце таять, очаровательно открываешь для себя этот мир, и, как ребенку, тебе нравится, когда я тебя хвалю, не так ли? Ты заслуживаешь этого как никто другой. Прошу тебя, ангел, сохрани, запомни это чувство и не позволь неуверенности овладеть тобой снова, когда тебе придется вспомнить страшную правду о том, что с нами было... — Вино нельзя торопить, по крайней мере в первый раз, — продолжает змея. — Мы и не будем. У нас с тобой есть чай. Его заваривают вот так... Он показывает Азирафаэлю, как нагревать воду на огне и засыпать в нее готовые листья. Затем он обвивает деревянную ложку кончиком хвоста, и, не задумываясь, добавляет две ложки сахара — все так, как любит ангел. — Ты не забыл, из чего делается сахар? Азирафаэль на мгновение задумывается. — Из тростника? — Да, из сахарного тростника. Чудесно, ангел. Держи... это миндальное молоко. Надеюсь, оно тебе понравится на вкус, у нас, к сожалению, здесь нет обычного молока, которое ты любишь... о, не обращай внимания на мою болтовню. Чаю с молоком полагается немного остыть. Можно либо подождать, либо охладить чашку с помощью маленького оккультно-эфирного чуда. — Я не могу творить чудеса, демон. — Только потому, что ты сейчас выздоравливаешь и набираешься сил. Когда ты станешь сильнее, способность творить их вернется к тебе, вот увидишь, — ободряюще говорит Кроули и думает разное. Демон... Да, я демон. Пока что этого хватит, ангел. Когда ты впервые спросил, как меня зовут, я ответил именно так. Демон... Интересно, почему мне до сих пор так больно слышать это слово?.. Я хотел, чтобы ты с самого начала знал, кто я; я хотел, чтобы ты узнал о том, что ангелы и демоны противопоставлены друг другу после Падения; я рассказал тебе обо всем. Однако, тебя это не обескуражило. Мой дорогой друг, мой славный ангел... Не знаю, почему я принял такое решение. Ты никогда не просил говорить больше и не возражал против моего имени с нашей первой встречи и тогда, и здесь. Кажется, тебе нравится это слово — ты произносишь его с той же интонацией и почти тем же тоном, каким я называю тебя ангелом. Мне хотелось бы слышать его подольше, наслаждаться всем этим, пока могу. О ангел, я бы очень хотел услышать свое имя от тебя; но я не стану будить безотчетный страх в твоих глазах — будет плохо, если его разбудит мое настоящее имя или мое человеческое лицо. Я останусь для тебя змеем и просто безымянным демоном, пока ты не вспомнишь обо всем сам. — Я не хочу сковывать тебе руки. Я бы очень хотел, чтобы ты был свободен в своих решениях. Я не хочу тебе мешать. Змеиный хвост обвивает кружку и протягивает ее в руки Азирафаэля. — Ты не мешаешь. Вот, лучше попробуй. Азирафаэль обостренно чувствовал любые перепады температуры в первые дни после пробуждения, но уже немного освоился с терморегуляцией и даже находит тепло приятным. Пальцы ангела греются о теплую керамическую кружку. Кроули улыбается про себя, потому что змеи улыбаться не умеют. Он заботливо поддерживает ангела в полусидячем положении кольцами своего тела и помогает придержать чашку у губ, потому что у Азирафаэля все еще недостаточно сил, чтобы ее поднять. Азирафаэль делает глоток. И еще один. И закрывает глаза. — Ох, демон, это восхитительно! — Я ведь говорил, что будет вкусно, правда? — Хочешь тоже? Я оставлю! О ангел, твоя щедрость неизменна. Она почти погубила тебя, я не заслуживаю такой доброты. — Нет, спасибо. Если я захочу чаю, я приготовлю его чудом. — Почему тогда не приготовил чудом прямо сейчас? — Я подумал, что так тебе будет интереснее. Иногда чудеса мешают прочувствовать определенный момент, не ощущаются как следует, понимаешь? А еще здесь, чтобы иметь возможность творить чудеса, нужно твердо знать, как это делается. Помнишь, что я тебе рассказывал о здешних чудесах? — Да, я запомнил... — Вот и молодец. Азирафаэль сияет. Бывают моменты и похуже: — Ты зачем царапал рану? А, ангел? — Это не я. Ты совсем не изменился? Ты все так же врешь помаленьку? Стой, мое сердце, стой. — Придется принести бальзам с алоэ, она опять кровоточит. Азирафаэль расстроенно надувает губы. — Не уходи.... Кроули подползает ближе, внимательный, печальный, успокаивающий. — Тебе больно? Азирафаэль кивает. — И чешется, — чуть не плача, сознается он. О ангел... Я ни разу не говорил тебе о том, что во внешнем мире полагается сдерживать чувства. Я бы хотел, чтобы так все и оставалось, но ты ведь вспомнишь и об этом тоже. Я хотел бы, чтобы это произошло не сейчас, и чем позже, тем лучше. Память о боли никуда не ушла, она живет в твоем мозгу, прячется в тенях подсознания и ждет своего часа. Надеюсь, ты достаточно окрепнешь, чтобы не сломаться, когда придет время и нам придется открыть ящик Пандоры. Тебе сейчас очень нелегко, но ты об этом не знаешь. Я не хочу, чтобы ты еще сильнее чувствовал свою уязвимость, особенно тогда, когда тебе во всем приходится полагаться на меня. — Бальзам успокоит зудящую кожу. Я не оставлю тебя, не волнуйся. Просто призовем мазь чудом, хорошо? — Ладно... — тихо говорит Азирафаэль. Кроули вызывает маленькую плошку с мазью и намазывает бальзам хвостом. Хорошая штука — воображение. Большинство вещей, которые могут делать человеческие руки, вполне реально повторить с помощью змеиного хвоста, толики чудес и капельки творчества. Змеиный хвост подрагивает, обводя знак, выжженный на груди Азирафаэля. Похожий на злую змею, он никуда не девается — на коже ангела выжжена ядовитая, коварная, жадная змея. Когда ты установишь связь, ангел? Да, это тоже я. Это я выжжен на твоей коже. Это я причиняю тебе боль. Это из-за меня ты не можешь поправиться, из-за меня твоя грудь зудит и кровоточит... Кроули с присвистом втягивает воздух сквозь змеиные клыки, осторожно намазывая бальзам на воспаленный шрам и на вдавленные в корочку красные лунки ногтей. Я бы очень хотел вытравить эту метку с твоего тела. Я пойму, если ты захочешь избавиться от клейма раз и навсегда. Я сам очень этого хочу. Но не нужно вредить себе больше, чем уже есть. Я боюсь, что ты никогда не избавишься от клейма... и моя отметина останется с тобой навсегда. Все из-за меня... Азирафаэль морщится и тихонько вскрикивает, когда хвост касается особенно пораженного места. — Прос-с-сти... прос-с-сти... Тебе больно. Тебе плохо. Я поднимаю на тебя руку. Я убиваю тебя. Господи, нет, это адское пламя!.. Я развоплотил тебя!.. Кроули будто со стороны видит отчаянное выражение собственных змеиных глаз в зеркалах. Чувствует запах горелой плоти. Его тошнит. Он не может дышать. Он хочет отбросить клеймо, которое держит в руках, хочет унестись, сбежать, скрыться оттуда... Тебе больно! Я поднимаю на тебя руку! Я убиваю тебя!

***

Он оказывается на другой стороне озера и знать не знает, как туда попал. Рядом шумит водопад, обдавая чешую мелкими капельками брызг. Над водой стелется прохладный туман. Кроули некоторое время ломает голову, чтобы понять, что вообще произошло. Реальность бьет его обухом по голове, когда он понимает, что же случилось. Вот дерьмо! Вот черт! Азирафаэль! Черной молнией змей кидается в воды озера, плывет на другую сторону, рассекая озерную гладь, торопится обратно изо всех сил. От волнистого тела по воде пробегает рябь. Холод притупляет нестерпимое воспоминание, немного затягивает глубокую душевную рану, очищает разум и подавляет мысли об огне и боли, оставляя после себя лишь глубокое беспокойство за брошенного ангела и чувство вины перед ним. Как вообще могло прийти в голову оставить его одного в такой момент? Он пулей несется на берег и торопливо проскальзывает в приоткрытую дверь. — Азирафаэль!.. Он останавливается, осматривая сцену перед собой. Ангел... лежит на полу! Он свернулся калачиком, его плечи дрожат!.. О нет. Дурак. Дурак. Дурак. Энтони Джей Кроули, ты дурак, и ты это знаешь. Ты облажался, ты все испортил. Ты — пустое место. Посмотри на него. Это все твоя вина. Ты сволочь и эгоист. — Азирафаэль? Ангел, ты не ушибся? Азирафаэль, ответь, пожалуйста... Услыхав знакомый шипящий голос, Азирафаэль всхлипывает еще сильнее, но заставляет себя остановиться. Он давит в себе горький всхлип, торопливо пробуя успокоиться и сделать вид, что все в порядке. Он еще не научился притворяться как следует: ему удается отрицательно покачать головой, но голос срывается в рыдание, а пронзительная печаль слишком открыто читается на лице. Нет-нет-нет-нет-нет... Не надо так, ангел. Не прячь себя, не скрывайся передо мной... Не притворяйся, что все хорошо, если сердце разбито, если тебе больно и нужно помочь. Ты слишком долго терпел, слишком привык прятать чувства в себе... Ангел и демон смотрят друг на друга и говорят одновременно: — Ангел, прости... — Демон, я не хотел... Кроули поспешно сворачивается в шуршащий нервный черный клубок. — Нет-нет, ангел, не извиняйся, умоляю тебя, прош-ш-шу! — говорит он. — Это не из-за тебя. Это все я виноват. Пожалуйста, посмотри на меня, Азирафаэль. Ты не сделал ничего плохого. Азирафаэль действительно смотрит на него, поднимая глаза через силу. Черт. Это был не приказ, ангел!.. Не считай мои слова приказом, пожалуйста... Как же глупо вышло... — Успокойся, пожалуйста, — он пытается уговорить ангела перестать. — У нас все нормально, ведь так? Давай я подниму тебя? Помогу подняться в постель, да? У Азирафаэля дрожат губы, он пытается сморгнуть слезы, но они катятся по щекам. — Н-нет... Не все... и ненормально. Я в-вижу это... Блин. Ну зачем, ну почему ты у меня такой проницательный?.. Змей подползает ближе, избегая смотреть на шрам на груди ангела. Помедлив, тянется мордой к ангельскому лицу, высматривая малейший признак беспокойства или недоверия, но, похоже, ангел не возражает и ждет его прикосновения. Азирафаэль склоняется к нему, не сдерживая судорожных всхлипываний, Кроули слизывает его слезы раздвоенным языком — они на вкус словно свет умирающих звезд. — Ты ни в чем не виноват. Извини, мне надо было сказать иначе. Ты не сделал ничего плохого... Азирафаэль плачет еще горше, Кроули призывает носовой платок в клеточку и протягивает ему с помощью небольшого оккультного чуда: — Вытри нос,— говорит он. Азирафаэль вытирает. — Я... я сказал неправду!.. — на самодельный платок капают горькие слезы. — Я все-таки хотел ободрать ожог... О ангел. Вот что, по-твоему, ты сделал не так? О любимый мой... — Все в порядке, Азирафаэль. Поверь, это мелочь, из-за которой не стоит лить слезы. Не страшись говорить мне правду, но если ты все же решишь солгать, я не возражаю. Эй, ну, выше нос, я же демон! Любая ложь — это очень даже по мне. Я объясню, в каких случаях немножко вранья не повредит. Иногда тебе просто... м-м-м... не хочется объяснять все в подробностях, поэтому ты говоришь неправду, которую не нужно дополнительно объяснять. Если тебе так легче, так можно делать. Я полюбил тебя, когда ты умолчал о всей правде перед Всевышней. Разве можно сердиться на тебя за капельку лукавства? Азирафаэль пристально разглядывает его и раздрай в душе стихает. — Тогда что же тебя тревожит? — заботливо спрашивает он, и в его голосе звучит что-то очень уязвимое. Беспокойство в твоих глазах похоже на белое крыло, распростертое надо мной, чтобы защитить от первого дождя. Не зная, правильно ли ты поступаешь, ты все равно раскрыл его надо мной. Кроули приподнимает голову и слизывает своим вертким языком светлые дорожки слез с ангельского лица. — Пожалуйста, не спрашивай меня об этом. Я не хочу тебе лгать, — шепчет он. — И не могу ответить правду. Я очень хочу, чтобы ты знал, что ты тут ни при чем. Это я, только я во всем виноват... А теперь тебе нужно вернуться в кровать. Ты упал, потому что бросился за мной? — Я... Я заволновался. Тебя так долго не было... — честно говорит Азирафаэль. Сильные кольца обвивают его талию и поднимают ангела в положение сидя. Кроули чувствует, как по спине Азирафаэля пробегают мурашки. — Ты действительно не ушибся, когда упал? — терпеливо спрашивает он в третий раз. — Нет. Но тебе больно, а я не знаю почему. Ты не обязан рассказывать, если тебе не хочется, но я не хочу, чтобы ты тоже страдал. Раз ты не можешь сказать об этом напрямую, я хотел бы знать, каких тем мне следует избегать при разговорах. Ты обиделся из-за поцарапанной раны, которую мы так долго лечим? Я больше так не буду, обещаю... Похоже, будет трудновато отвлечь тебя от щекотливой темы, раз уж ты решил сосредоточиться только на ней одной... Боже, дай мне сил. — Все нормально. Я знаю, что зуду трудно сопротивляться, когда ожог чешется. Мне было бы спокойнее, если бы ты не царапал грудь, но лучше не обещай, я не уверен, что это не повторится. Насчет тем для разговора... Тут трудно сказать, чего следует избегать... не беспокойся обо всем этом и ни о чем не думай, ладно? И не пытайся бежать за мной следом, если вдруг мне снова придется оставить тебя одного. Я обязательно вернусь. Я всегда буду возвращаться, пока ты этого хочешь. Это уж точно. — Ладно, — устало говорит Азирафаэль, принимая его ответ. — Мне просто жаль, что я не могу вспомнить, что было раньше... — Не стоит. Не форсируй события. В конце концов, ты все вспомнишь, просто время еще не пришло. — Но почему? — Потому. Когда ты вспомнишь, какой я надоедливый, то не захочешь со мной дружить и выгонишь меня из дому. Азирафаэль смеется, но беспокойство в его глазах не исчезает. О ангел. Ты даже не помнишь меня, а я уже снова влюбляюсь в тебя. Но когда ты вспомнишь меня настоящего... будешь ли ты по-прежнему любить меня после всего, что я с тобой сделал?..

***

Иногда все идет неважно с самого начала, но заканчивается хорошо. Ангел спит. Он спит подолгу, как любой выздоравливающий больной, но уже может ненадолго встать с постели и даже немного прогуляться по берегу у воды. Кроули внимательно рассматривает спящего. Ангельский сон глубок, его ничто не потревожит, а, значит, у Кроули есть немного времени... Он выскальзывает из дома и змеится по тропинке. Когда они прибыли сюда, в Эдеме не было тропинок — это Кроули их протоптал. Он задается вопросом, как давно это было, и приходит к выводу, что понятия не имеет, потому что как-то незаметно сбился со счета. Лунный свет падает на дорожку, окрашивая ночь в оттенки серого. Острые змеиные глаза видят во тьме так же хорошо, как и при свете дня. Кроули уходит подальше. Подальше от дома, подальше от «демона», от своей змеиной сущности... подальше от Азирафаэля. Это горькая необходимость, но так нужно — слишком многое приходится скрывать, слишком многое подавлять. Он чувствует, что должен уйти и сделать передышку, хотя бы ненадолго. О ангел... Как неудачно, что ты застрял здесь с беспомощным спутником, превратившимся в дряхлую развалину, который постоянно живет в тревоге и не может взять себя в руки... Неумный, невзрослый, в постоянном нервном напряжении, опасающийся за твою память, которая может проснуться некстати. За новую паническую атаку или гребаный нервный срыв, который может перепугать тебя и все ухудшить... Я все-таки демон. Как это — бросить тебя, когда ты нуждаешься во мне, и чувствовать при этом облегчение? А вот так. Если любишь, должен разделять участь того, кого любишь. А я не разделяю... так не должно быть. Он останавливается у подножия утеса, нависающего над озером, и чутко прислушивается. Он выработал себе привычку следить за всем, что происходит вокруг. Ничего подозрительного Кроули не замечает — только ветер шелестит в кронах деревьев, да звонко плещется озерная вода, набегающая на берег. Он делает глубокий вдох и оборачивается человеком. Получается не сразу — на ужасное мгновение он застревает в промежуточной форме между двумя воплощениями. Так нельзя. Кроули мысленно отвешивает себе пинка. Он пробыл в змеином облике слишком долго, недавно даже начал ловить себя на мысли, что с обострившимся интересом думает о всяких пушистых тварях, на которых можно охотиться, глотать целиком, а потом спать целую неделю. Но в Эдеме нет ни кроликов, ни мышей, и он не может позволить себе спать целую неделю и оставить Азирафаэля одного, поэтому он направляется туда, где Азирафаэль не сможет его увидеть, и пытается изменить воплощение. Физические формы не поддаются и сопротивляются. Кроули, ты монстр. Кроули, ты чудовище. Наконец, что-то получается, и он обретает полюбившийся физический облик. Он выглядит как человек, худощавый, высокий, длинноногий. Рыжие волосы рассыпаются по плечам. Наконец, практически полностью удается избавиться от чешуи и вырастить все конечности в надлежащих пропорциях. Он вздыхает с облегчением. Ура. Получилось. Он делает несколько неуверенных шагов, пытаясь сохранить равновесие. С третьей попытки Кроули оступается и едва не летит на землю вверх тормашками, но четвертый и пятый шаги получаются лучше. Чтобы меньше походить на новорожденного жеребенка и больше на хладнокровного стильного демона, он в уме отдает приказ своей серой тунике стать покороче. Полностью оправившись после перевоплощения, Кроули опускается на колени у воды и умывается. Погружает в воду пальцы, касается дна, сгибает и разгибает их много раз. Забавно, но он до сих пор ощущает себя так, словно у него есть хвост — он ноет, это похоже на фантомную боль. Змеиный хвост гораздо хуже умеет выполнять те тонкие движения, которые Кроули заставлял его делать, он для них не предназначен. Приятно снова отрастить себе пальцы. Пальцы, которые когда-то ласкали белые перья. Пальцы, которые держали раскаленное докрасна клеймо. Кроули долго стоит и рассматривает заново воплощенные руки. Я сделал с тобой кое-что ужасное, ангел. Что-то настолько ужасное, что ты даже не помнишь. Я не могу смотреть тебе в глаза, не вспоминая о том, что я сделал. Глубоко внутри мне хочется, чтобы ты забыл и не вспоминал никогда. Променять 6000 лет нашей истории, всех общих воспоминаний на возможность перевернуть страшную страницу о пытках между Адом и Раем? Я не знаю, как правильно. Я не знаю, ангел... — Демон? Как испуганный ребенок, который делает что-то запретное, Кроули от неожиданности подлетает на несколько дюймов в воздух. Сердце колотится в горле; он пытается собраться с силами, чтобы снова сменить воплощение... Но уже слишком поздно. Пошатываясь от слабости, Азирафаэль стоит на берегу озера и наблюдает за ним. Азирафаэль его увидел. Кроули оказывается рядом с ангелом и бережно поддерживает его, прежде чем успевает всерьез подумать об этом. — О чем ты думал, когда шел сюда один? У тебя еще мало сил для таких переходов по ночному лесу! Ох, ангел, ты... Кроули не переменился, он остался в своей человеческой форме. Вот блядство. О нет. Пожалуйста, не надо, не сейчас. Ни в коем случае! Он пока не помнит! Нам нужно еще время... — Ты сердишься? Извини... — ангел клонится к Кроули и шепчет расстроенно. — Я беспокоился о тебе... В глазах ангела нет ни страха, ни узнавания. Такое чувство, что он вообще не заметил перемены. Кроули снова чувствует укол вины. — Тише, тише, все в порядке. Я же говорил тебе, что всегда вернусь обратно, помнишь? — Д-да... Прости меня, демон... Я неудачно..? Я помешал?.. Просто, я проснулся, а тебя дома не было, и... и... Значит, все еще демон. Ну, спасибо, что хотя бы не трубкозуб, но пока что и не «Кроули». Чудесно, то что нужно. Просто это немного дольше... — Нет-нет, все в порядке!.. — Кроули кладет ладонь на белые завитки волос, аккуратно придерживает ангела, чтобы тот не упал. Ощущает его тело в руках, всеми пальцами. Это так приятно! Все, решено — отныне он будет превращаться в змею без опаски забыть человеческий облик, потому что в памяти останутся восхитительные ощущения: здорово, когда у тебя есть руки и пальцы, которыми можно гладить ангела. Можно мне пообнимать тебя еще немножко? До тех пор, пока воспоминания не разлучат нас... Ангел тянется к нему в объятия. — Ты изумительный... Ты такой красивый... — Азирафаэль доверчиво кладет голову ему на плечо, утомленный долгой прогулкой. — Гораздо красивее меня... — Ты очень красивый. Вот просто — очень.

***

Некоторые моменты начинаются хорошо, но... Снаружи темно, огонь в камине отбрасывает теплые блики на стены — сегодня Кроули решил пойти дальше и устроить Азирафаэлю купание в настоящей теплой ванне. Пламя живого огня, на котором греется вода, наполняет комнату уютом, напоминая Кроули о каминах, которые они видели с ангелом и перед которыми сидели на протяжении тысячелетий. Костры, камины в пышных залах, очаги горожан, пламя на обломках разбомбленной церкви... Только не адский огонь. Цвет пламени в очаге более приглушенный, землистый; потрескивание поленьев совсем не похоже на голодный рев адского пламени. Перепутать их невозможно — нужно быть вообще полным идиотом, чтобы так думать. Кроули плотно сжимает губы, отгоняя от себя невеселые мысли. Он отлично научился не думать или думать специально о чем-то другом. Сейчас хороший момент, не хочется, чтобы он рухнул в никуда под тяжестью воспоминаний... Влажные кудри ангела вьются белыми колечками, мягко обвивают худые пальцы демона, пахнут мылом. Вчера на прогулке Кроули обнаружил у берега ручья мыльный корень и загорелся новой идеей. Вечером, всю ночь и утром следующего дня он мастерил большую деревянную ванну. Ванна была готова, вода нагрета, пар поднимался от воды с пузырьками и пеной как раз тогда, когда снаружи начало темнеть. Азирафаэлю ужасно понравилось купаться в теплой воде. Он с таким удовольствием сидел в ней и не спешил выбираться... Долгое мытье волос ему тоже понравилось, он нежился под руками Кроули, наслаждаясь прикосновениями, а Кроули сосредоточенно расчесывал ему волосы и массировал голову. Сам демон тоже получал море удовольствия — сделать ангелу приятно всевозможными способами превращалось в квест, наградой в котором становилась возможность касаться и осязать, подталкивая ангела попробовать всевозможные способы достижения удовольствия через новообретенное физическое тело. Это было приятно и весело, а самое главное — ангелу нравилось. Сатана преувеличил значимость Кроули в деле изобретения индустрии красоты. Идея ее создания, на самом деле, принадлежала не ему, он лишь провел и прочно укрепил в сознании людей мысль-триггер о том, что встречают по одежке и внешнему виду... поэтому, если хотите считаться успешным и достойным человеком, извольте выглядеть определенным образом. Дальше он перевел эту идею в плоскость бизнеса и придумал продавать товары для ухода за собой, которые смогут поиграть на вашем тщеславии и преобразить вас именно так, как и было заявлено: идеально, шаблонно и безупречно. А сама индустрия и многие ее новинки принадлежали людям. Кроули провел парочку исследований по этому вопросу, когда заявлял о своей новой разработке и писал отчеты в Ад. Некоторые идеи пришлись ему по душе, в особенности те из них, которые позволяли людям выглядеть так, как им хочется. Но вообще-то у красоты была и другая плоскость, более личная и простая. Ухаживать за кем-то, чтобы доставить удовольствие и сделать красивее, можно было не с тщеславием, а с простой заботой, любовью и уважением. Просто чтобы развлечься и отдохнуть. Азирафаэль откидывает голову назад и тихонько стонет от удовольствия. Кроули поражается, как тонко в нем отзывается трепет пальцев, приносящих тихую ласку вместо пыток. Он играет его кудрями, думая, что даже океана нежности не хватит, чтобы им обоим забыть ту нестерпимую боль, которую он причинил... К-Кроули... мне больно, больно, больно!.. Кроули, дорогой... я не могу!.. Не могу!.. А-а-а!.. Если любишь, отпусти! Убей меня, пощади!.. Пощади, не мучай!.. Не надо об этом. Лучше думать о шоколадках. Шоколад стал маленькой победой. Кроули долго думал, как же его приготовить без настоящего молока, и все-таки методом проб и ошибок вывел нужный рецепт. Поиграв с ингредиентами начинки, он научился лепить пралине (выяснилось, что его в Эдеме можно делать даже с арахисом и соленой карамелью) и целую кучу других конфет. Поэтому, когда он призывает для Азирафаэля пралине с соленой карамельной начинкой, конфета чудесным образом появляется из ниоткуда. — Закрой глаза, открой рот! — шепчет Кроули. Азирафаэль повинуется беспрекословно, доверчиво, даже не открывая глаз. Губы ангела смыкаются вокруг конфеты. — М-м-м, — одобрительно мурлычет он, поворачивая лакомство языком во рту и наслаждаясь восхитительным ярким вкусом тающего шоколада. Кроули жадно смотрит на своего ангела — у него сейчас и правда вид наркомана под кайфом. Этого бесценного выражения на лице ангела никогда не бывает достаточно. Кроули нужно все больше и больше. Но никакое количество концентрированного наслаждения не может стереть ужасные воспоминания. О Боже Всевышняя!.. Убей меня, Кроули!.. А-а-а!.. Если любишь меня, убей сейчас же!.. Отпусти, умоляю!.. Он снова принимается смывать мыльный раствор с белых волос. Пальцы даже не дрожат. Он очень хорошо научился загонять голос из прошлого в уголок подсознания, откуда он не сможет повлиять ни на что из того, что делает Кроули. Азирафаэль спокоен и расслаблен, он наслаждается изысканным вкусом. Его ангельская сущность еще не полностью оправилась от страшных ран, она не так сильна, как когда-то раньше. Она мерцает, разгорается, постепенно заполняет собой все физическое воплощение... Кроули призывает еще одно пралине, на этот раз с клубничной начинкой, и, прежде чем успевает угостить конфетой ангела, чувствует внезапное напряжение под пальцами. — Ангел? — тихо спрашивает он. — Что с тобой?.. Азирафаэль крупно вздрагивает всем телом. Открывает рот, но тут же захлопывает его так, что зубы клацают, подавляя крик. Ангел отчаянно зажмуривается изо всех сил, переносицу прорезает глубокая морщина. У Кроули перехватывает дыхание. Он не смеет больше ничего сказать, не смеет пошевелиться. Собранный, испуганный, растерянный Азирафаэль наконец-то медленно открывает глаза. — Кроули?.. — нерешительно спрашивает он. Но ему отвечают только хлопнувшая входная дверь и еще быстрое шуршание кончика змеиного хвоста, торопливо исчезающего во мраке ночи.